Возлюби ближнего своего

      Слова наслаивались на слова, голоса сливались во что-то единое и превосходное, устремляясь вверх, за пределы их старой обветшалой церкви — так казалось Гонилю.              Он пел, повторяя за другими, прибавляя к общему многоголосью свой уже сломавшийся, низковатый тембр. Высокие ноты никогда не давались ему, но сейчас это было неважно — поток, всегда ощущающийся особо ясно в такие моменты, захлестывал его сознание и утягивал всё выше, выше... Они все пели о разном, каждый о своём, но в то же время — несомненно, об одном и том же.              И это было поистине прекрасным, это было — чудом.              Приход наполнился обрывками фраз и людским гулом, когда воскресная служба подошла к концу. Отец отошёл от алтаря и негромко разговаривал с какой-то безутешной женщиной: плечи её дрожали, платок комкался в руках, темнея от соли слёз, на скуле запекался синяк. Возможно, её бил собственный муж или сын, или кто-то совершенно чужой, но они ничего не могли с этим поделать — Бог приказывал терпеливо сносить все испытания, и они сносили, лишь иногда проливая слёзы. Именно для этого здесь и был отец Гониля — священник в годах с седыми висками и разрастающейся залысиной на макушке. Их город был небольшим, но все здесь его любили, и Гониль мечтал стать когда-нибудь похожим на него.              Он отвёл взгляд от рыдающей женщины и подошёл к толпящимся у скамей прихожанам. Они вкладывали в его руки помятые листы с текстом молитвы сегодняшней службы. Гониля мимолётно касались грубые мозолистые пальцы стариков, похожие на наждачку, ссохшиеся — старух, потные, неловкие — детей и прыщавых подростков. Одни руки вскользь задели запястье Гониля, прошлись особым разрядом, и он вздрогнул, поднимая взгляд на человека перед собой. Конечно же, это был Джуён.              Джуён...              Из-за народу в маленькой церкви было душно, но Гониль знал, что щёки его запеклись и пылали вовсе не из-за жары. Сердце пропустило удар, щекотливое ощущение прошлось до самых ног. Джуён отдал ему текст молитвы и легко-лучезарно улыбнулся — он всегда улыбался так, что затмевал даже их южное раскалённое до красна солнце.              Гониль тяжело сглотнул: изо рта его рвались слова, но, когда первый мандраж прошёл, Джуён уже проталкивался сквозь людской поток к выходу. Сердце упало — так было правильно.              Так было — всегда.              Он чувствовал себя скулящей, побитой собакой, но мог только затолкать поглубже в глотку всё то, что уже долгое время рвалось наружу — его процветающие ядом чувства к другому парню.              Губы были сухими, искусанными. Гониль облизнул их снова, зная, что тем самым делает только хуже. С Джуёном было точно так же: как бы он не старался, взгляд всё равно цеплялся за его пшеничные, выгоревшие на солнце волосы, отросшие почти до плеч. Сердце каждый раз начинало ускорять свой ритм, трепетать в груди, пронзаться сотнями стрел.              Стоя у шаткого алтаря, отец всегда много вещал о любви. Он возвышал и боготворил это прекрасное чувство, сподвигающее на невероятные лишения и поступки ради других. Иисус тоже любил их всех и именно поэтому позволил распять себя на кресте. Он бы умер ещё сотни тысяч раз под раскалённом солнцем ради каждого из них, даже самого жалкого и нищего душой — Гониль считал это чудом человеческого великодушия.              Любовь казалась ему чем-то божественным по сути своей, но... Что бы сказал отец, узнай, что Гониль грязнил это неизъяснимо-прекрасное симпатией к другому парню? Как быстро Гониль оказался бы без денег и вещей на улице, опозоренный на весь город своим грехом? Как быстро его дом стал бы чужим, а родные — врагами?              «И возлюби ближнего своего...» — говорилось веками в священном писании.              Но тогда почему в его случае это никогда не срабатывало так, как надо? Почему выходило боком, копящейся тоской и сплошными несчастьями?              Кто-то в толпе случайно толкнул Гониля. Он сделал неловкий шаг вперёд, чтобы удержать равновесие, и чуть не уткнулся лицом в дряхлое тело старушки.              — Простите, — пробормотал он, морщась. В приходе было жарко, душно, солнце палило сквозь запылённые окна, лизало своими лучами скрипучие половицы, скамьи, испещрённые занозами. Вся неубранность, пыль, грязь вдруг подсветилась в лучах полуденного светила, обличая то место, где они молились Богу. Гонилю тотчас сделалось нехорошо.              Он оттянул ворот, липнущий к взмокшей шее. Жар исходил от его тела, он чувствовал себя перегревшимся керосиновым фонарём, раскалённым камнем в бескрайней пустыне. Джуёна уже давно не было, но лицо продолжало пылать. По вискам скатывались капли пота — солёные, собирающие мелкую пыль с его кожи. Они призрачно жгли, запекались на теле.              Людей было слишком много: они то тут, то там касались Гониля, проводили руками, липкими взглядами по нему. Смесь запахов дурманил голову. Горьковато-кислая примесь пота жгла обоняние, заставляла задыхаться. Запах ветхих, проеденных молью тряпок от старух, дрянного самогона — от мужчин. Маленькие дети пахли скисшим молоком и нетерпением, подростки — развратом и скукой. Неважно какой аромат исходил от каждого — все они нестерпимо воняли и трогали-трогали-трогали Гониля, передавая ему мято-грязные листы с молитвой. Желудок у него скрутило, скудный завтрак поднимался вверх по пищеводу, подступая к глотке и уже отдаваясь тошнотворной кислинкой на корне языка.              Наконец всё закончилось: Гониля отпихнули к алтарю, и он чуть не натолкнулся на отца, до сих пор беседующего со всхлипывающей женщиной.              — Гониль, ты уже всё? — растерянно спросил отец и забрал у него листы с молитвой. После напрягся: — Ты какой-то красный. Иди домой, с остальным я сам разберусь.              Гониль не стал выдавливать из себя каких-то слов и лишь кивнул, торопливо скользя за алтарь — там в задних комнатах был запасной выход сбоку от церкви.              Улица встретила его накалённым воздухом и горячим ветром. Даже так, это всё равно было лучше душного прихода с застоявшимся запахом пота внутри. Гониль любил их церковь, но только тогда, когда там оставался он один: пустые скамьи и тишина перед распятием — только это давало ему искреннюю веру в свою молитву, позволяло почувствовать себя услышанным. Скрип половиц, шелест страниц и нестройный гомон голосов — всё это было неискренне, постыдно и недостойно Бога.              Их приход редко когда пустовал. Гониль в желании уединения иногда навещал старую, заброшенную церковь на окраине. Когда-то там проповедовали баптисты, пока не отстроили себе новое местечко получше в соседнем городке. Теперь здание пустовало, ветшало и гнило день за днём. Приходить туда было опасно: деревянный пол, изъеденный муравьями, обваливался в некоторых местах, стёкла были побиты и осколки хрустели под подошвой, ржавые гвозди вывороченных досок торчали остриём вверх, поджидая неосторожного гостя.              Гониль всего этого не боялся: он так часто приходил в эту церковь, что знал, куда ступать было можно, а куда нельзя, знал, какая скамья выдержит и не покосится под его весом. Распятие на стене висело неровно, но это тоже не пугало. Да и как Гониля могло отталкивать то место, где он однажды встретил Джуёна?              Тот день был одним из плохих: всё валилось из рук, голова шла кругом, и Бог казался далёким как никогда. В отчаянном желании умиротворения он по привычке сбежал от домашних обязанностей в заброшенную церковь, сказав матери, что хочет немного прогуляться.              Неприятный зуд и душевное смятение не давали ни на чём сосредоточиться. Он отчаянно хотел разодрать кожу тупыми ногтями, сорвать её с себя как неуютное обличие. В нём сидело нечто, возможно, частичка дьявола или чёрта, запавшая от неосторожной мысли. Разломать рёбра, дорваться до нутра и выпотрошить всё безжалостно, словно скот на убой. Впустить все внутренности и оставить их вонять на жаре, собирать рой мух. Гониль не знал, что из этого могло помочь ему, поэтому, как всегда, бежал в приход — от себя и собственных помыслов.              Старая дверь была приоткрыта: ржавые петли совсем прохудились и грозились вот-вот отвалиться от проёма. Гониль бесшумно заскользнул внутрь, не касаясь ничего, дощатый пол под его ногами скрипнул. На самом краю взора мелькнуло какое-то движение. Гониль замер, почти не дыша. Он отчего-то вдруг подумал, что сейчас столкнётся со своим отцом и тот его строго отчитает за визит сюда — один из кошмаров наяву, где всё потаённое в его душе внезапно выворачивали наизнанку и являли всем свету, совсем ничего не оставляя лично для него самого. Мысли про эту церковь, приходы сюда и проведённые часы — это было неприкосновенным, чистым, только для Гониля и его Бога.              Не прошло и пары мгновений, как он понял, что страх столкнуться с отцом был пустым: тот сейчас отпевал тяжело больного старика на другом конце деревни. Расслабиться всё равно не удалось — столкновение с любым из местных не сулило ничего хорошего. Они могли всё рассказать семье Гониля, и тогда его маленькие прогулки оказались бы под запретом: нечего будущему священнику делать в таких местах.              