Возлюби ближнего своего

      Гониль скорбел. Скорбел глубоко.              Он никак не мог понять: за что Бог был так немилостив с ним? Смерть Джуёна всё не укладывалась в голове — оборвавшаяся так внезапно жизнь божества, когда тот был в самом цвету своих лет…              Зубья утраты разрывали грудную клетку, выставляя на показ гниющие внутренности: кровь свернулась смердящими чёрными сгустками, похожими на желе, кости белели в алых разводах, проглядывая сквозь плоть, органы уныло свесились. Гониля не покидало ощущение, что с тех самых пор, как он услышал про утрату Джуёна, распростёртая на показ всем грудина никак не срасталась. Так он и передвигался — обнажённый почти до самых глубоких, потаённых мыслей, так что каждый любопытствующий мог протянуть руку и узнать, что у Гониля находилось внутри, вырвать его сердце. От него и так уже осталось немного — с того дня после бури что-то оборвалось и отделилось, будто Джуён забрал вместе с собою его часть, посвящённую нездоровой одержимости.              Во рту до сих пор кислинкой оставалось послевкусие рвоты, от которого мутило. Гониль, не чувствуя себя ничем, кроме как пустой оболочкой, направился в ванную ещё раз прополоскать рот и умыться. Он засунул голову прямо так под ледяную струю. Ручейки тут же смочили его тёмные волосы, заставили их отяжелеть, прилипнуть к коже. Холод пронзил и омыл лицо, забрался за шиворот. Гониль вздрогнул, торопливо поднял голову и стукнулся о ручку крана. Боль пульсацией поселилась в скальпе, налилась горячей кровью, давая набухать будущему синяку.              Он уставился на себя в мутное зеркало: кожа казалось нездорово бледной, губы тонкими, иссохшимися, глаза были красными от слёз. Он всей душой ненавидел это отражение и подняв руку, накрыл ладонью свой образ, лишь бы не видеть его. Короткие, обломанные ногти впились в стекло, когда хотелось вспороть себе горло, разорвать кожу и докопаться до самого нутра — собственная оболочка чудилась тесной и неуютной, зудящей. Чему-то в Гониле натерпелось вырваться во внешний мир: оно плескалось, омывая внутренние стенки, и всё закипало, закипало, закипало, а места не становилось больше.              Он мог взорваться. Лопнуть воздушным шаром с тонкой резиновой оболочкой и разбрызгать капли крови повсюду. Ванная комната, без сомнений, полностью окрасилась бы в алый.              Стены и потолок душили, замыкали Гониля в маленьком пространстве. Его руки всё ещё касались зеркала, но ощущение тяжести на шее, будто кто-то смыкал пальцы на горле, не покидало. Он задыхался и не мог сделать вдох, кислород не проникал в лёгкие. Он умрёт прямо здесь и сейчас как последняя собака. Мысль эта пугала до невозможности.              Гониль налёг на дверь в ванной и наконец вырвался, чуть не упав в коридоре. Дом был почти пуст: всхлипывающий Мёнхо отправился в школу, отец опять куда-то пропал. Осталась только мать, извечно хлопочущая на кухне. Она, услышав грохот, с беспокойством окликнула его:              — Гониль?              Он не ответил. Ощущение того, как с каждым ударом сердца чернильный яд проникал всё глубже, не покидало. Сущность его отчаянно выла, стенала. Наконец пришло озарение: Гониль вдруг понял, где он должен был быть сейчас, чтобы облегчить эту невыносимую боль.              Комната встретила холодной пустотой и недавними следами уборки — полы влажно поблескивали. Гониль зашагнул внутрь и голые ступни его оставили на мокрых половицах следы. Он быстро переоделся, но всё равно не успел, столкнувшись с матерью в дверях. Глаза её горели тревогой.              — Что это был за шум? — спросила она, а затем, окинув взглядом одежду на нём, заволновалась ещё сильнее: — Ты куда-то собрался?              Он осторожно проскользнул мимо неё, вырвавшись в коридор. Немеющие губы его едва складывались в слова, голова почти ничего не соображала:              — Я переживаю. Хочу навестить деда Джуёна, он ведь теперь совсем один, — предложения выходили сбивчивыми, с ненужными паузами между слов, но не совсем бредовыми. Отговорка должна была сработать.              Складка залегла между бровей матери. Она поджала тонкие губы — совсем такие же, как и у самого Гониля.              — Но отец уже пошёл туда, разве…              Гониль перебил:              — Да, он попросил меня присоединиться к нему позже.              Мать тут же отступила, словно обжёгшись — любые слова отца всегда действовали на неё так и не подвергались сомнениям.              — Хорошо, иди, — она прижала руки к груди и, оглядываясь, скрылась в проёме, ведущем на кухню — быстро, незаметно, словно и не было этого разговора.              Гониль выдохнул: он ощущал себя плохо оттого, что соврал. Никто ни о чём его не просил. Каждое слово было ложью, неприятным грехом — сердце сильнее закровоточило при мысли об этом.              Он вышел на улицу и сощурился от ясного неба. На смену бури пришёл чистый небосвод. Где-то вдалеке всё ещё ходили тучи, заслоняя землю от прямых солнечных лучей, и бледные тени ползли по грунту, рассеиваясь. То и дело солнце проливалось светом, пока на него не наплывало очередное облако. Привычная удушливая жара спала.              Гониль бросился пересекать город по узким нелюдимым переулками, стараясь не попадаться никому на глаза. Больше всего на свете он боялся столкнуться сейчас со своим отцом.              Пыль с дорог поднималась от его быстрого шага и оседала грязью на штанах. Последствия урагана кричащими знаками бросались в глаза: поваленные деревья, оторванные ветви, разбросанные в хаосе вещи по дворам. Растерянные жители прибирались, оценивая ущерб. Гониль запоздало подумал, что, сбегая, он даже не окинул взглядом свой дом и не знал наверняка, отразилась ли как-то непогода на их семье.              Он одёрнул себя: все эти беспокойства казались мелочью, чем-то неважным по сравнению с горем, нашедшим на дом на окраине, который принадлежал семейству Ли — ураган и вправду забрал Джуёна.              Гониль содрогнулся, вспомнив рыдания брата утром. Тот всё не отступал со своими страхами и теперь ещё больше уверился в то, что когда-нибудь ураган придёт и за ним. Конечно, всё это было глупостью, но Гониль до сих пор не знал, что именно произошло сегодня ночью, что всё-таки смогло сломить его личного серафима?              Оказавшись в пределах бедного района, в котором жили одни старики, Гониль немного расслабился. Он сбавил шаг и теперь, казалось, прогуливался среди рядов постепенно загнивающих вместе со своими жильцами домиков. Белая краска на стенах облупилась с древесины и выглядела облезлой, калитки уныло поскрипывали на старых, ржавеющих петлях, в низких заборчиках не хватало пары досок, словно зубов в дряхлой челюсти. Редкие газоны отливали желтизной ссохшейся травы и залысинами голой, грубой земли, давно не напитанной влагой. Окна, не мытые годами, покрывались пылью дорог и грязью, мутнели, теперь походя на блеклые подслеповатые глаза. Гонилю сделалось неуютно и плохо, он постарался больше не отводить взгляда от дороги — такое запустение наводило на него грусть и отвращение. Ещё раз подтверждало неприятную мысль: город гнил и загибался, полнился грешниками, словно личинками жирных мух, и Бог был уже не в силах их спасти — только покарать.              Как бы то не было, глаза Гониля всё равно рыскали по сторонам — он просто не мог перестать впитывать эти образы. Сквозь стёкла с трещинами на него время от времени смотрели морщинистые лица, казавшиеся бледнее обычных. Кресла-качалки и ветхие стулья располагались на крыльцах, а безмолвные фигуры стариков просиживали целые дни в них. Они выглядели мёртвыми пустышками, жизнь из которых давно утекла, а оставшаяся оболочка ссохлась от горячих ветров и застыла немым изваянием навеки. Гониль чувствовал, как их глаза провожали его украдкой голодно, почти остервенело — на улицах окраин редко можно было увидеть резво передвигающуюся живую душу, тем более такую молодую.              Эти взгляды копились и полнились, втыкались иглами в его спину, цеплялись до последней секунды, пока он окончательно не скрывался из виду. Его раздевали, плоть разрывали на куски из кожи и костей и растаскивали по своим бедным скрюченным домам, чтобы поживиться хоть чем-то в этом запустении.              