Гониль напрягся и приготовился выбежать из церкви при первом же появлении незваного гостя, но, когда шевеление вновь возникло в первых рядах скрипучих скамей, он вдруг застыл, словно прикованный к месту. Гость встал и обернулся — Гониль узнал его сразу по выгоревшим на солнце волосам.              Это был Джуён.              Сердце внезапно ускорилось, забухало в груди, ком подступил к горлу, руки наполнились большей нервозностью. Пот начал выделяться под одеждой жгучей кислотой с резкой отдушиной.              — Гониль? — позвал Джуён и слабо улыбнулся.              Был вечер и закатное солнце ударялось косыми лучами прямо в окна по бокам, выложенные мозаикой. Свет преломлялся, окрашивался и падал ровно на фигуру Джуёна, застывшего перед алтарём. Волосы его горели, становились ещё более золотистыми, а черты лица — просветлёнными. Он был в белой холщовой рубашке, и солнечный свет отражался от неё каким-то неземным сиянием. Если бы Гониль был неверующим до этого момента, то уверовал бы тотчас. Единственное, чего не хватало Джуёну, чтобы быть посланником Божьим, спустившимся на землю — крыльев за спиной. Даже без них, Гониль уже готов был преклониться перед ним на колени, коснуться своим лбом мысков чужой обуви.              Эта зацикленность на Джуёне иногда пугала даже его самого. Она напоминала одержимость, а Гониль был примерным верующим и помнил одну из главных заповедей — не сотвори себе кумира и никакого изображения. Не поклоняйся им и не служи им... Но ведь Гониль никого не сотворял — Джуён сам появился в его жизни в таком виде, в котором он был всегда: божественном, почти святом. Рядом с Джуёном Гониль считал себя и даже своего отца низкими, бездуховными, падшими, что уж было говорить об остальных.              Крест за спиной Джуёна всё ещё был косым, склонённым в правый бок. Гонилю вдруг показалось, что так и должно было быть, что так — правильнее всего.              Джуён сделал к нему шаг, и он вздрогнул. В горле невыносимо пересохло.              — Не ожидал тебя здесь встретить, — выдавил из себя Гониль, потому что очевидно от него ждали ответа. В голове до сих пор царила полная неразбериха, он едва соображал.              Но Джуён вдруг улыбнулся — осторожно, самыми кончиками губ, и все заботы стали неважными, спутанные мысли испарились, уступая место полной, почти просветлённой пустоте.              — Я тебя тоже, — Джуён пожал плечами. — Хотя, если подумать, это церковь, а ты — будущий священник. Вроде бы всё сходится.              — Ты прав, — Гониль перешагнул дыру в полу, сквозь которую по ночам, наверное, выбирались крысы в поисках съестного. Они оказались совсем близко, чуть не столкнулись и дыхание от этого спёрло. Джуён пошатнулся, а потом ступил назад и присел на ближайшую скамью, отодвигаясь — безмолвное приглашение для Гониля. Тот опустился на скрипучие обшарпанные доски, которые чуть прогнулись под ним, и почувствовал себя неловко: их плечи почти касались. От Джуёна пахло зноем степей, недавно начавшимся цветением и едва уловимо потом: Гониль скосил взгляд и заметил поблёскивающие капельки на чужой шее, взмокший затылок и тонкие вьющиеся волосы у ушей. Это было человечно и обыденно для такого дня, когда температура зашкаливала, влажность в преддверии грозы поднималась, и дышать становилось невозможно — на земле разверзался самый настоящий Ад.              С одежды Гониля тоже можно было выжимать пот, он ощущал как мокрая ткань неприятно липла к спине, животу, рукам, как солёные капли щекотливо стекали по его вискам, шее, но всё это было отвратительно, а вот Джуён — нет. Если бы Гонилю было позволено, он бы тут же припал к чужой шее, чтобы ощутить эти дорожки пота, которые придавали ангельскому образу Джуёна свой шарм и уязвимость, доказывали, что он человек и его тоже можно коснуться.              Однако, несмотря на все мысли, Гониль дотрагивался до чужой плоти лишь случайно и во снах. Большее он бы никогда себе не позволил, ведь это означало придаться греху, пасть перед давним искушением. И что бы тогда сказал отец?              Гониль слабо качнул головой, отгоняя неприятные мысли, от которых в жилах стыла кровь. Все его страхи начинались со слов «А что, если отец узнает?..», и развивать их не стоило, Гонилю и без того часто мерещилось, что вся семья читает его мысли, и за совместным ужином он не позволял размышлениям завести себя куда-то далеко от родного дома или их церкви.              Затянувшееся молчание прервал Джуён. Он подёрнул рукав своей рубашки и вдруг сказал:              — Мне здесь иногда нравится больше, чем в нашей церкви.              Гониль проморгался и с лёгким удивлением уставился на него:              — Правда? — он понимал, что речь шла про церковь, которой заведовал его отец.              — Ага, — Джуён кивнул, и одна из светлых прядей выскользнула из-за плеча, начав щекотать ключицы. — Только это секрет, — улыбка тронула бледные губы. Они были сухими из-за невыносимой жары и своим видом требовали влаги — Гониль очень хотел смочить их слюной и поцелуем, но запер это низкое желание в кончиках подрагивающих пальцев.              Надо было что-то сказать, как-то поддержать диалог, но в присутствии Джуёна голова была либо слишком пуста, либо переполнена роем беспокойных мыслей. Гониль закусил нижнюю губу и откашлялся:              — Я тоже, на самом деле, люблю это место больше. Здесь так тихо и спокойно. Наш приход мне нравится, но там редко удаётся побыть одному. Тут же только ты один и…              — Бог, — закончил его мысль Джуён. — Мне тоже так кажется.              Гониль кивнул. Вдруг до него наконец дошла одна простая истина:              — Я тебя прервал, когда пришёл сюда? Прости, — и ему было искренне жаль. Вполне возможно, что он нарушил нечто важное и личное, какое-то таинство: Джуён мог, как просто сидеть здесь и наслаждаться полным одиночеством, так и изливать самые потаённые уголки своей души Богу. Вторжение Гониля в такой момент было, несомненно, варварским и почти оскорбительным — ему нужно было поскорее уходить отсюда.              Джуён, заслышав его сбивчивые звенящие извинения, замотал головой:              — Нет, всё в порядке, я уже хотел уходить. Просто слушал пение птиц, овсянки сплели здесь на балках гнездо, — он указал наверх к потолку, и Гонилю пришлось задрать голову, прищуриваясь. Целую минуту он безуспешно разглядывал старые обветшалые балки из дерева, пока сквозь разбитое витражное окна внутрь не юркнуло что-то цветастое. Гониль проследил мельтешение взглядом и наконец увидел гнездо: небольшое скопление, веток, грязи и чего-то ещё. Из него выглядывали птенцы, послышался их писк, но ничего не было видно, кроме раскрытых голодных клювов. Жёлтенькая птичка овсянки зацепилась за край гнезда, кормя своих птенцов: она вкладывала в их широкие глотки извивающихся червей и жучков, а птенцы всё продолжали истошно пищать. Наконец овсянка улетела за новой добычей и все звуки смолкли.              Джуён тихо встал со скамьи:              — Мне пора, дед просил помочь ему с чем-то.              — Конечно, — Гониль подавил в себе желание коснуться чужой кожи и попросить остаться; ногти впились в мягкую плоть ладоней. — Я всё понимаю. Пока.              — Пока, — Джуён перешагнул пропасть в полу и почти бесшумно зашагал по проходу, подобно призраку. Только скрип двери в дальнем конце возвести о том, что в старой церкви Гониль остался один. У него вдруг ясно разрослось в душе чувство, что с уходом Джуёна всё божественное тоже покинуло эту церковь в след за ним. Разбитые витражи, старый алтарь с обшарпанными стенами до сих пор хранили своё обаяние, но теперь оно как будто стало глуше. Солнечные лучи больше не казались божественным проведением, а тишина стала глуха к молитвам, словно Бог отвлёкся, занятый другими делами.              Занятый Джуёном.              Гониль вздохнул и закрыл глаза, пытаясь раскрыть священной пустоте свой разум и душу, но ничего не получалось. Перед взором, словно на обратной стороне век, стояла картина того, как маленькая овсянка вновь и вновь подлетала к гнезду, в надежде накормить своих птенцов, но те всё продолжали душераздирающе пищать и писк этот с каждой секундой нагнетал, становился громче, просверливая дыру в голове. Всполохи жёлтого, красного, синего, перемежающиеся белыми обшарпанными стенами. Пойманных склизких червей овсянка запихивала глубоко в глотки своих детей, как будто старалась заткнуть их и прекратить этот невыносимый звук, но ничего не получалось.              Мысли Гониля плавно, как и всегда, вернулись к Джуёну: все путанные дороги его размышлений рано или поздно приводили к этой точке. Писк наконец перестал захлёбываться в ушах, на смену ему пришло полное спокойствие и умиротворение. Мышцы расслабились, ногти перестали оставлять красные полумесяцы на коже и жар отхлынул от тела –              голова Гониля наполнилась тёмными, грешными мыслями о Джуёна в доме Божьем, и он ничего не мог с собой поделать, полностью отдаваясь своим чувствам.       

***

      Время подходило к вечеру, когда Гониль наконец решил вернуться домой. Отец, скорее всего, будет недоволен его длительной задержкой и непременно строго спросит, где он пропадал. Но ответ уже был на самой поверхности. Спектакль этот разыгрывался ни раз и не два: Гониль смиренно потупит взгляд в пол, признавая свою вину, а потом скажет, что гулял по городу и навещал каких-нибудь несчастных загнивающих старушек — таких здесь было полно, и все они по странному стечению обстоятельств питали необъяснимую слабость к Гонилю. Их подкупала его податливо-вежливая натура и готовность выслушивать бесконечные старческие бредни, когда одна история переплеталась с другой, события путались, года и действующие лица менялись сами собой. В их тухнущих извилинах после очередного десятка будто бы поселялся червь, проедающий в голове свой лабиринт, и именно поэтому многие воспоминания имели значительные пробелы.              В действительности Гониль перестал выслушивать пожилых прихожан ещё в подростковом возрасте: он только делал сосредоточенный вид и подолгу мог стоять рядом, лишь иногда сменяя бездействие кивком или лёгким движением плечей. Голова его в это время полнилось рутиной, домом, семьёй, но чаще всего именно Джуёном — объектом страстных мечт последние несколько лет.              Он возжелал Джуёна с тех самых пор, как увидел его четырнадцатилетним: детская припухлость начала стремительно покидать его, черты лица заострились, стали грубоватыми и изящными одновременно. За лето он резко вытянулся, вся мягкость ушла, руки и ноги стали напоминать спички — Джуён окончательно сформировался в худого, немного неуклюжего подростка с лёгким намёком на незначительные перекатывающиеся под кожей мышцы. Весь его образ оставлял хрупкое, гибкое и чувственное послевкусие. Гонилю было семнадцать в то время, и этот лик терзал его нещадно. Он уже начал работать на благо семьи и постепенно готовиться к своей будущей роли священника, но всё его тело и мысли восставали. Отец часто напоминал Гонилю о том, что он не должен поддаваться грешным искушениям, как другие люди в его возрасте. Родители боялись, что он увлечётся цветущей женской красотой и нарушит заповеди. По правилам их церкви Гониль мог женится до рукоположения, как это сделал его отец, но всё это было неважно: его не влекло ни к кому так же сильно, как к Джуёну. И это было даже хуже всех опасений родных.              Поначалу Гониль путал эти чувства с братской любовью, заботой о младших — у него самого уже был маленький брат, и он иногда задумывался, каким будет Мёнхо в свои четырнадцать, когда подрастёт. Это неведение продолжалось длительное время, и Гониль провёл много дней в небольшом доме на окраине, который принадлежал семье Ли. Отца Джуёна никто никогда не видел, а мать его умерла при родах. Воспитание Джуёна с самых ранних лет перешло в руки его деда — закостенелого старика с молчаливым, сдержанным характером. Несмотря на внешнюю неприветливость, во внуке он души не чаял, и Гониль быстро в этом убедился, пока помогал им с небольшой плантацией кукурузы в тот год. Ему платили частью урожая, но Гониль был готов работать и за бесплатно — его волновала лишь возможность близости с Джуёном. Он до сих пор лелеял в памяти те дни, когда они собирали созревшие початки под раскалённым солнцем и загар ложился на худые плечи Джуёна, пот скапливался на шее, ключицах и спине, а взмокшие волосы вились и выгорали в раскалённых лучах. Джуён стеснялся Гониля и часто прятал своё лицо под полями ветхой соломенной шляпы, которая откидывала тень до кончика носа. Они молча рвали со стеблей кукурузу, а когда эта монотонная работа в зное дня становилась невыносимой, позволяли себе передохнуть в тени веранды, пока старик отсутствовал. Кто-то из них ненароком вспоминал про намороженнный лёд на дальней полке морозильника, и вот они уже с удовольствием рассасывали на пересохших от жары языках кусочки льда.              В то время Гониль часто возвращался домой ближе к закату уставший и голодный до обморока. Родители были рады, что он не слонялся без дела, поэтому ничего не говорили против такой работы. Лето, когда ему исполнилось семнадцать, запомнилось ощущениями — жгуче-красным ожогам на руках и плечах, которые горели огнём, словно его окатывали кипящей водой каждую секунду. Запомнилось чувствами — невыносимым желанием коснуться Джуёна, сжать его в своих объятиях, уткнуться носом в висок, под челюсть, в ямочку между ключиц. Они часто нечаянно соприкасались во время работы, но этого всегда было мало.              Самым любимым воспоминанием Гониля, которое он бесчисленное количество раз вновь и вновь воспроизводил в своём лихорадочном сознании перед сном, было то, как в особенно жаркий день они отправились к ближайшей реке, чтобы остыть и смыть с кожи пыль со зноем. Дед тогда уехал в соседний городок на рынок продавать первый урожай и должен был вернуться не раньше заката. Они сделали перерыв, и Джуён, уже привыкший к Гонилю, всё жаловался на сухой горячий ветер и кипящую в венах кровь. Гониль сидел какое-то время молча, слушая его нытьё, а потому вдруг предложил искупаться. Ветхий дом семьи Ли находился на окраине и совсем недалеко отсюда протекала узкая мутная река, в которой летом резвились все дети с ближайшей окрестности. Взрослые этого не одобряли и предостерегали своих отпрысков, но те в тайне всё равно бегали на покатый спуск к воде, скрытый разросшимся за последние года лесом. Гониль очень хорошо знал какой ласково холодной и освежающей была вода из-за тени, отбрасываемой широкими кронами деревьев, и сама мысль об этом неуклонно манила его сейчас.              Джуёна же это предложение заставило насторожиться:              — Я слышал, что там водятся аллигаторы, мне дед говорил, — сказал он, хлопая глазами.              Гониль хмыкнул, сжимая между зубов травинку. Та дала сок, который сладостью заскользил по языку в пересохшую глотку.              — Ты его больше слушай, он тебе всё сказки рассказывает, как ребёнку. Знаешь сколько там народу купается в такие дни? — спросил Гониль и дождался чужого осторожного кивка. — Если бы там водились аллигаторы, кого-нибудь бы уже утащили и весь город стоял бы на ушах. Так что никаких аллигаторов там нет, это всё запугивания взрослых, чтобы малышня туда не совалась. Но ты ведь уже не ребёнок, — он внимательно посмотрел на Джуёна. Тот нервно закусил побледневшую нижнюю губу, а потом всё-таки кивнул. Гониль с довольным вздохом поднялся. — Вот увидишь, вода там просто молоко. Тем более, я с тобой, так что с нами ничего не случиться, не переживай так, дед об этом точно не узнает.              Джуён ещё колебался, но последние слова Гониля окончательно уломали его нерешительность, и он поднялся следом. Они пересекли поле кукурузы, а затем, оглядываясь и убеждаясь, что на них никто не обращает внимание, заскользили по окраине и быстро нырнули в начинающуюся поросль леса. Ветви деревьев плотно сомкнулись над их головами, стало душно, ветер совсем не проникал вглубь в самую чащу. Джуён всё опасливо озирался, мотая головой из стороны в сторону и неловко следуя за уверенной фигурой Гониля. Он часто спотыкался об какую-нибудь ветку или камень, почти не смотря под ноги и лишь старался не потерять чужую спину из виду. Дорога совсем не запоминалась, всё казалось одинаковым, и если бы Джуён вдруг потерялся, то вряд ли бы вышел отсюда самостоятельно.              