Гониль содрогнулся, попытавшись это скрыть, и всё же вновь ускорил шаг. Голодные старики из окон сменились покосившимися заброшенными строениями, обуглившимися останками после пожаров, мёртвыми скелетами прошлой, некогда бурной жизни.              Наконец и эти дома стали редеть, сменяясь пустошью. Гониль запыхался, поднимаясь на пологую возвышенность холма, которая была усеяна низкой увядающей травой и колючками. Ветер здесь был ощутимее и трепал короткие волосы на голове, бросая отросшие пряди прямо в лицо. Вновь выглянувшее солнце напекло открытую кожу, лизнуло первым обжигающим ощущением — Гониль прекрасно знал, что светилу в их краях не стоило доверять: именно оно испепеляло всю растительность и иссушало русла рек и водоёмов.              Он взобрался на вершину и проделал ещё с десяток метров, прежде чем оказаться у порога заброшенной церкви. Именно сюда стремилась его душа в часы смятения, когда Дьявол нашёптывал злые мысли, пытался руководить телом Гониля. Он тёк кровью по его венам, трепетал воздухом в лёгких и залегал тяжестью на сердце. Очищение — вот чего жаждала его ослабевшая душа, дрожа на ветру перемен, как тонкая веточка ивы.              Тяжёлые двери вновь поддались с трудом, а после начали растворяться с протяжным скрипом. Гониль налёг на них всем своим весом и наконец проник внутрь, тут же вздрогнув и отскочив: потревоженные громким звуком и чужим приходом, крысы в испуге ринулись наружу, с писком проскальзывая между его ног. Страх на мгновение сковал мышцы, прежде чем тёмные маленькие тени не попрятались по углам и щелям в гниющих досках. От вида их маленьких крысиных лапок и лысых хвостов Гониля опять замутило. Он прекрасно помнил, что крысы означали нечистоты и несли вместе с собой опустошение — столкновение с ними в Доме Божьем не могло предвещать ничего хорошего. Да и на что он мог надеяться в такой скверный день, как этот?              Гониль, уже внимательнее смотря под ноги, начал преодолевать проход между рядами жёстких деревянных скамей. Острия вывернутых гвоздей грозились проткнуть подошву его ботинок и оставить шрам на ступне, дыры в полу и истлевшие от времени истончившиеся половицы — не выдержать под его весом и предательски провалиться, однако Гониль всё равно дошёл до алтаря. Большое тёмное распятие, висевшее на стене перед ним, так и оставалось косым, склоненным в одну сторону. Образ Иисуса проступал рельефом: тонкие руки и ноги, кожа, оголявшая скелет, запавший живот и гвозди, пронзающие конечности. Глаза — большие и полные горечи, томно грустные за все человеческие грехи, которые когда-либо совершались, совершаются и будут совершаться. Слишком огромная ноша для одного человека, пускай даже и божества.              Дыхание Гониля от этой картины спёрло, сердце сжалось, не стремясь пуститься в привычный ритм. Он обошёл алтарь и встал перед распятием. Его нижняя часть находилась на уровне лица Гониля, и он подался вперёд, целуя основание. Запах усталой, нагретой солнцем древесины мазнул по кончику носа, на языке резким послевкусием остался отголосок лака — специфический и горьковатый. Гониль вжался лицом в распятие ещё сильнее, чтобы затуманить голову этим ароматом: пыль оседала на губах и скулах, размазываясь, неровности и занозы подцепляли, царапали кожу. Глаза и нос защипало, и слёзы болезненными сколами наполнили слизистую, скатились по щекам мокрыми дорожками, собирающими грязь. Он отпрянул от распятия, размазывая влагу и пыль под глазами.              От Джуёна пахло точно так же в хорошие дни — свежим, тёплым деревом, обласканным солнцем, и лёгким ветерком. У Гониля от этого запаха кружилась голова и в животе вновь трепетали бабочки. Хотелось уткнуться носом в чужие запястья, загривок, пульсирующую венку, в то место, где шея изящным изгибом переходила в острое худое плечо. За ухом в чувствительном месте запах древесины становился насыщенные, словно где-то там запутались, остались в тайне свежестёсанные щепки. Поблёскивающие на свету волосы так и притягивали к себе руку: они были мягкими, немного спутанными на концах и тоже тлели солнечным жаром. Едва заметные крапинки веснушек на носу только ещё раз подтверждали его мысль — Джуён был поцелован их раскалённым светилом лично. В спину его было заронено зерно трёх пар белоснежных крыльев, во взгляде подожжён огонь, в руку вложен тлеющий уголь, чтобы давать Божье прощение.              Гониль был уверен: Джуён пришёл в их землю, в их город не спроста, а с целью спасти его — девственно белый, невинный, словно ягнёнок, на фоне затхлой желтизны и серости выжженных краёв. Божественное происхождение объясняло тяготу людей к нему — желание спасения и прикосновения к чему-то чистому и не смердящему грязью. Объясняло нездоровую привязанность Гониля, которую он уже давно ознаменовал магнетизмом к Богу, ведь не было ничего святее и правильнее любви к Иисусу. И как тогда могла любовь к Джуёну быть запретнее этого?              Воспоминание о смерти вновь кольнуло болью и нагноением внутренностей. Гониль никак не мог понять, что сломило Джуёна и не дало ему полностью очистить город и даровать прощение всем горожанам, выполнить свою миссию. Почему сейчас все шептались о том, что он был мёртв? Зачем Бог призвал своего слугу так рано, в самом соку сил?              — Люди, — выдохнул Гониль сам себе так тихо, что это могло услышать только распятие. Правда вдруг снизошла на него, такая простая и горькая одновременна: грехопадение было слишком сильным и тягостным для хрупкого скелета Джуёна. Грязные души в вожделении святым навалились на него и в конце концов погребли под собой, не давая выбрать к свету. Вдруг стало ясным как день, что у Джуёна просто не могло быть другого выбора, как умереть, чтобы избавиться от пут согрешения.              Гониль закусил губу: он ведь наблюдал всё это своими глазами изо дня в день, от службы к службе, и тоже ослеплённый любовью к Господу, и в итоге не заметил, как канул в лету его серафим… На языке заскользил металлический привкус крови — красное вино, жизнь Иисуса Христа.              Горесть нахлынула с новой силой перед открывшейся правдой и собственным незнанием, которое погубило Джуёна. Наверняка он мог ему помочь, просто не понимал как, не видел происходящее перед собственными глазами и был истинно слепым при здоровых глазах и глухим при здоровых ушах. Он заслуживал наказания, а вот Джуён смерти — нет.              Гониль отступил от распятия с неохотой, напоследок скользнув по нему подушечками пальцев. Привкус горьковатого лака по дереву до сих пор перекатывался на языке, когда он начал рыться рядом с алтарём в поисках принесённых сюда когда-то спичек. Коробок за всё время успел покрыться пылью, но был всё также наполовину полон и цел. Гониль выдохнул.              Щёлкнула тёмная головка спички по боковой стороне. Ещё раз и ещё, выбив только искру, пока тонкая щепка не обломилась. Гониль нахмурился и достал другую, вновь пытаясь выбить пламя. Наконец маленький язычок огня занялся на самом кончике, потихоньку пожирая всю спичку и подступая обжигающим теплом к пальцам.              Гониль обошёл всю церковь изнутри по кругу, по очереди поджигая все свечи, на которые падал его взгляд. Шаг за шагом он преодолевал разломы, прохудившиеся доски, выпирающие ржавые гвозди — Бог берёг его, помогая со святыми делами. Гониль присел на корточки, поджигая последние свечи, оплывшие воском у алтаря, потом взял одну в руки, потушил резким взмахом догорающую спичку и пал на колени перед распятием, закрыв глаза.              Крошечное пламя на кончике фитиля подрагивало, издавало благотворное тепло. Свеча обугливалась от него, тлела, таяла прямо в руках, грустно пуская свои обжигающие слёзы. Обычно те застывали на полпути, ссыхаясь и белея округлой формой, но некоторые торопливо скатывались по ровному боку и достигали пальцев Гониля. Он ощущал, как расплавленный воск дотрагивался до его кожи горячим касанием, как медленно стыл, припечатывая слабый ожог извилистым узором. Всё это было пустяками, Гониль едва ли испытывал боль, потому что в тайне в самых глубинных мыслях ожоги от горячего воска приносили ему наслаждение.              