Над их головами свирелью занимались какие-то птицы, сливаясь с корой деревьев своим невзрачным оперением, в раскидистых кустах иногда кто-то мелькал, шурша, сорная трава цеплялась за их голые загорелые ноги. Один раз Джуён чуть не встал на лягушку, сливающуюся с травяным покровом и мхом, и вскрикнул — Гониль с беспокойством на него обернулся, а после, поняв, в чём дело, коротко рассмеялся. У Джуёна потеплели и налились обличающе красным уши. Он восхищался Гонилем: его годами, взрослым бесстрашием, силой в тренированном долгой работой под раскалённым солнцем теле. Семью Гониля все в их городке уважали и считали самой приличной — никто никогда не слышал ссор из их дома и напасть развращения и выпивки была далека от них. Хоть Джуён этого никогда и не говорил, но его распирала гордость каждый раз от осознания того, что Гониль помогал на поле и общался с ним почти на равных, не задирая нос, как это делали остальные подростки на пару лет старше.              Спустя несколько минут, когда влага облепила их со всех сторон, стекая потом и заставляя задыхаться, они наконец-то вышли к началу берега. Он был диким и сквозь сероватый песок прорастали травы, а у каймы воды виднелись тонкие высокие стебли рогоза. Здесь было удивительно пустынно, особенно в такой жаркий день. Джуён подошёл ближе, опасливым взглядом смерил мутноватую воду реки, а потом посмотрел на Гониля:              — А где все?              Тот улыбнулся одним уголком губ:              — Про этот проход к берегу знаю только я. Остальные обычно купаются ниже по течению не так далеко отсюда, но там сейчас, наверно, как в лягушатнике: ту протоптанную дорожку знают все. Вот, тише, — Гониль замолк, вслушиваясь. Джуён тоже поспешил напрячь слух.              Поначалу он не улавливал ничего, кроме какой-то затаённой тишины. В неё естественными звуками вливалась жизнь леса и водоёма: далёкое пение птиц, шуршание ветвей и листвы, редкое плескание воды о берег. Наконец стало слишком тихо, и Джуён услышал это — отдалённые, глухие голоса и весёлые вскрики. Где-то слева плескались дети, радостно визжа и разрывая в клочья своим присутствием умиротворение леса. Наверняка они распугивали всех рыб и птиц на ближайший километр вокруг своим ребячеством. Плечи Джуёна расслабились. Он подумал, что тут и вправду никто не стал бы купаться, будь рассказы про аллигаторов правдой — дед его просто запугивал.              — Видишь, я был прав, — Гониль казался довольным. Он сделал ещё один шаг к воде и скинул на траву обувь. Затем начал стягивать с себя остальную одежду, пока не остался в одних трусах. Джуён, поглядывающий на него украдкой, встрепенулся и тоже принялся торопливо раздеваться. Он чувствовал зарождающуюся внутри птицу смущения, которая билась о внутренности и щекотливо трепетала крыльями. Ему снова стало обжигающе жарко, испарина скопилась на висках.              Джуён хоть и сильно вырос за последние несколько месяцев, но всё равно был ниже Гониля на полголовы. Его смущало, как сильно разнились их тела: каким он был худым с торчащими костями, и каким Гониль — его тело уже полноценно сформировалось с покатыми мышцами, в которых была заключена большая сила. Лёгкая прослойка жира мягко очерчивала все острые углы, сглаживая их до приятного здорового вида. Джуёна, напротив, не прекращали дразнить за щуплую фигуру, а за начавшие отрастать волосы называли девчонкой.              Гониль повернулся к нему и задержал взгляд на его теле. Прошла секунда-другая, Джуён напрягся. Он уже ожидал насмешки, обидного поддразнивания или оскорбления, но ничего не произошло. Гониль моргнул и слабо улыбнулся, кивнув в сторону реки:              — Я думаю, надо раздеться… Полностью. В мокром потом неприятно будет ходить, — Гониль повёл плечом. Джуён сначала не понял, о чём тот говорил, а затем запоздалая волна осознания накрыла его. Кровь тут же прилила к лицу, ему захотелось приложить что-то холодное к щекам, лишь бы скрыть предательский румянец, но повсюду пышел лишь зной. Опомнившись, он запоздало кивнул, и проследив взглядом, как большие пальцы Гониля зацепились за пояс его нижнего белья, тут же отвернулся и принялся обнажаться полностью. Оставшись голым, Джуён поспешил залезть в воду, уже не задумываясь об аллигаторах и других возможных обитателях реки. Гониль хихикнул, но без насмешки или попытки его задеть, и ступил в воду следом.              Сначала Джуён резко выдохнул. Дно было мягким, илистым, ноги щекотали и обвивали шероховатые водоросли, которые хотелось поскорее скинуть с себя. Потревоженный ил поднялся со дна, и вода стала ещё более мутной. Джуён поспешил отплыть на середину реки, где бы водоросли точно не смогли его достать, и наконец расслабился. Гониль оказался прав: вода, освежающая зудящую от пота и жара кожу, была спасением и настоящим раем посреди удушливого дня. Это было в разы лучше льда из холодильника и даже мороженного — редкого лакомства, которое дед иногда покупал в соседнем городе.              Джуён, не скрывая удовольствия, проплыл несколько раз от одного берега до другого, позволяя телу полностью остыть в прохладной реке. Вдруг что-то скользкое задело его ступню, и он испуганно взвизгнул, подплывая к Гонилю. Это точно не могли быть водоросли, не на такой глубине.              — Здесь что, водятся рыбы? — спросил он, силясь разглядеть в зеленоватой воде движущиеся тени.              — Конечно, — Гониль усмехнулся. — Но они ведь тебя не съедят, пираньи тут не водятся.              — Ты так думаешь? — с подозрением уточнил Джуён, и его снова что-то коснулось. Он с трудом подавил крик.              — Ну… — чужое выражение лица сделалось задумчивым. — Этого я не знаю наверняка, может какие-то и завелись.              Сердце Джуёна стремительно ушло в пятки. Он побледнел и начал нервно грести к берегу. Почти достигнув его, он всё же обернулся и заметил, что Гониль оставался на прежнем месте и, казалось, едва сдерживал смех. Джуён понял, что его обманули.              — Ты! — он загорелся смущением и обидой одновременной. Вернувшись назад, он возмущённо ударил по воде со всей силы: поднялись тяжёлые брызги, которые крупными каплями окатили Гониля, вымочив его волосы насквозь.              Джуёна вдруг пронзил испуг: старшие ребята никогда не позволяли шутить над ними в ответ, быстро свирепели по мелочам и могли очень страшно и без промедлений выместить всю свою злобу на обидчике. Ему ни раз приходилось наблюдать подобные сцены и даже становиться их участником — синяки потом сходили неделями.              Он совершенно не знал, чего ожидать от Гониля и по наитию приготовился к неприятной расправе, вымещению клокочущей ярости, однако единственное, что он ощутил — ответный всплеск воды прямо ему в лицо. Гониль смеялся, пока Джуён отфыркивался и откидывал намокшие волосы назад, и это виделось чудом. Джуёну стало стыдно за свои пугливые напрасные мысли: Гониль ещё ни разу не причинял ему боли, не выказывал плохого настроения и мог лишь пошутить, но от шуток его сердце не сжималось так болезненно, обливаясь кровью. Джуён заулыбался и бултыхаться в воде, создавая как можно больше брызг. На смену усталости и перегреву пришли прохлада, зудящее желание завязать игривую драку. Над рекой раздались их смех и вскрики, рыбы испуганно попрятались, а птицы осторожно наблюдали за происходящим с ветвей деревьев.              Джуён не знал, сколько времени они вот так резвились в воде: минуты, проведённые за весельем, быстро утекали сквозь пальцы, полуденное солнце перевалило самую высокую точку и медленно покатилось вниз, предвещая наступающий вечер и окрашивая всё в тёплые цвета. Мышцы стали наливаться усталостью, тело окончательно остыло, а желудок поджался в первых намёках голода. Джуён выдохнул и замер, наслаждаясь наступившей тишиной. Мимо него с глухим жужжанием пролетела стрекоза, поблескивая своим голубоватым боком. Она приземлилась на покачивающийся от лёгкого ветерка рогоз, а когда Джуён подплыл к ней ближе, чтобы рассмотреть, вновь взмыла в воздух.              