Ему вдруг вспомнился сегодняшний сон, в который вновь приходил Джуён. Быть может, он что-то значил, и душа Джуёна явилась в своём настоящем обличие к Гонилю, чтобы безмолвном рассказать о грехопадении их города, которое невозможно было остановить. Чтобы даровать спасение и Божье спасение только Гонилю — истинно верующему.              Щёки его наполнились теплом и заалели при призрачных отголосках ощущений горящего угля на своих губах. Горчинка сажи поселилась на кончике языка, размазалась пылью по носу и подбородку. Он почти поверил в это и дотронулся до лица подушечками пальцев, но ожидаемо не ощутил ничего. Боль и сожаление кольнули сердце, осев липким холодным илом на дно внутренностей. До мокрых глаз и дрожи в руках хотелось, чтобы сон прямо сейчас обернулся явью и Джуён предстал перед ним шестикрылым в белом одеянии, чтобы вновь коснулся углём, и эта близость прошлась бы по каждому нерву, намертво вжившись в память.              Но этого, конечно, не могло быть. Джуён должен был скоро оказаться в церкви их прихода, однако вовсе не для того, чтобы даровать всем прощение от лица Господа и очищать грешные души от безнравственности. Сейчас он был очень далёк от этого, лёжа бездыханным в собственном доме. Гониль представил себе это: безвольную бледную фигуру, навсегда уже умиротворённую смертью. Ноги вытянуты, руки сложены на животе, а глаза закрыты, будто подёрнуты глубоким сном. Запястья и лодыжки особенно истончившиеся после ухода жизни, черты лица более заострённые, чем прежде, щёки впавшие. Кожа всё такого же сладкого медового оттенка, но теперь с подтоном нездоровой сероватой бледности — отпечатка безжизненности. Этой неживой плоти хотелось коснуться, надавить, лизнуть — попробовать смерть на вкус и вправду убедиться, что конец всего живого прямо перед тобой. Понять, что прежнее обжигающее господне тепло большее не течёт по веном, согревая страждущих.              Гониль уже видел перед глазами образ Джуёна в гробу: сколоченный из досок прямоугольный ящик, выстеленный изнутри мягкими белыми простынями — самый дешёвый вариант из всех, но не лишённый скромного очарования. Бренное тело Джуёна будет одето в простую, но чистую одежду. Белая рубашка, самая новая из всех и ещё без пятен и въевшихся следов. Холщовые тёмные штаны. Начищенные ботинки. Как бы этого не хотелось признавать, но все в городе знали: семейство Ли было одним из бедных. Что мог старик со своей скромной плантацией кукурузы, который год от году не молодел, и кем теперь был его внук с былыми амбициями — хладным трупом? Именно это было горестнее всего.              Волосы Джуёна будут расчёсаны и аккуратно сложены на его плечах — Гониль знал это ровно так же, как и то, что несомненно в тайне от чужих глаз пропустит эти выгоревшие пряди сквозь пальцы, дотронется до тела, впитывая в себя последнее физическое касание. Ему будет больно, возможно, он даже заплачет. Гониль стыдился своих слёз, но понимал, что вид бездыханного, горячо любимого человека станет для него настоящим ударом. Да и кто бы стал осуждать его в такой ситуации?              Какой-то шум и странное шуршание отвлекло Гониля от размышлений. Он открыл глаза, промаргиваясь, и огляделся: солнце уже стояло высоко и вновь выглядывало из-за туч. Яркие лучи прорывались сквозь разбитый витраж, кидали цветные отблески, сквозь разбитую мозаику и освещали распятие. В старой церкви до сих пор не было не души, кроме него одного.              Шорох снова повторился. Гониль заоглядывался, пытаясь уловить источник шума. Снова крысы или просто ветер? Взгляд наконец-то зацепился за промелькнувшую тень. Это была овсянка.              Маленькая птичка шустро залетела в выбоину в окне, очертила небольшой круг по помещению, а потом взмахнула пару раз крыльями и поднялась к опорным балкам под самым потолком. Там было гнездо, то же самое, что и год назад, на которое указал ему Джуён впервые. Гониль не мог сказать наверняка, была ли и овсянка той же или уже другой, но он видел, как она точно так же зацепилась за край гнезда тонкими лапками и склонилась над голодными жёлтыми ртами. Раздался требовательный писк. Шейки вытянулись, маленькие птенцы забеспокоились прилётом матери, начали толкаться, ворошиться в тесном гнезде. Один из клювов закрылся, когда овсянка затолкала в глотку чёрного жука и вновь вспорхнула, улетая. Птенцы замолкли.              Гониль вспомнил о том, как почти на этом же самом месте встретил здесь впервые Джуёна. Как тот божественно выглядел в лучах вечернего солнца, заставив впервые задуматься о своём священном происхождении и уверовать в себя же. Гониль до сих пор помнил, какой жёсткой была скамья и каким близким — чужое присутствие. Помнил поблёскивающие капельки пота на затылке Джуёна, вьющиеся волоски у ушей. Они точно так же сидели в молчании и смотрели, как овсянка пыталась прокормить свой выводок, постоянно мелькая внутрь и наружу за добычей.              Такое живое и яркое воспоминание заставило Гониля согнуться, словно от резкой, мучительной боли. Свеча в его руках уже погасла, и он выронил её, цепляясь короткими ногтями за щели, между досками. Лоб его до неприятного сдавливания вжался в пол, а по щекам потекли горячие слёзы.              Он прошептал, глотая рыдания и соль утраты:              — Боже, за что ты так со мной…              И вдруг впервые за всё время явственно понял, что Джуён и вправду              был теперь мёртв.       

***

      Гониль долго поклонялся распятию в заброшенной церкви — колени его уже начали ныть и наливаться краснотой, воск застывать на руках. Солнце за окно близилось к завершению своего круга дня, а Гониль всё продолжал молить Господа помиловать его и Джуёна. Нужно было лишь библейское чудо, совсем как воскрешение Лазаря, и тогда медовая кожа вновь наполнилась бы горячестью жизни, а карие глаза бы открылись, удивлённо забегали по окружению. В конце концов, Джуён не был виноват в тяжёлых согрешениях города.              Гониль молился, покачиваясь из стороны в сторону, клялся, в том, что больше никогда не коснётся Джуёна, не позволит ни одной мысли, ведущей к мужеложству, промелькнуть в его голове, лишь бы только Бог смилостивился и вернул своего слугу обратно на землю, вдохнув в него жизнь. Минута утекала за минутой, часы всё шли, а ответа не было.              В конец отчаявшись, Гониль разогнул спину, и та отдалась болезненной натужностью. Он осел на пятки и вновь задрал голову к распятию, лицо его стягивали засохшие дорожки слёз. И вдруг Гониль понял, осознал, за чем всё это было.              Его собственное испытание было закончено, а сон, пришедший сегодня ночью — прощанием Джуёна и дарованием Божьим.              Уже несколько лет его мучило искушение, соблазн всегда крутился рядом с ним, маня, словно яблоко в райском саду. С тех пор, как Джуён расцвёл в свои четырнадцать святым посланником, Гониля начали посещать низменные мысли, ведущие к глубокому грехопадению. Кое-кто уже начал поговаривать, что это было нормально — любить другого парня, когда ты сам мужчина, ведь библейские заветы устарели много веков назад, но Гониль не поддавался сладостным речам аспидов — а это, несомненно, были они. Несколько лет он оставался непреклонен, и, хотя однажды был на грани от свершения греха, так и не преступил эту границу помыслов и деяний. Мысли его всё ещё оставались нечисты, но они оправдывались любовью ко всему святому, и Гониль каялся и просил прощение за них каждую вечернюю молитву.              Это испытание веры длилось для Гониля несколько мучительных и одновременно сладостных лет, а теперь за одну ночь завершилось — он доказал свою истинную любовь к Богу и тот убрал греховные искушения с его дороги.              От этого озарения Гониль вдруг почувствовал себя полностью опустошённым. Он столько лет вспыхивал и угасал, впадал в жар и холод, стоило только Джуёну появиться рядом, столько лет его любил и пытался оберегать, чтобы сейчас вдруг — освободиться от этих чувств. Это было справедливо, но в то же время беспощадно жестоко. Гониль сжал в кулаке ткань своей одежды, задыхаясь, и понял, что совсем не может без Джуёна, но и просить о его оживлении и возвращении не имеет права. Ему оставалось только принять произошедшее и быть благодарным за избавление от греха.              К тому времени, как Гониль перестал молиться в стенаниях, тени сгустились и вытянулись, пресекая местность. Солнечные лучи теперь были окрашены тёплым оттенком и падали сквозь разбитый витраж под углом, озаряя алтарь и косое распятие. Пора было уходить.              Гониль поднялся на ноги и ещё раз приложился лбом к основанию креста. Он прошептал последнюю короткую молитву, перекрестился и наконец отступил. Обойдя всю церковь, Гониль загасил последние пылающие свечи, поймав и растерев огонь с кончиком фитиля меж пальцев. Лёгкий ожог, а затем пустота и струйка дыма, забивающаяся в нос. Раз за разом.              Он вышел на улицу, осторожно прикрыв за собой двери, и огляделся: с высоты холма на окраине их небольшой городок был почти как на ладони. Можно было разглядеть неровные ряды улочек, схожие, но в то же время разные домики, покосившиеся от старости и жмущиеся друг к другу, словно в попытках согреться. На другом краю виднелся их новый приход с острым пиком крыши и белыми стенами. Неподалёку должен был располагаться и дом Гониля, но его отсюда было сложно разглядеть. До первых сумерек оставался ещё час, но некоторые окошки уже начали вспыхивать светом ламп изнутри — тёплые прямоугольные глазницы светлых построек. Ветер не чувствовался на лице, но и зной не сушил губы. Гониль задрал голову кверху: вечернее небо окончательно прояснилось, и его пересекали лишь редкие облака. Ночь обещала быть удивительно ясной, а звёзды — мерцающе-яркими.              Пора было идти домой.              Домой, домой, домой…              Гониль торопливо спустился с холма, иногда переходя на лёгкий бег. Пыль поднималась за ним, когда он пересёк полнившийся бедными стариками район и вышел на главную дорогу. Отсюда по прямой оставалось десять минут ходьбы.              Ощущение того, что что-то было не так, сразу врезалось в естество, когда Гониль подошёл к родному порогу. Свет в столовой уже горел и сквозь вязаный белый тюль можно было разглядеть силуэты находящихся внутри — мать и отец. Мёнхо видно не было, возможно, он уже сидел за столом. Было время ужина, а на ужин надо было всегда приходить к семейному столу.              Гониль толкнул входную дверь и оказался в прихожей. Внутри царила тишина, но она звенела и трещала, словно неисправное шипящее радио. Казалось, секунду назад помещение искрилось от ведущегося разговора, но тот смолк, стоило только порог переступить четвёртому человеку.              Мёнхо, и вправду, уже сидел за столом, ковыряясь в тарелке, но ногами в воздухе по своей давней привычке не болтал. Это могло объясняться только двумя причинами: у него было плохо настроение или родители опять ругались на повышенных тонах. Появление Гониля обычно немного разбавляло эту сгустившуюся атмосферу раздора, но сейчас воздух будто бы стал плотнее и начал давить на кожу, лёгкие, не давая толком вздохнуть. Отец стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди и поджимав губы, мать раскладывала ужин по тарелкам.              — Всё готово, — сообщила она и поставила последние блюда на стол. Голос её был безропотный, гораздо тише обычного.              Заскрежетали ножки отодвигаемых стульев, они уселись за стол в полном молчании и про себя прочли короткую молитву.              На ужин была рыба со специями. Тонкая кожица запеклась в духовке и растрескалась, обтянула плоть. Мёнхо ел неохотно: он не любил рыбу и быстро уставал вытаскивать мелкие кости из мяса, порция в его тарелке едва ли убавлялось с каждой пройденной минутой.              — Мёнхо, — сказал отец, нарушив натянутую тишину. — Ты поел.              И это был не вопрос, а утверждение.              Мёнхо кивнул и стал подниматься, даже если голод до сих пор скручивал его желудок. Он не выглядел слишком расстроенным тем, что его не заставили доедать ненавистную рыбу. Поставив тарелку у раковины и задвинув стул, Мёнхо быстро скрылся в своей комнате: ему было всего девять, но он уже чувствовал эти неуловимые разряды грядущего неприятного разговора, от которого инстинкты всегда велели держаться подальше. То было законом выживания в этом доме.              Привычки в еде Гониля были незаурядными, и он не имел ничего против рыбы, однако желудок его тоже поджался и кусок не лез в горло. Неприятный разговор — он завис остриём топора прямо над головой.              Отец выждал минуту, прежде чем снова заговорить:              — Где ты был?              Без сомнений, он обращался именно к Гонилю.              Тот сглотнул ком в горле:              — Ходил в церковь, молился за душу Джуёна. Мне хотелось немного побыть одному.              — Тебя не было весь день, — в голосе до сих пор звенели холодные нотки, но они, казалось, отступали. Лицо отца в свете тусклой лампы вдруг привиделось Гонилю усталым и даже старым: тени залегли в паутинки морщин у глаз, синяки стали тяжёлыми, кожа — дряблой и обвислой. Открывшаяся тайна того, что отец с каждым годом не молодел и всё проще выбивался из сил, сдавал позиции, поразила Гониля до самой глубины души. Он едва ли смог расслышать и осознать следующие слова: — Мне надо с тобой серьёзно поговорить. Я знаю, что ты хочешь пойти по моим стопам и тоже стать священником, так что это будет полезным опытом…              — Может всё-таки не стоит?.. — вдруг подала голос мать. Взгляд у неё, как и всегда был робкий, заискивающий, а в словах промелькнула надежда, но от неё лишь отмахнулись.              — Сколько ты его будешь нянчить, он уже давно не ребёнок, — отец недовольно покачал головой, прежде чем продолжить: — Всё уже готово к похоронам, отпевание состоится завтра утром. Ты же знаешь, в нашем климате нельзя затягивать с погребением. Сегодня ночью старик Ли должен был читать молитвы за усопшего внука, но сейчас он не в состоянии, горе слишком сильно захватило его. Поэтому мы решили, что это будешь делать ты.              На какие-то мучительные мгновения в комнате воцарилась гнетущая тишина. Гониль осторожно выдохнул и в мучительно скрываемом страхе повторил:              — Я?.. Но… Но я не знаю, я не делал ничего подобного…              — Гониль, — твёрдый голос отца припечатал его неподъёмным молотом. — Ты пойдёшь сегодня в дом семьи Ли, чтобы ночью там читать молитвы за покойного Джуёна. Мне казалось, ты обрадуешься шансу проститься с ним наедине, вы же хорошо общались раньше. Разве это не так?              Гониля пронзил взгляд холодных карих глаз. Этот карий так отличался от оттенка глаз Джуёна — светлого, переливистого и тёплого. Совсем как древесина.              Он сдавленно выдохнул и кивнул. У него и не было никакого другого выбора, кроме этого кивка — согласия без согласия, окостенелого принятия неизбежности, несущейся прямо на него.              Страх сковал тело Гониля холодком, расползся по груди, обосновавшись там. Волосы на руках встали дыбом, и он неловко потёр предплечье, стараясь скрыть дрожь. Гониль любил Джуёна, любил искренне и всем сердцем, но одна только мысль, что он останется ночью один на один с трупом, пугала. Мёртвые тела ему доводилось видеть и прежде, но это всегда были старики: дряхлые старцы в мягких гробах на отпевании, которые и при жизни казались наполовину увядшими. Труп семнадцатилетнего здорового подростка был чем-то вопиющим, дико неестественным и оттого особенно мёртвым, тем более Гониль так и не знал, что именно послужило причиной смерти.              — Так ты сделаешь это? — повторил отец с настойчивостью. По его лицу было видно, что отрицательный ответ не принимался. Даже если бы Гонилю хватило смелости сказать «нет», он бы стал разочарованием всей семьи и неверным последователем будущего сана священника. Это стало бы тихим позором: как мог почитаемый святой отец вырастить такого труса?              Поэтому Гониль сказал, то единственное, что было правильным, то, чего все от него и ожидали:              — Да, конечно. Это не проблема для меня.       