В замершем молчании наконец-то раздался голос Гониля — немного усталый, но довольный:              — Кажется, нам пора возвращаться, — заметил он и вновь взглянул на раскалённый шар солнца, прячущийся где-то за ветвями деревьев.              — Да, пошли, — Джуён вдруг вспомнил про работу на поле, которую они бросили незавершённой, наверное, час назад, и испуганно подумал, что они могут не успеть закончить до приезда деда.              Разгребая руками воду, он вместе с Гонилем направился к берегу. Когда ноги его стали доставать до дна, Джуён перестал плыть и начал просто шаг за шагом выбираться на сушу, преодолевая сопротивление воды.              — Подожди, — Гониль внезапно коснулся его запястья, прося остановиться. Река плескалась у колен Джуёна, волна неловкости вновь начала медленно бурлить в нём, чуть притупленная усталостью, но он всё равно подчинился, замирая и оборачиваясь.              Гониль стоял рядом с ним, почти слишком близко. Джуёну пришлось напрячься, чтобы задрать голову и смотреть прямо в чужие глаза. Опустить взгляд ниже означало бы неминуемо красные уши и чувство стыда. Они оба молчали, а вода дрожала у их ног. Тело постепенно начало обсыхать из-за сухого горячего ветерка.              Джуён не выдержал первым:              — Что такое?.. — хотел было спросить он, но вопрос оборвался на середине, когда Гониль сдвинулся с места: сделал ещё полшага вперёд, а потом заключил Джуёна в объятия, сгорбившись и устроив подбородок на его узком плече.              Джуён задохнулся. Волна ощущений захлестнула его: он чувствовал тепло чужих рук на своей спине, какие они были холодные и мокрые от воды. Чувствовал, как грудь Гониля касалась его впалой груди и ключиц, как она вздымалась от вздохов и опускалась от выдохов. Тепло и влага — они были оглушающими, почти обличительными. Джуён старался не думать о том, что было ниже их животов и выше коленей. Он был в вакууме, ошеломляющей тишине, нарушаемой только волнительным буханьем его сердца под рёбрами. Джуён был уверен — Гониль тоже это ощущал своей кожей и мышцами.              Всё его естество трепетало, как пойманная птица, загнанная в клетку. Джуён молился Богу, чтобы ничто не выдавало его смятения, однако тело напрягалось и едва заметно подрагивало от усилий оставаться неподвижным. Голос наконец-то вернулся к нему дрожащими, расстроенными звуками, и Джуён открыл рот, силясь, чтобы буквы складывались в слова, язык поднимался и опадал, голосовые связки звенели:              — Что-то случилось?..              Молчание, последовавшее за вопросом, растягивалось в секунду, две, десять… Гониль вдруг зашевелился и медленно отстранился, заглядывая Джуёну в глаза. Руки его всё ещё непривычным весом оседали на плечах.              — Я люблю тебя, — сказал Гониль, и в голосе его не было шутки. Джуён замер, не дыша, всё неровно подскочило в груди. — Ты напоминаешь мне Мёнхо, моего младшего брата.              — Д-да? — Джуён запнулся. Его окатывало какими-то странными, сложными чувствами, неведомыми до этого момента. Облегчением? Огорчением? Растерянностью? — Сколько ему? — спросил он, лишь бы что-то сказать.              — Шесть. Шесть лет, — Гониль шумно выдохнул и отступил. Он отвернулся, направляясь к берегу, и последнее тепло чужого тела окончательно покинуло Джуёна. — Прости. Давай поторопимся, иначе точно не успеем к закату.              Джуён простоял с мгновение на том же месте, осознавая на коже послевкусие касаний. Они ещё никогда не был так близок с кем-либо, помимо деда, да и тот с возрастом перестал обнимать его так ласково и с любовью — он считал, что Джуён вырос и больше не нуждался в телячьих нежностях, иначе рисковал превратиться в «тряпку». Джуён понимал деда, но всё равно иногда тосковал по их прошлой близости, которая теперь канула в лету. Он чувствовал себя брошенным на произвол судьбы, одиноким. Рядом мелькали лишь тени взрослых, жестоких подростков, насмехающихся сверстников и… Гониля. Гониль был единственным, кому Джуён мог довериться по-настоящему, но то, что произошло всего минуту назад, напугало его и оставило в полном смятении.              Песок неприятно лип к мокрым ступням Джуёна, когда он вышел на берег, трава колола голые ноги. Солнце уже клонилось к закату, тени вытягивались, становились длиннее, но зной и сухой обжигающий ветер никуда не спешили уходить. Тело быстро обсохло, и Джуён спешно накинул вещи, обуваться, однако не стал — взял обувь в руки и пошёл вместе с ней, ожидая, когда песок сам окончательно стряхнётся с ног.              Гониль вновь вёл его по поросли леса, где царила невыносимая влажность. Плоть ещё хранила остаток речной прохлады, но он испарялся с каждым шагом. Шея вновь взмокла, в подмышках неприятно защипало от пота. С отросших волос на спину стекала влага, марая одежду. Джуёна больше не волновали птицы и деревья вокруг, новая захватывающая местность — он был полностью погружён в свои мысли о произошедшем. Гониль молчал, и тишина между ними сохранялась нетронутой.              Когда они наконец выбрались из леса, Джуён попросил минуту, чтобы стряхнуть высохший песок с ног и обуться. Они вновь заскользили по улицам, пока не вернулись к плантации и не принялись за прежнюю работу, сохраняя молчание, как нечто хрупкое и ценное. К закату они едва успели закончить нужный объём работы. С приездом деда Гониль торопливо засобирался домой, хотя раньше неизменно задерживался, чтобы поболтать и чуть перевести дыхание после тяжёлого дня. В этот же раз, только заметив морщинистое лицо, Гониль встал с крыльца, где сидел рядом с Джуёном, попрощался со стариком и сказал, что ему уже пора домой.              Джуён почувствовал неладное и тоже поднялся на ноги. Он замер и с затаённой тревогой смотрел, как Гониль собрался, подхватил свою потрёпанную холщовую сумку через плечо, прошёл через всё кукурузное поле и скрылся за шаткой калиткой, даже не обернувшись и не попрощавшись с самим Джуёном. Было что-то в этом кричаще неправильное, грубое, словно плевок в лицо.              Дед тоже заметил эту перемену и хмыкнул, оперевшись на столб плечом:              — Кажется, ему надоело с тобой возиться.              Чужие слова кольнули сердце. Джуён не мог в это поверить, не мог даже представить, что такое случится однажды. Он сглотнул ком в горле и проморгался — глаза щипало подступающими слезами, которых никак нельзя было показывать при старике.              Закат зажёгся кровавым заревом на горизонте, перерезая небосводу глотку. Тени сгустились, стали чернильными и непроглядными, а последние догорающие лучи окрашивали силуэты в тёпло-алый. Джуён пробежал через всё поле, чувствуя, как его хлещут початки и стебли кукурузы, как царапают кожу в открытых местах. Он добежал до калитки и остановился, переводя дыхание: отсюда ещё было видно, как фигура Гониля удалялась, следуя вниз по улице. Очертания его с каждым шагом смазывали, теряли чёткость, становясь лишь обобщёнными пятнами на фоне окружения, а у Джуёна… у Джуёна разбивалось сердце. Он ощущал, что с каждой секундой трескается, раскалывается на кусочки. Душа ныла, но никак нельзя было понять почему. Гониль ведь уже сотни вечеров уходил точно также после работы на поле к себе домой, и каждое утро возвращался, чтобы начать всё сначала. Он был как солнце, исчезая лишь на часы тьмы, но в эти мгновения, наблюдая, как чужой силуэт медленно скрывается из виду, Джуён почему-то был уверен, что завтрашний день больше не будет таким, как прежде. Солнце больше не встанет, выходя из-за крыш далёких домов, и наступит вечное затмение, а виной всему будет именно Джуён.              Он чётко осознавал это, потому, глотая слёзы, молча оплакивал ушедшее светило, но как бы не силился, всё не мог понять –              Что он, в конце концов, сделал не так?       