***

      Когда тьма окончательно опустилась на землю и во всех домах загорелся свет, Гониль принялся собирать свои скромные пожитки: Библию, чётки, свечи со спичками. Мама тайно подложила ему небольшой перекус на случай, если он проголодается. В конце концов, ему предстояло читать молитвы за упокоенную душу всю ночь, и сразу становилось понятно, почему эта обязанность перепала именно Гонилю — старика Ли сломила скорбь, а отец был уже стар и берёг своё здоровье и силы, не желая лишать себя сна. Гораздо проще было отправить на это дело кого-то более молодого и здорового, чьё самочувствие не так бы подкосилось от одной бессонной ночи.              Гониль — это мог быть только он.              Дверь скрипнула. Раздались лёгкие частые шаги: в комнату пробрался Мёнхо и вцепился в Гониля своими объятиями.              — А ты правда уходишь на ночь к мертвецу? — он уже был в пижаме, готовый ко сну, а глаза его поблёскивали непреодолимым любопытством с примесью страха одновременно.              Гониль слабо улыбнулся и зарылся пальцами в тёмные волосы брата, поглаживая их.              — Да, но со мной всё будет хорошо. Отцу тоже раньше приходилось такое делать и с ним ничего не стало, видишь?              С последним утверждением можно было поспорить, Гониль и сам знал это, потому нервно закусил нижнюю губу. Благо, Мёнхо был ещё маленьким и для него фигура родителя представлялась идолом и Богом, которого нельзя было подвергать критике и наделять негативными чертами.              Они оба какое-то время молчали, пока Мёнхо снова не уткнулся ему лицом в бок, невнятно бормоча:              — Я не хочу, чтобы тебя так же, как и Джуёна, забрал ураган.              Гониль неискренне рассмеялся:              — Такого точно не произойдёт, погода хорошая, небо ясное. Ты знаешь, как там сейчас хорошо видны звёзды?              Мёнхо покачал головой: ему запрещено было выходить из дома после заката, и звёзды удавалось разглядеть лишь невнятным урывком через окно. Гониль вздохнул.              В дверном проёме появился силуэт матери. Она подошла и тронула Мёнхо за плечо:              — Тебе пора спать, не задерживай Гониля.              Тёплое худое тело младшего брата нехотя отпрянуло от него, прежде чем скрыться в коридоре. Дверь в соседнюю комнату скрипнула, притворяясь. Гониль почувствовал, как его предплечья теперь касались руки матери. В её грустных карих глазах плескалось беспокойство и смирение, которое она, казалось, проносила красной нитью через всю свою жизнь.              — Будь осторожен, — попросила она и сжала его запястье. Гонилю вдруг так явственно и отчаянно захотелось её успокоить, как-то расслабить сложившуюся обстановку.              — Со мной ничего не случится. Я не верю в живых мертвецов, — он невесело усмехнулся.              Мать отвела взгляд куда-то в сторону.              — Никто так и не знает из-за чего умер Джуён. Его дед ничего не рассказывает, только заверяет всех, что это не могло быть самоубийством. Всё это так странно, я поэтому и волнуюсь за тебя, Гониль.              Со стороны прихожей раздался окрик отца:              — Я не буду ждать на пороге целую вечность.              Гониль дёрнулся, стремясь направиться к выходу, но мать его остановила. Она взволнованно оглянулась на коридор, потом опять посмотрела на Гониля:              — Подожди секунду, просто секунду… — мать резко прижалась объятием и мягким давлением руки на затылок заставила склониться, вжаться лицом ей куда-то в область плеча. Быстрая, сбивчивая молитва, слова которой были едва различимы, зазвучала в полумраке комнаты, проникла в душу Гониля. Он не заметил, когда в руки ему впихнули чётки — деревянные бусины, нанизанные на резинку с маленьким крестом между ними. Свои чётки Гониль потерял около месяца назад: резинка от старости натёрлась и порвалась, а бусины рассыпались где-то по дороге домой. Отец был очень зол, когда узнал об этом. Молитва оборвалась: — А теперь иди, тебе уже пора, — мать отстранилась, отступила от него, прижимая руки к груди в попытке успокоить себя.              Гониль благодарно кивнул. Он спрятал чётки матери в карман, собрал пояс с вещами и вышел к порогу, где его дожидался нетерпеливый отец. Время перевалило за десять вечера, а тот хотел вернуться домой до одиннадцати.              — Она слишком беспокоится за тебя.              Дверь скрипнула: они вышли в прохладную темноту ночи. Грунт заскрипел под их ногами, стрёкот цикад из кустов на обочинах оглушал равномерным шумом.              Сумрак сегодня отчего-то казался особенно густым: черноту разгоняли только падающие на дорогу рассеянные полосы света из окон домов, а лёгкая дымка тумана ползла и путалась змеями между ног. Ночью сильно похолодало, перепад температуры по сравнению с полуденной жарой был большим, и влажность резко возросла, покалывая кожу. Гониль ощутил, как у него замёрз кончик носа, и стал растирать его подушечки пальцев, которые уже немели от зябкой прохлады. Частички влажного тумана густым воздухом стали заскальзывать в лёгкие и оседать там липкой тяжестью. В тёмное время суток родной город вдруг показался совсем чужим, таящим в себе множество опасностей. Знакомые места перестали выглядеть такими, видоизменяясь во что-то непривычное, безымянное.              Впервые за всё время Гонилю почудилось, что дорога до плантации семейства Ли длилась нескончаемо долго, хотя всего каких-то пару лет назад он с лёгкостью преодолевал её дважды на дню. Вдалеке наконец среди пустынных и полузаброшенных участков показалась низкая тень старого дома. Жилые строения на их пути встречались всё реже и реже, и только свет убывающей луны позволял различать неровности и ямы под ногами. Единственным ориентиром всё также оставался безмолвный силуэт крыши, чернеющий на фоне неба. Темнота съедала очертания, давила, и Гониль всё ждал, что она вот-вот сомкнёт над ними свою пасть, обрекая навсегда плутать в поисках нужной дороги.              Однако дом приближался и с каждым шагом становился всё более реальной целью. Гониль замер, когда до его слуха донеслось ржавое поскрипывание калитки где-то рядом. Он осторожно нащупал низкий, косой забор и толкнул калитку, которая на удивление оказалась не запертой. Вместе с отцом они вышли на кукурузную плантацию.              Скоро должна была настать пора собирать урожай, и тяжёлые початки уже покачивались на длинных массивных стеблях от лёгкого колыхания ветерка. Гонилю раньше казалось, что на окраине было темно, но теперь он понимал — по-настоящему ничего не разглядеть было именно тут. Переросшие заросли кукурузы были ростом с них и выше, а раскидистая листва не давала ничего разглядеть между. Свет в доме, который был бы маяком в этом море тьмы, не горел, и приходилось ориентироваться по памяти. Гониль ощущал, что сердце его с каждой секундой всё громче бухало в груди и сжималось от накатывающего страха. Даже спустя три года он отчётливо помнил, как выглядело это место в полдень или при свете закатного солнце, но сейчас он его попросту не узнавал.              Узкая, извилистая тропинка, проходившая через всю плантацию, должна была вывести их прямо к крыльцу дома, но обнаружить и не сбиться с неё в ночи казалось непосильно трудным. Дыхание спирало, и Гониль чувствовал, как потихоньку начинал задыхаться, испуганно озираясь по сторонам и силясь разглядеть хоть что-то. Ссыхающиеся от жары, колючие листья царапали их, цеплялись за одежды. Стебли приходилось раздвигать руками, проделывая себе безопасный путь, но некоторые початки будто сами собой возникали перед лицами, приходясь слабым, но всё равно ощутимым ударом по лицам.              Гонилю думалось, что они плутали в зарослях уже несколько часов, бесконечно долго пытаясь пробраться к выходу, а плантация с каждым их шагом только ширилась на метры вокруг, превращаясь в целый лес, необъятное море. Гониль нащупал в кармане чётки матери и крепко сжал их в руке. Он с отчаянием подумал о том, что они отсюда никогда не выйдут.              Внезапный грохот, раздавшийся неподалёку, почти оглушил их и понёсся эхом на метры за ними. Гониль вздрогнул, задохнувшись, всё его тело было напряжено до предела. Он задрал голову к верху, но не увидел на небе грозовых туч и сверкающих молний — только звёзды, подмигивая, глядели на него бесстрастными скоплениями холодного света. Значит, это не мог быть гром.              Затем почти в ту же секунду вслед за грохотом откуда-то справа взлетела стая птиц. Они, каркая, махали своими чёрными крыльями на фоне тёмного неба и взмывали всё выше, прочь от источника звука. До сознания наконец-то дошло, что грохот раздался спереди, и Гониль бросился вперёд, продираясь сквозь сопротивляющиеся, плохо гнущиеся стебли. Отец поспешил за ним, шумно дыша и протаптывая себе дорогу.              