***

      С того дня Гониль больше не возвращался на плантацию семьи Ли. Он сказал родителям, что ему надоело работать просто за еду, и принялся подыскивать другой заработок: в их загнивающем, стареющем городке, покрывающемся плесневелой леностью, иногда очень не хватало рабочих рук.              С Джуёном он старался больше не пересекаться, потому что чувствовал, что бросил его, ничего не объяснив, что внезапно предал. Сколько ночей Гониль мечтал вернуться на ту плантацию под палящим солнцем и вновь окунуться в беззаботные дни, которые обходились ему потом и кровью иногда, но приносили умиротворение на душе. Вместе с тем раз за разом он вспоминал тот миг у берега, когда он чуть не поддался пороку. Вспоминал, как ощущалось худощавое загорелое тело Джуёна под его руками, как оно едва заметно подрагивало. От чужих волос пахло рекой и водорослями, но Гониля всё равно неизменно тянуло зарыться в них носом. То, что он испытывал к Джуёну — пугало, было неправильным, было грехом, но он ничего не мог поделать со своим трепещущим сердцем, которое так сладко сжималось от касаний и взглядов.              Он уже сотню раз пожалел, что повёл Джуёна именно на пустынную часть берега. Будь они в людном месте, Гониль был бы скован благонравственнью по рукам и ногам через чужие взгляды. Он бы не поддался на искушение, которое манило, словно запретный плод. То, как Гониль поступил после, казалось ему самым разумным шагом до сих пор — оборваться все связи, чтобы соблазн больше не застилал голову порочным туманом.              Для Джуёна это стало резким и болезненным шагом. Он ещё пару месяцев искал встречи с Гонилем, чтобы ненароком завести с ним разговор и провести день вместе как в прежние времена, но Гониль держался и не позволял чужим речам себя уговаривать. Вскоре тонкая ниточка связи между ними окончательно оборвалась.              Проходили дни, и Гониль наблюдал, как Джуён рос, приходя каждое воскресение на службу. Черты лица его приобретали взрослую резкость, мягкость окончательно сходила с щёк, рост увеличивался, а вот подростковая угловатость и худоба никуда не исчезали. Когда Гониль встретил его спустя три года безмолвия в заброшенной церкви, то увидел перед собой уже не змея искусителя с яблоком, а семнадцатилетнее божество. В Джуёне ничего не осталось от ребёнка, но что-то поистине святое успело проникнуть в его душу и распустить там свои плоды. Гонилю до зуда хотелось избавить чужой торс от холщовой рубашки и увидеть обнажённую спину, ведь он был уверен — там уже начали проклёвываться трепетные крылья с белоснежным оперением, несомненно, где-то между лопаток. Казалось удивительным, что другие прихожане не замечали божественного света, исходившего от существа Джуёна, но со временем Гониль убедился, что все они были слепы, погребённые под тяжестью своих грехов: кража, ложь, насилие, разврат… Ему было мерзко выслушивать на покаянии чужие слабости и всё больше хотелось забыть про сан священника, сбежать в старую церковь, встретить там Джуёна и припасть к его ногам, обняв за колени, ведь тот был единственным источником света и ангельской невинности.              За этими мыслями желание вернуться домой тухло с каждой секундой, но Гониль знал, что его прихода ждут там мать с младшим братом, а, возможно, уже и отец. Если он пропустит ужин, то посыплются лишние вопросы, где он был и что делал. Придумывать отговорки сил совсем не было.              Грунтовая дорога хрустела под ногами, сумерки постепенно скрадывали очертания домов и людей. Гониль поднялся на небольшой пригорок, откуда открывался хороший вид почти на весь городок. Там вдали на самой окраине уже зажегся свет в окнах маленького деревянного домика, окружённого плантацией кукурузы, Гониль едва различал эту светлую точку, но был непрекословно уверен в ней.              А затем — он моргнул.              И точка погасла.              Гониль нахмурился и напряг зрение, вглядываясь в даль. Он готов был поклясться, что не спутал бы эту точку ни с одной другой, и теперь дом на окраине был погружён во тьму. Это было странно, непривычно. Гонилю захотелось обратно спуститься с холма и устремиться к знакомому дому, чтобы узнать в чём дело, однако… Он сжал руки в кулаки.              На ужин нельзя было опаздывать.              Гониль силой воли заставил себя отвернуться и зашагать прямо, близясь с каждым шагом к дому и в то же время неся в своём сердце смятение.              Небо над головой сгущалось тёмно-синим, предвещая грозу. Звёзд не было видно, и тучи постепенно поглотило закатное солнце. Смурное полотно пронзила вспышка молнии, озаряя ярким светом лес на горизонте. Гониль вздрогнул — вслед за молнией через пару секунд раздался оглушительный гром, который, казалось, сотряс землю под его ногами. Первые крупные капли дождя закапали, оставаясь тёмными точками на пыльной иссушённой дороге. Гониль заспешил к себе домой, чтобы укрыться от удушающей влаги и гнева Божьего.              Он был уверен: такой погодой в их знойном штате Бог выказывал своё недовольство, оттого дождь не мог быть предвестником счастья, как бы старые фермеры не радовались долгожданной влаге.              Оставался лишь один вопрос — в чём они провинились на этот раз и кого покарают следующим?       

***

      Дом встретил Гониля соблазнительным ароматом горячего ужина и теплом под крышей. Они сидели за семейным столом, соблюдая геометрическую утончённость, пока мысли сливались в молитве перед едой: стол представлял собой четыре колких угла и шаткие ножки. За каждой стороной сидело по человеку, перед человеком — накрытое блюдо и столовые приборы. Руки были сложены в молитвенном жесте, и Гониль про себя произносил те же самые строки, которые повторял уже миллионы раз. Это только больше разожгло его аппетит в царящей тишине.              Наконец отец откашлялся и коснулся вилки. Гониль открыл глаза и оглядел членов семьи: Мёнхо сидел слева от него, болтая ногами по своей детской беспечности, мать справа в безропотном молчании ела, аккуратно разделывая ножом кусок жареной говядины. Он не был прожарен до конца: из нежной розоватой середины вытекал красный сок. Или это всё же была кровь? Гониля начало мутить. Он украдкой поднял взгляд на отца, который сидел прямо напротив него: армейская осанка, бесстрастное выражение лица, зубы впились в кусок плоти. Из мяса под давлением брызнул сок, оставшись на губах и тарелке разбавленными розовыми каплями. Желудок скрутило, аппетит пропал, а в глотке сам собой встал ком. Гониль переключился на запечённый картофель и стал уныло ковыряться в тарелке. Тишина давила на него, закладывая уши, её хотелось разбить, разорвать на куски, чтобы вырваться из этих тисков напряжения.              Гониль не выдержал первым:              — Пап, — звон вилок и ножей о тарелки прекратился и стих почти полностью. Карие глаза оторвались от стейка и выжидающей посмотрели на Гониля. Он сглотнул: — Та женщина на службе, которая плакала, помнишь. Что у неё случилось?              Отец смерил его долгим взглядом, а потом отложил вилку и покачал головой:              — Ничего хорошего, о таком не говорят за столом.              — Извини, — Гониль вздрогнул и оборвался на полуслове, когда очередной раскатистый грохот пронзил воздух, встряхнув каждую клеточку. Лампочка под потолком слабо задрожала, покачивая отбрасываемыми лучами света. Там, за окном, пока они мирно ужинали в искусственном спокойствии, бушевал самый настоящий ураган: ветер злобно выл и гнул деревья к земле, пытаясь сломить их многолетние стволы, ветви бились о стёкла, царапаясь и словно прося, чтобы их пустили внутрь. Мимо пролетали оторванные листья и мусор, а тучи только сгущались и ширились, дождь тяжёлыми каплями хлестал по крыше, отбивая свою дробь.              Бог был не просто зол — он был в ярости.              Мать решила разбавить тишину рассказом про свои домашние дела сегодня. Отец иногда поддакивал ей, но не слышал — Гониль видел, как тот пребывал где-то в своём собственном мире, почти не обращая внимания на окружающих. Мёнхо неловко орудовал ножом, который то и дело соскальзывал с куска мяса и с лязгом ударялся об тарелку так, что все вздрагивали. Гониль не выдержал и наклонился, помогая ему разделать говядину на маленькие куски. Снова к искусственному свету прибавилась вспышка молнии и грохот, казалось, что их дом снесёт ветром или полноводная река наполнится дождём и превратиться в бушующий поток, смывающий всё на своём пути. Гониль подумал, какого бы это было — заснуть вечером и уже не проснуться утром? Сожаления эта мысль не вызывала.              Гониль заталкивал в себя ужин, хотя есть давно перехотел. Мясо и картофель он почти не пережёвывал, и те неприятно большими грубыми кусками насильно проталкивались в его глотку, а потом сухим комом медленно соскальзывали по пищеводу вниз, к желудку. Всё это напоминало птенцов овсянки, рты которых мать затыкала извивающимися червями вновь и вновь, пока они не переставали пищать. Гониль не умирал от голода, но всё равно вынужден был продолжать этот спектакль кусок за куском, чувствовать, как при неловких касаниях зубы скребли о вилку, а метал её холодил губы. Медленно, но порция на тарелке исчезла, и Гониль ощутил, как потяжелел его желудок от еды: дышать стало непросто, как и держать спину, но от ужина отказаться было нельзя — это бы обидело мать.              