Они в одночасье оказались на границе посадок и выбрались из плантации на небольшой двор перед крыльцом. У Гониля было сбито дыхание, щёки заалели от бега, а сердце до сих пор неспокойно подскакивало в желудке. Всё это время они ошибались: свет был, но представлял собой только слабый огонёк керосиновой лампы, стоящей на крыльце. Гониль огляделся и тут на какой-то миг ему показалось, что он уже был мёртв, а мышцы его сковывали последние судороги жизни.              В паре метрах от него стоял старик Ли с ружьём в руках. У ног его валялось нечто чёрное, а дуло было устремлено прямо в грудь Гониля. Он замер, не смея сдвинуться с места ни на шаг, и отец, судя по притихшим звукам, поступил точно так же.              Несколько мучительно долгих секунд, растягивающихся в вечность, никто из них не двигался. Гониля всё ещё окатывали волны холодного, животного ужаса, но он постарался взять себя в руку и вглядеться в чужое лицо. Его выражение невозможно было разобрать из-за соломенной шляпы на голове, которая отбрасывала тень до подбородка, но в глаза бросилось кое-что другое — дуло ружья ходило из стороны в сторону. Старик был пьян, и, наверное, спутал их с грабителями.              — Мистер Ли, мы пришли читать молитвы за Джуёна… — Гониль с трудом сглотнул ком в пересохшем горле, голос его звучал хрипло и неуверенно.              На какой-то ужасающий миг всё вновь затихло и ружьё опять пошатнулось, прежде чем наконец опуститься вниз. Дрожь облегчения прошлась по телу небывалым расслаблением, кто-то из них с шумом выдохнул. Гониль повёл плечами, сбрасывая оцепенение, которое покидало тело медленно и будто с неохотой. До сих пор не верилось, что они смогли выбраться из плантации и после всего каким-то чудом остаться в живых. Ночь ещё даже толком не началась, но уже успела превратиться в самый худший кошмар наяву. Гониль старался не задумываться о том, что впереди его ждало несколько тягостных часов в одиночестве рядом с трупом.              — С вами всё хорошо? — отцу удалось совладать с голосом, и тот почти не дрогнул. Мягкое прикосновение к плечу старика — тот пошатнулся, но ружьё из рук не выпустил, держал крепко.              — Ничего уже не будет в порядке, — пьяно пробормотал он, с трудом шевеля губами. Гониль посчитал его в общей сложности уже не таким опасным и приблизился, разглядывая непонятную фигуру на земле. Это оказалась подбитая ворона — видимо, одна из той стаи, что с шумом взлетела от выстрела. Пуля продырявила её тушку между головой и крылом, лишив птицу части плоти, но не добила до конца: ворона пыталась перевернуться на живот, трепыхая крыльями, но с каждой секундой жизнь утекала красными струйками. Небольшая лужица крови уже скопилась под ней.              Гониль оглянулся: стоя на крыльце, отец о чём-то разговаривал со стариком Ли, пытаясь вразумить его, но тот похоже не слушал и только тупо пялился на подрагивающее пламя, запертое в керосиновой лампе. Ружьё наконец-то не сжимали ничьи руки, и оно теперь висело на иссохшейся дощатой стене, где был специально для этого случая прибит массивный гвоздь. Сколько Гониль помнил, ружьё всегда висело там, старое и нетронутое, и день ото дня покрывалось пылью и сором. Оно висело без дела так долго и никогда не шло в ход, что они с Джуёном всегда думали, что какая-то деталь внутри уже давным-давно сломалась, вышла из строя, и ружьё было лишь трофеем, муляжом, устрашением для возможных грабителей. Гониль и подумать не мог, что когда-то застанет его в действии и чуть сам не попадёт под выстрел.              Убедившись, что все слишком заняты и никто не будет смотреть, Гониль сел на колени перед птицей. Клюв её был приоткрыт, а чёрные бусины глаз глядели словно в пустоту и в них отражался слабый отголосок луны. Ворона страдала, корчилась в муках и медленно, но неотвратимо умирала — в этом не было сомнений. Сердце Гониля разрывал в клочья вид несчастного животного. Он не выносил чужих страданий, воспринимая их как свои собственные, и всегда старался прекратить их как можно быстрей. Вот и сейчас одного взгляда на ворону хватало, чтобы болезненно закусить губу и почувствовать щипание в глазах.              — Не волнуйся, больно больше не будет, — прошептал он вороне, стараясь успокоить её и себя. Гониль осторожно коснулся головы птицы и огладил мягкие перья, прежде чем перехватить тушку поудобнее, а затем — рывок. Он тут же зажмурился, услышав хруст, и открыл глаза только когда окончательно понял, что больше не ощущает судорожного напряжение мышц в хрупком тельце. — Да прибудет с её душой Господь Бог, — коротко произнёс он, сжав чётки в руке. Потом поднялся на ноги, отряхнув от травы колени и направился к отцу со стариком на крыльце, которые до сих пор разговаривали. Никто даже не обратил на него внимание, а тёмная тушка так и осталась лежать на земле.              Ворона со свёрнутой шеей.              Гониль поднялся на крыльцо только к самому окончанию разговора. Старик Ли выглядел раздражённым в пьяном угаре, лицо его запеклось краснотой от постоянного тяжелого труда на плантации и выпитого. Алкогольные пары так и исходили от него.              — К чёртовой матери всё это! — он грязно выругался и сплюнул на землю, прежде чем, покачиваясь на нетвёрдых ногах, спуститься с крыльца и скрыться в зарослях папоротника с громким шелестом. Отец хотел было остановить старика, но всё же передумал, поджав губы.              — Куда он? — спросил Гониль, уставившись на плантацию. Старик был сгорблен своим преклонным возрастом, и даже макушка шляпы не выглядывала над кукурузой, но местоположение его ещё можно было определить по покачивающимся початкам во тьме ночной.              Отец слегка нахмурился, ему было неприятно об этом говорить:              — В церковь. Он сказал, что не хочет оставаться один на один с покойным и будет молиться в приходе.              — Он просто заснёт там в таком состоянии.              — Ночью в церкви достаточно тепло, с ним ничего не случиться, — они вновь замолкли на какое-то время, уже не видя и только прислушиваясь к отдаляющимся шагам и шороху листьев. Когда те стали едва уловимыми, отец сделал шаг в сторону дома: — Пойдём, он сказал, что Джуён в гостиной.              Гониль подхватил с крыльца керосиновую лампу, и они зашли внутрь, дверь со скрипом поддалась. Дом, как и всё снаружи, был погружён в густой сумрак: лунный свет почти не попадал в комнаты через мутные окна, и здесь было даже ещё мрачнее, чем на улице. Ноги, повинуясь мышечной памяти, сами привели его с отцом в гостиную. В ней не было ничего выдающегося: старый продавленный диван, вдоль стен — комоды и старинные шкафы, скрадывающие пространство и воздух. Напротив дивана располагались окна с белым вязаным тюлем и неработающий телевизор. Выпуклый экран его отражал комнату через чёрно-белую призму, скругляя её края. Всё здесь было самым обыкновенным за исключением одной детали: сколоченного из досок гроба, разместившегося на массивном деревянном столе между диваном и телевизором. Крышка лежала рядом на полу — кто-то облокотил её на ножки стола.              Как бы это странно не звучало, но Гониль знал этот гроб. Он помнил эти свежие обтёсанные доски, которые ещё кололись занозами до лакировки, и длинные гвозди, смоченные слюной, чтобы лучше входить в дерево. Гониль знал этот гроб, потому что сам три года назад помогал Джуёну и старику Ли его сколотить и привести в приличный вид. Потому что сам ложился туда однажды.              Воспоминания об этом были ещё слишком свежи.              Это был один из дней, когда старик вновь бросил их в одиночестве на плантации и уехал по каким-то делам в соседний крупный город. Им, конечно, было опять не до работы: на крыльце в тени стоял гроб, больше похожий на ящик, и обдувался слабым ветерком. Они с Джуёном заворожённо смотрели на него не в силах оторвать глаз. Всю последнюю недели старик методично корпел над ним: подбирал доски нужной толщины, стругал их, вымерял длину для каждой. Они помогали ему придерживать части гроба, слюнявили острые концы гвоздей и неумело забивали их, попадая по шляпке через раз. Старик ворчливо отстранил их от этого занятия после первых жертв: Джуён, замахнувшись, сумел каким-то образом зарядить себе молотком по мизинцу левой руки. У Гониля до сих пор перед глазами стояла картина того, как громко тот вскрикнул, а потом зашёлся в болезненном вое, хватаясь за руку. Они тут же прибежали к нему, пытаясь понять, что случилось, и, хотя Джуён силился не плакать, глаза его всё равно были на мокром месте, а изо рта вырывались только невнятные звуки вместе со всхлипами.              Поделать они ничего не могли. И Гониль, и старик Ли рассеянно смотрели на этот мизинец, будучи не в силах помочь Джуёну. Они отыскали в доме на чердаке полупустую аптечку и обмотали бинтами его палец тугим слоем. Гониль дул на больное место, пока старик не принёс лёд из холодильника, который он тут же приложил к распухающему пульсирующему болью месту. Спустя время Джуён успокоился и просто сидел на крыльце, грустно поедая мороженное и стараясь не тревожить левую руку. Он уныло смотрел на то, как Гониль со стариком вдвоём справлялись с работой на поле до самого заката под зноем раскалённого солнца. А когда день подошёл к концу, и они усталые в поту присели рядом с Джуёном, спрашивая, как его палец, тот молча посмотрел на них своими карими глазами и вновь разрыдался.              В тот день, когда Гониль оказался в гробу, Джуён до сих пор носил толстую тугую повязку из бинтов. Он проходил с ней месяц, не снимая, потому что до ужаса боялся боли, но под настойчивыми требованиями деда всё же размотал к началу осени. Под спавшими слоями и вправду оказалось, что палец был сломан и уже сросся, но не совсем правильно. Этого почти никто не замечал, но Гониль знал, что даже у семнадцатилетнего Джуёна мизинец на левой руке в месте перелома косил в бок, начиная со второй фаланги, и короткий тонкий палец будто бы в смущении слегка прятался за безымянным.              С несчастного случая прошло несколько дней и теперь гроб стоял почти готовый: заколотив последний гвоздь вчера вечером, старик Ли с гордостью затащил гроб на крыльцо и сказал, что тому надо постоять сутки на свежем воздухе, обветриться и просохнуть, прежде чем они начнут его красить.              — Как ты думаешь, — вдруг произнёс Джуён, — какого это быть мертвецом и лежать там?              Они стояли в молодой поросли кукурузы, покачивающейся на ветру. Свежие, неокрепшие стебли были сочного зелёного цвета, а будущие початки ещё только-только начинали формироваться на их концах среди тонких листьев. Уже неделю стоял невыносимый зной и засуха без дождей, поэтому старик перед своим отъездом велел им хорошенько полить всю плантацию, чтобы кукуруза выросла сочной и толстой. Поливка была долгим и муторным делом и заниматься ей совершенно не хотелось. Гониль глянул на Джуёна, взгляды их пересеклись.              — Хочешь проверить? — предложил он.              Джуён хотел.              Они вышли с поля, даже не успев толком ступить в него, и приблизились к крыльцу. Гроб всё так же горделиво стоял на самом видном месте открытый, а крышка его лежала рядом. Джуён сел на крыльцо и кончиками пальцев огладил поверхность крышки:              — Если на ней не будет петель, то как тогда вылезти из гроба, если его закроют?              — Никак, — Гониль заглянул внутрь. — Тело положат внутрь, а когда будут хоронить, то просто заколотят крышку гвоздями.              — А если человека похоронят живым, спутав с мёртвым? — голос Джуёна от волнения и скрываемо страха был выше обычного.              Гониль усмехнулся:              — Людей не хоронят живыми, такое бывает только в книгах и фильмах.              А потом он взял и осторожно забрался в гроб, вытянувшись в нём в полный рост. Джуён ахнул и заглянул внутрь — его голова показалась в поле зрения, подсвеченная солнцем.              — Как тебе там?              Гониль прислушался к своим ощущениям: нос щекотал отчётливый запах свежей древесины и совсем немного смолы, но он был приятным, успокаивающим. Доски, нагретые утром, когда на крыльцо ещё заглядывали солнечные лучи, были тёплыми до сих пор. Высокие стенки не давали проникать свету и создавали уютный полумрак внутри.              Старику было уже за шестьдесят и он, задумываясь о приближающейся смерти, начал с каким-то умиротворённым довольством хлопотать о ней заранее, чтобы после точно не возникло никаких проблем: сколотил гроб, купил место на кладбище рядом с могилой собственной дочери, а сегодня утром поехал в город к нотариусу заверить завещание, по которому всё его имущество после смерти переходило Джуёну. Всё это казалось глупостью, но старик то ли в маразматичном бреду, то ли по правде ворчал, что где-то на западном побережье поживали одни дальние родственники, которые только и ждали его смерти, чтобы прибрать имущество себе. Не то чтобы имущество это было особо богатым и обширным.              В любом случае, все дела устаканились, и Джуёну после смерти деда ни о чём не надо было бы беспокоиться — старик хоть и обладал скверным характером, но делал всё ради внука.              Даже гроб стоял готовый: он был стандартной длины и отчасти напоминал по размерам кровать, за исключением узости. Гониль в него вполне помещался, но от плеча и до стенки было всего сантиметров десять-пятнадцать, не больше. Он сложил руки на животе и закрыл глаза, наслаждаясь тем, как лёгкий ветерок забирался внутрь и ласкал его остывающее тело. Над ним пели птицы, летали бабочки с пёстрыми крыльями, и вся жизнь ещё была впереди.              — Эй, ты что там, умер? — голос Джуёна полнился смехом и любопытством. Гониль улыбнулся и открыл глаза:              — Здесь уютно. Хочешь попробовать?              Они поменялись местами. Гроб вдруг перестал быть атрибутом горя и смерти, и казался для них просто чем-то новым, неизведанным и оттого вдвойне интересным.              Джуён с тихими смешками забрался внутрь и улёгся точно также. Гроб ему оказался немного великоват: сантиметров двадцать сверху и снизу были гулко пустующими, и Джуён тянул носки, стараясь хоть пальцами ног достать до стенки.              — Мне кажется деду тут будет хорошо после смерти, как ты думаешь? — спросил он, всё ещё весело улыбаясь и смотря прямо на Гониля из глубины последнего пристанища для мёртвых.              Гониль чувствовал, что задыхался: светлые волосы Джуёна разметались по плечам и доскам, путаясь, худые плечи были расслаблены, руки в подражании покоились на животе. Он выглядел прекрасно вот так вот просто лёжа в гробу и вызывал какие-то смутные ассоциации, нехорошие, совсем уже греховные мысли. Гониль облизал пересохшие губы и кивнул:              — Да, ему здесь понравится. Подожди меня секунду, — и тут же скрылся из виду, зашагав по скрипучим половицам крыльца.              Он обошёл дом и нарвал дикие цветы с теневой стороны, где солнце не так выжигало растения. Собрав небольшой цветастый букетик, Гониль вернулся к гробу, где его с нетерпением дожидался Джуён, и вручил цветы ему.              — Вот, теперь ты умер будто бы в самом деле.              Джуён обрадовался этим словам и с радостью закрыл глаза, притворяясь покойником. Он изо всех сил постарался расслабить лицо, чтобы правдоподобнее изобразить посмертное равнодушие, но веселье лилось наружу, и уголки губ его то и дело подрагивали, ресницы трепетали, веки жмурились сильней. Сердце Гониля сладко сжималось от этой картины: он вспоминал все те сказки, которые мать читала ему в детстве, и представлял, что Джуён его мёртвая принцесса, а он сам — благородный принц. Гониль присел рядом с гробом и взялся за боковые стенки — его всем естеством тянуло склониться и поцеловать, пробудить из царства тьмы. Дыхание стопорилось в лёгких из-за этих мыслей, сердце бухало громче, сильнее, гоняя по телу взволнованную кровь. Ему казалось, что пройдёт ещё секунда и он действительно подастся вперёд, не отдавая себе отчёта в происходящем.              Поцелуй с Джуёном — это было так желанно, но в то же время запретно, греховно, и в Гониле боролись два противоречия, выламывая, выкручивая изнутри.              А потом одно из них победило.              И прошла секунда.              Вот только губы его не коснулись чужих — лишь сдвинулась крышка гроба, запечатывая Джуёна внутри в кромешной тьме и одиночестве.              И Джуён разразился таким диким, таким душераздирающим криком, как будто его убивали, втыкая сотни лезвий в худосочное тело.              По злому року судьбы гроб, сделанный для старика Ли, пригодился раньше и пришёлся в пору его внуку спустя всего три года.              Конечно, всё это была глупая шутка, неудачно обыгранная Гонилем. Он рассчитывал на то, что Джуён испугается, чтобы потом подразнить его за это. И Джуён, действительно, испугался, но это слово было слишком мягким для произошедшего — Джуён был в диком ужасе. Стоило крышке съехать в бок и встать ровно как ей полагается, обрубая последнюю щель света, как он закричал словно не своим голосом и начал стучать по стенкам, биться там будто в конвульсиях. Крышка не была слишком тяжёлой, и Джуён вполне смог бы сдвинуть её сам, но в это мгновение последняя разумная мысль, казалось, покинула его.              Такая реакция не на шутку перепугала Гониля. Он ощутил, как всё его тело окатило холодом, сердце заколотилось в груди сильнее, а все мышцы застыли, не желая повиноваться. Оттуда, из закрытого гроба, доносились поистине ужасающие звуки: все стенки ходили ходуном, словно могли треснуть, но были слишком хорошо сколочены. Изнутри раздавались визги и крики, оглушающие, нечеловеческие, и к ним примешивался скребущиеся звуки. Гонилю вдруг на секунду почудилось, что внутри был не Джуён, а нечто другое, страшное — чёрт или даже сам Дьявол. Тогда гроб ни в коем случае нельзя было открывать.              