Трапеза наконец-то закончилась. Отец, словно шарнирная кукла, пододвинулся и поцеловал мать в щёку. Сухо, коротко, едва касаясь её кожи — это больше походило на затёршийся, полный неискренности жест вежливости, чем на акт любви. Точно также киваешь знакомому на улице вместо приветствия или здороваешься с продавцом в магазине: привычка, выработанная до автоматизма.              Отец встал из-за стола и удалился в спальню. Гониль знал, что он там будет сидеть с книгой или Библией, пока не настанет время мыться и укладываться ко сну. Кукла, подчинённая незамысловатому расписанию, робот с программой из нолей и единиц, как в кинофильмах.              Мёнхо соскочил со своего места, так и не доев мясо. Он упросил посмотреть телевизор и теперь сидел напротив чёрно-белой шумящей картинки, прерываемой помехами. За окном разверзлась буря, ни одна передача почти не ловила. Мать вздохнула и принялась убирать со стола. Гониль помог, перемывая посуду и осторожно складывая её на сушилку. Это иногда успокаивало — простой зацикленный быт, когда руки двигались сами по себе, а в голове не проскакивало ни единой мысли. Сейчас же его ломало от беспокойства за семью Ли: как там они переживали ураган в своём хлипком домике?              Когда тихое тиканье стрелок часов дошло до десяти вечера, свет во многих комнатах уже был погашен. В коридоре иногда можно было расслышать чьи-то шаги, скрип половиц и открывающихся дверей, но безмолвие постепенно пронзало весь дом. Буря никак не утихала, и всё продолжала завывать, подобясь диким волкам: Гониль поплотнее задёрнул шторы в своём окне, чтобы не видеть творящийся на улице апокалипсис. За стенкой в соседней комнате мать укладывала Мёнхо спать: тот не хотел и боялся быть один в такую погоду. Его до ужаса пугали вспышки молний и раскаты грома, он не чувствовал себя в безопасности здесь.              — Всё будет хорошо. Гониль рядом, если что-нибудь случиться, сразу беги к нему, — приглушённый женский голос ласково уговаривал. Гониль выдохнул. Он мог представить себе эту картину: Мёнхо лежал под одеялом и выражение лица его было испуганным и напряжённым. Мать сидела у изголовья, нежно приглаживая тёмные волосы сына.              Родительская спальная тоже находилась недалеко, всего лишь в конце коридора, нескольких метрах от их комнат, но Мёнхо прекрасно знал, что никто из взрослых не обрадуется, если он заявится посреди ночи в слезах от очередного кошмара. Его всё детство уговаривали: «Иди к Гонилю, он подует на ранку. Утешит тебя, обнимет. Не даст кошмару снова присниться», и это работало. По любому вопросу младший брат тут же оказывался рядом с Гонилем, и сначала такое внимание раздражало, но вскоре Гониль привык, смирившись с ролью ещё одного родителя.              Стены между их спальнями были слишком тонкими, почти картонными, и он не раз слышал всхлипы и слёзы младшего брата раньше, чем двери дважды скрипнут и тот окажется на пороге его комнаты. Мёнхо было девять и последние пару лет Гониль ощущал себя невольным участником каждой его эмоции, всплеска смеха или боли. Он знал, чего тот боялся, а что — любил больше всего на свете. И именно поэтому было несложно понять, что сегодняшняя ночь выдастся долгой: её прервёт стук в дверь, а после — солёные слёзы. Ну а пока у него ещё оставалось время.              Гониль перевернулся на спину и уставился в потолок: белый, обшарпанный, по нему в некоторых местах пролегли мелкие трещинки, и белая крошка постепенно осыпалась. Порой он представлял, как в одну из таких грозных бурь дом содрогнётся и потолок окончательно обвалиться на него во сне.              Распятие слева на стене в полумраке представляло собой нечёткий силуэт. Иногда Гонилю казалось, что это был не Иисус, страдающий от любви к ним, а притаившаяся сущность, готовая наброситься на него, стоило только закрыть глаза. Расплата за все греховные мысли о Джуёне.              Дверь скрипнула. Ещё раз и ещё. Ручка дрогнула и опустилась вниз, полоска света из коридора заскользила внутрь, освещая полумрак комнаты.              — Извини, Гониль, я тебя не разбудила? — на краю взора возникло лицо матери, смазанное плохим освещением. Гониль ждал её: она всегда заходила к нему перед сном, ведомая непонятно чем. Иногда она о чём-то говорила, делилась планами на завтра, а иногда и просто молчала, сама не зная, зачем вторглась в его комнату.              — Нет, я ещё не спал, — он покачал головой и приподнялся на локтях, смотря на неё.              Она вздохнула:              — Мёнхо опять боится, никак не может уснуть. Ты же сам понимаешь — гроза, — плечи её поникли. — Возможно, он придёт к тебе сегодня ночью, просто хотела предупредить.              — Хорошо, я знаю, как его успокоить.              — Спасибо, Гониль, — мать застыла на пару мгновений, растерянно оглядывая комнату, а потом отступила к выходу. — Спокойной ночи.              — Спокойной.              Дверь снова закрылась, отрезая Гониля от света в коридоре. Наверное, Мёнхо всё слышал и чувствовал себя пристыженным из-за слов матери. В такие моменты он старался держаться до последнего, не выказывая своей слабости, но в конце концов всегда оказывался у Гониля. Это было привычно и даже нежно — пускать его мокрого от слёз в свою постель, чтобы усыпить разговорами. Гониль искренне любил своего младшего брата, сколько бы трудностей с ним не было.              Вскоре все звуки окончательно затихли. Погас свет в коридоре, шаги и негромкие голоса смолкли. Мёнхо перестал ворочаться в постели в соседней комнате, засыпая, а родители в эту минуту наверняка погасили свет ночника. Гониль лежал в своей комнате в полной тишине, ощущая, как дом охватывала сонливая беспробудность, и только вспышки молний иногда прорывались сквозь шторы резкими короткими тенями внутрь, освещая предметы.              Он устроился поудобнее на мягких простынях, и сложив руки на животе, закрыл глаза. Перед сном Гониль всегда старался думать о чём-то хорошем — о Джуёне в основном, чтобы во сне ему не приходили кошмары, как Мёнхо. Гораздо приятней было расслабляться и погружаться в небытие, где его ждали пронзительные карие глаза и нежные крылья за чужой спиной.              Джуён неизменно снился ему. Снился почти каждую ночь.              Это походило на проведение: одно и тоже лицо из ночи в ночь будто бы он пытался что-то донести. У Гониля были уши, но он не слышал, у него были глаза, но он не видел — только чувствовал и трепетал сердцем перед представшим существом. Он так же, как и в жизни не мог до него дотронуться: Джуён был призрачными и таял, словно туман на рассвете, стоило случиться их касанию.              Он выглядел, как истинный серафим в представлении человеческом: почти обнажённый, только ткань, струясь через плечо, прикрывала пах и худые бёдра. За спиной его простиралось многокрылие, громадное и нежное. Гониль был уверен, что Джуён появлялся во снах, чтобы исполнить свой долг серафима и провести связь между сердцем и Богом. И Гониль чувствовал — что-то действительно расцветало в его груди всё сильней с каждой такой ночью. Возможно, это был тот же самый росток святого, который всегда покоился внутри Джуёна при их встречах.              Во снах Джуён всегда казался спокойным и бесстрастным, но Гониль готов был поклясться, что видел в чужих глазах духовную пылкость, которой обладали только серафимы. Праведный огонь зрачков потрескивал, согревая, манил приблизиться, протянуть к нему руку. Это была ловушка — Джуён растворялся, утекал сквозь пальцы песком времени, ручьями лет. На подушечках оставалось лишь шероховатое послевкусие и остаточное ощущение ускользающей белой ткани.              Сегодняшняя ночь ничем не отличалась от других: полоска светлого, медовая, обласканная загаром кожа, равнодушный взгляд. Подростковая, почти нездоровая худоба всё ещё обтягивала кости, но с возрастом она перестала казаться обременительной неуклюжестью для своего владельца. Стены Божьего дома смыкались над их головами белым потолком — они были в старой церкви с косым крестом, царила ночь. Мгла закралась в отдалённые углы, сгущаясь там несмотря на то, что повсюду были зажжённые свечи. Огни их подрагивали тёплыми язычками пламени, плавя воск. Тот раскалёнными прозрачными слезами стекал по толстой свече, застывая белыми брызгами на полу. Одна из капель упала Гонилю на обнажённое запястье, и он вздрогнул, вновь сужая весь свой взор до Джуёна.              Он поднялся, ткань мягко стекла по животу и ногам, заструилась — Гониль упал на колени. Так были нужно, так было — правильнее всего.              Ему казалось, что шесть размашистых крыльев Джуёна, подрагивая, могут невзначай стряхнуть припаянным воском к полу свечи. Или огонёк пламени лизнёт перо, подпаляя и оборачивая белый обуглено-чёрным. Джуён сделал шаг, ещё, но ничего подобного не случилось. Только когда расстояние между ними сократилось до запредельно близкого, и Гониль уже не сомневался в том, что он не просто упал на колени — он преклонялся, — в глаза ему бросился предмет, зажатый в чужой руке.              Тлеющий красным, пылающий, раскалённый кусочек угля.              Он, несомненно, обжигал ладонь Джуёна, делал её чернильной, марал, но всё это было неважным. Запах ладана забивал нос и не давал продохнуть, наполняя собой каждую частичку тела. Гониль ощущал, как на его висках скопились капельки пота от жара горящих свечей, как тонкая солёная струйка заскользила по щеке и вниз — к шее.              Джуён посмотрел на него и вытянул руку с горящим углём. Гониль затрепетал — впервые за всё время на чужих губах поселилась мягкая улыбка. Он вдруг всё понял — абсолютно всё — и страждуще подался вперёд, как умирающий от жажды тянется к последней капле воды в стакане. Дело Джуёна оставалось за ничтожным — он лишь слегка напряг руку для того, чтобы вжать уголёк в губы Гониля.              Сдавленный вздох вырвался из его рта. Плоти сначала только коснулись, а потом прижались теснее раскалённые, тлеющие остатки древесины. По коже размазалась горячая сажа, поднимаясь чёрной пылью, забиваясь в ноздри и оседая в лёгких. Гониль закашлялся, но не отпрянул, наоборот — в забвении он потянулся ещё, и раскрывая обожжённые до волдырей губы, коснулся угля зубами, а после — языком, наполовину ожидая, что кто-то из них сейчас рассеется миражом, но ничего не произошло.              Пришло озарение: Джуён готовил его к служению их Господу Богу, и это пронзило всё тело Гониля огнём и необъятной страстью, возбуждением.              Он чувствовал, как пылал, уподобляясь тлеющему углю.              Но затем раздался грохот.              Оглушительный, тревожный. Он почему-то заставил беспокойно заёрзать, всё сосредоточение мигом рассеялось. Грохот повторился ещё раз и ещё, отвлекая больше и не давая вновь погрузиться в богослужение. Гониль зажмурился, пытаясь игнорировать, раздражающий звук, но вкус сажи на языке становился всё менее отчётливым, жжение слабело, а образ Джуёна замерцал, окончательно скрадываемый тьмой.              Всё резко погасло, оборачиваясь чернотой за веками, и Гониль подскочил с кровати.              Он спал... Спал. И привидевшееся ему было не более, чем сновидение. Такое отчётливое и чувственное, приводящее в томление. Гониль ощутил, что мышцы его были приятно расслаблены, но те, что ниже пупка — в предвкушении напряжены.              Обрывки сна до сих пор сладостно мелькали перед его взглядом, но с каждой секундой становились всё тусклее и смазаннее. Грудина до сих пор хранила в себе трепет любви и тепла, а плоть греховна жаждала и истекала желанием.              Гониль сглотнул, смачивая пересохший язык и горло слюной. Наконец дымка сновидения окончательно рассеялась, слух и зрение вернулись к нему. Очертания комнаты стали полниться силуэтами, и он вдруг разобрал, что грохот был не просто грохотом — это был настойчивый стук в его дверь.              Время в темноте на часах было не разобрать, но Гониль догадывался, что короткая стрелка уже перевалила за полночь. Буря до сих пор бушевала за окном, сметая всё на своём пути, ливень шёл оглушительной стеной. Стук повторился, на этот раз звуча отчаянно.              Гониль проморгался и неловко встал с кровати. Сожаление о прерванном сне всё ещё неприятно омывало его внутренности, остатки ощущений казались такими реальными, но он знал, что был нужнее здесь и сейчас.              Ручка под напором опустилась вниз, дверь приоткрылась и в темноте коридора появился невысокий подрагивающий силуэт — Мёнхо. Ещё лёжа в кровати, Гониль знал, что это был он.              — Опять кошмар? — негромкий вопрос нарушил звенящую тишину. Мёнхо всхлипнул:              — Да, мне страшно. А вдруг крышу сдует от такого ветра или ураган придёт забрать меня через окно... Или...              — Тише, — Гониль опустился на корточки и обнял брата. Тот был холоден от страха и радостно прильнул к его разгорячённому телу. Неловкость сковала мышцы морозцем: томное напряжение всё ещё не покидало Гониля, благо в темноте ничего было не разглядеть. Он осторожно поднялся на ноги и подтолкнул брата в сторону коридора. — Я посплю сегодня с тобой, пойдем к тебе в комнату.              В коридоре царила кромешная тьма без капли света, но Гониль мог бы перемещаться по дому и с закрытыми глазами, прожив здесь столько лет. Знакомые половицы чуть прогинались под их весом и ласкали голые ступни холодом. После такого спальня Мёнхо показалось хорошо освещённой.              Брат улёгся обратно в постель, размазывая остатки сохнущих слёз по лицу, когда Гониль вернулся из своей комнаты с подушкой и одеялом. Он кинул их на пол рядом с кроватью Мёнхо, чтобы всю ночь быть беспрекословно рядом с ним.              Мёнхо высунул одну руку из-под одеяла и свесил её, стараясь достать до Гониля. Гониль улыбнулся и переплёл их пальцы. Атмосфера напряжения постепенно спадала, чужие маленькие пальцы в его руках нагревались и слабели.              — Как ты думаешь, — Мёнхо зевнул, голос его звучал хрипло и тихо, — этот ураган пришёл не за мной?              — Конечно нет, — Гониль покачал головой. — Он не заберёт ни тебя, ни кого-то другого, такого ещё никогда не происходило.              Мёнхо выдохнул:              — Правда? Я боюсь засыпать, не хочу умереть во сне. Вдруг ураган придёт, а я его даже не замечу.              — Я тебя разбужу, если такое случится. А теперь спи, всё будет хорошо, — он огладил руку брата. Тот подтянул её к себе и спрятал обратно под одеяло, кивнув — веки его тяжелели, а глаза слипались от накатывающего сна.              Гониль пролежал ещё десять минут, а может быть и полчаса, наблюдая, как Мёнхо медленно проваливался в незабытие: ресницы подрагивали, опускаясь, движений становилось всё меньше, дыхание выравнивалось вместе с биением сердца. Наконец он безвольно расслабился, и складка между его бровей окончательно разгладилась. Гониль с облегчением выдохнул. Просыпаться второй раз за ночь было несвойственно для Мёнхо, так что теперь можно было заснуть и самому до тех пор, пока мать не проникнет в комнату с лучами рассвета, чтобы разбудить младшего брата и отправить его в школу.              Гониль поворочался какое-то время, пытаясь устроится поудобнее на жёстком полу, и в конце концов замер, отпуская все беспокойные мысли из головы. Он подумал о том, как было бы хорошо, приснись ему этот сон с Джуёном-серафимом ещё раз, но понимал, что это было несбыточной мечтой — сновидения его каждый раз отличались друг от друга, несмотря на повторяющийся сюжет.              Часы всё так же продолжали мерно тикать, отсчитывая секунду за секундой и своим ровным ритмом убаюкивая Гониля. Время сна утекало сквозь пальцы, но он всё равно нёс мягкое утешение и счастье в сердце. Тьма вдруг схлопнулась, сомкнулось над его головой, превратившись в секунду, и понеслась вскачь.              А затем наступил рассвет.              Гонилю показалось, будто между ночью и утром для него прошло не более доли мгновения, а слабое солнце уже проглядывало сквозь неплотно задёрнутые шторы, слепя ему в глаза. Всё тело болело, ныло, закостенев от холодного жёсткого пола, в мышцах поселилась усталая слабость. Голова была ватной.              Он проморгался и с усилием разлепил налившиеся свинцом веки — Мёнхо всё так же невинно спал на кровати к нему лицом. Рот его был приоткрыт, и слюна медленно стекала на подушку, оставляя на ней тёмные пятна. Зрелище это пронзило сердце Гониля и тронуло его до глубины души. Ему стало боязно дышать: он не хотел рушить сон брата, его забвенное умиротворение спустя долгую ночь ужасов.              Но в комнате был кто-то ещё.              Гониль приподнялся на локтях, щурясь от света из окна — буря за ночь стихла, сменившись небесным безмолвием.              Он заставил себя посмотреть в сторону двери и замер: в проходе стояли мать с отцом. Лица их выражали всё и ничего одновременно, но точно не предвещали ничего хорошего. Гониль торопливо подтянул ноги к себе и сел. Мёнхо, просыпаясь, зашевелился рядом с ним.              Отец сделал несколько шагов, пройдя внутрь комнаты и остановился. Губы его были в напряжении сжаты, напоминая тонкую, натянутую до предела нить, брови нахмурены.              Гониль тяжело сглотнул, желудок его сжался.              — Что-то случилось? — хрипло спросил он, комкая между пальцами край одеяла. Скрываемая нервозность родителей резко переметнулась на него, сковывая и не давая сдвинуться с места.              — Джуён, он... — отец замолк, не находя слов. Сердце Гониля застыло, в груди резко похолодело. Ему вдруг подумалось, что родители всё узнали: и про его нездоровое вожделение Джуёном, и про все мысли и сны. Даже про тот случай на реке трёхлетней давности. Желудок сжался, и тошнота неприятно подступила к горлу, кишки от зашкаливающего волнения скрутило. Стало очень-очень холодно. Отец наконец смог продолжить, но слова его оказались даже хуже: — Джуён умер сегодня ночью. Я знаю, что ты раньше с ним близко общался. Это стало ударом для нас всех.              Он снова замолчал, облизывая тонкие сухие губы. Гониль так и застыл, не дыша: воздух просто не мог прорваться в его лёгкие.              Рядом опять заворочался Мёнхо, а потом вдруг разразился громкими рыданиями. Он всхлипывал, мычал, глотал слёзы, и сквозь это прорывались его заикающиеся слова:              — Ураган... Его забрал ураган...              Мать кинулась утешать Мёнхо, вытирать ему слёзы рукавом своего домашнего платья, но Гониль уже ничего не видел и не слышал.              Всё чувства покинули его, а сама телесная оболочка стала мёртвенно-монолитной, недвижимой. Это всё не было правдой, просто не могло быть ей...              Гониль потянулся и ущипнул себя за запястье. Ничего. Абсолютно никаких ощущений. Он улыбнулся — происходящее было просто кошмаром, не более.              А затем ком тошноты всё-таки прорвался сквозь его глотку, и Гониля болезненно вырвало на пол остатками ужина: говядина с кровью, картофель... Он зажмурился и ощутил, как горькие слёзы болью вытекли из глаз и покатились по его щекам, закапали на скрипучие доски.              Самый страшный кошмар вдруг стал для Гониля этим утром явью.