В конце концов, Гониль смог совладать с собой, отмер и сдвинул крышку. Джуён тут же подскочил в сидячее положение, чуть не ударившись плечом о стенку, но совсем не обратил на это внимания, и начал судорожно выбираться наружу на слабых ногах. Казалось, он задыхался, его всего трясло, а подушечки пальцев были стёрты и исколоты в занозах. В глазах Джуёна поблескивали первые слёзы.              Гониль извинялся перед ним на коленях до самого вечера, а затем принялся поливать всю плантацию в одиночку. Джуён просидел весь день на крыльце, выдёргивая занозы из пальцев и периодически бледнея при одном только взгляде на гроб. Гониль управился к закату и помог ему обработать руки, благо повреждения были несильными. Они ничего не стали рассказывать старику, когда тот приехал: Джуён довольно быстро сказал, что прощает его, а Гонилю не хотелось навлекать на себя лишние неприятности.              С того дня он узнал о жесточайшей боязни Джуёна замкнутых пространств, к которой прибавилась самая ярая, ничем не прикрытая ненависть к гробам.              Смотря сейчас, спустя три года, на бледное тело Джуёна, лежащее в гробу, Гонилю хотелось самым натуральным образом разрыдаться, но он не мог — не при отце.              Он до сих пор чувствовал себя безумно виноватым за ту глупую жестокую шутку, сыгранную с Джуёном, которая лишь усугубила его уже имевшиеся страхи. Одна мысль о том, как бы Джуён теперь себя ощущал, лёжа вот так, наводила на малоприятные воспоминания: дикие от испуга глаза словно на выкате, часто вздымающаяся грудная клетка, воздух почти не заскальзывает в лёгкие, а руки мелко-мелко дрожат.              А ведь это был тот же самый гроб. Завтра утром крышку его закроют и заколотят гвоздями уже насовсем, а не ради шутки. После же опустят в глубокую яму, чтобы закопать тяжёлыми комьями земли, и поставят надгробие.              Знай Джуён, чем обернётся его жизнь всего через три года, непременно бы что-то сделал с собой раньше, да так, что тело его никогда бы не нашли.              — Я просто не хочу лежать в гробу, в земле, запертый со всех сторон, что даже не продохнуть. Не хочу, чтобы всё кончалось именно так, — глаза Джуёна были испуганно расширены, когда он говорил и всё старался заглянуть в лицо Гониля, дотронуться до него, словно ища поддержку. Это было спустя пару дней после того случая, стоял тёплый вечер, старик куда-то подевался, и они просто сидели на ступеньках крыльца, разговаривая. — Хочу, чтобы меня просто отдали на съедения зверям где-нибудь в лесу. Они обглодают мясо и растащат мои кости на километры вокруг, но я хотя бы не буду задыхаться спёртым воздухом и собственным гниением в этом тесном ящике. Ни за что и никогда в жизни, — последние слова он произнёс неожиданно взросло и тихо, но с таким отчаянием и нажимом, что Гониль понял — когда придёт время, Джуён постарается, чтобы так и произошло.              Однако у него не получилось.              Гониль заглянул в гроб и сердце у него болезненно защемило от вида родного лица, но разглядеть всё до мельчайших деталей не удалось — глаза и нос покрывал белый шёлковый платок. Гониль поспешил отвернуться, чтобы скрыть подступающие слёзы — у него ещё будет время, чтобы погоревать в полном одиночестве.              Отец откашлялся и мягко забрал керосиновую лампу из рук Гониля. Та покачнулась, отбрасывая тёплый свет на труп.              — Некоторые из нас уходят слишком рано, — заметил он, а потом сложил руки вместе, про себя произнеся короткую молитву. — У тебя всё есть с собой? — отец бросил взгляд на Гониля. Тот боялся, что голос его дрогнет и выдаст бушующую внутри бурю эмоций, поэтому только кивнул. — Хорошо. Я приду утром после рассвета вместе с мистером Ли, чтобы перенести гроб в церковь. Твоя единственная задача — это не заснуть и молиться за его невинную душу.              — Конечно, — выдохнул Гониль. Всё снова погрузилось в тишину. Комнату тут же наполнили другие звуки: тыканье часов в коридоре, стрёкот цикад, доносящийся с улицы, отдалённые взмахи крыльев птиц. Отец бросил подслеповатый взгляд на свои наручные часы:              — Мне пора. У тебя не должно возникнуть трудностей, до рассвета осталось всего шесть часов, — а затем он коротко обнял Гониля, отстранился и скрылся в коридоре. Гониль впитывал в себя ощущения этого объятия, вслушивался в удаляющиеся звуки шагов: половицы поскрипывали, каждая на свой лад, потом прогнившие петли скрипнули, дверь открылась и закрылась с лёгким хлопком.              Гониль подошёл к окну в гостиной, которое тоже выходило на плантацию, и проследил за тем, как подсвеченная фигура сначала спустилась с крыльца, а после, оглядываясь, ступила в заросли кукурузы. Ещё какое-то время можно было разглядеть огонёк, просматривающийся сквозь стебли, но и он вскоре совсем пропал из виду.              И Гониль вдруг понял, что последний источник света — керосиновую лампу — отец унёс с собой.              По коже поползли мурашки, и сердце вдруг снова начало в панике биться о рёбра. Сзади раздался шорох. Гониль испуганно обернулся, но ничего не увидел. Мёртвый Джуён всё также неподвижно лежал в гробу и лицо его оставалось прикрыто платком. Часы тикали, стебли кукурузы качались на ветру — казалось, что на многие километры вокруг не было ни одной живой души, помимо Гониля. Старик Ли уже, наверное, добрался до церкви и сейчас спал там, устроившись на жёсткой скамье, отец — пробирался по тёмным дорогам к дому, чтобы затем лечь в мягкую тёплую постель вместе с матерью. Мёнхо тоже спал и, возможно, в своих кошмарах вновь и вновь видел, как беспощадный ураган забирает Гониля туда, где до него уже будет не добраться.              Молитва. Надо было приступать к ней.              Слабеющими руками Гониль нащупал в сумке свечу и поджёг её. Маленький огонёк заплясал на фитиле, слабо освещая пространство вокруг. Гониль налил горячего воска на стол и поставил на него свечу, закрепляя. Подтащив поближе стул, он уже хотел было усесться на него, когда за спиной раздался страшный грохот. Сердце упало куда-то вниз, на дно живота, все мышцы напряглись и застыли, кровь начала быстрее гнать по венам. Гонилю нужно было обернуться и посмотреть, что случилось, но он боялся. Он не хотел знать, что произошло, и в то же время вновь оказываться спиной к гробу. Он страшился пошевелиться, оглянуться, страшился дышать.              Жилка на шее загнанно билась, скрытое напряжение сковывало каждый нерв. Гониль сглотнул и осторожно нашарил в кармане чётки матери, отсчитывая холодные бусины пальцами. А затем — обернулся.              Комната, словно издеваясь, застыла в том же положении, в каком и была прежде. Ничего не исчезло, не добавилось. Гонилю потихоньку начинал сомневаться в доводах своего рассудка, когда в глаза бросились брызги чего-то тёмного на окнах. Он встал, подошёл ближе и поднял нижнюю часть окна. В темноте невозможно было понять, что за жидкость осталась на стёклах, и Гониль коснулся её пальцем, слизав остатки с подушечки после.              Это была кровь.              Беспокойство вновь поднялось илом со дна желудка, и Гониля замутило. Он почувствовал, как ком тошноты протолкнулся в глотку и подступил к корню языка, грозясь вырваться наружу. Усилием подавив этот приступ, Гониль поморщился от кислого послевкусия во рту и выглянул из окна.              Поначалу разглядеть что-либо было сложно, но вскоре глаза привыкли к темноте, и Гонилю удалось рассмотреть что-то чёрное прямо у самой стены. Он ещё сильнее напряг зрение, но очертания не прояснялись.              А потом чернильная тень задёргалась и — взлетела. Карканье эхом занёс в дом ветер, и птица скрылась из виду слившись с ночным небом. Гониль закрыл окно и отошёл от него.              Это была ворона. Всего лишь врезавшаяся в окно ворона.              Гониль снова уселся на стул перед гробом — ему предстояло ещё шесть часов полного одиночества и тьмы.              Пламя свечи подрагивало от малейших движений и отбрасывало дёргающиеся тени на стены. Гониль смотрел на лицо Джуёна. Платок скрывал почти все его черты, оставляя лишь намёки: выпирающий нос с горбинкой, с которого стекала белая шёлковая ткань, скрадывая глаза и губы. Пальцы зудели от желания убрать этот платок, сорвать с лица и откинуть подальше. Гониль закусил губу: в конце концов, Джуён был бы рад, убери кто-нибудь эту удушающую ткань подальше. Да и кто узнает о произошедшем, если Гониль к рассвету вернёт платок на место?              Он потянулся, подхватывая пальцами кончик платка и осторожно стаскивая его. Взору наконец-то открылось лицо Джуёна: бледное с серыми губами и чуть впавшими щеками. Черты лица его совсем незаметно заострились, выражение казалось безмятежным. Джуёна легко можно было бы спутать со спящим, если бы не знание страшной правды. Гониль с шумом выдохнул и подрагивающими кончиками пальцев коснулся чужой щеки — она была холодной.              Происходящее казалось каким-то бредом — еще вчера голос Джуёна был выше и звонче всех в церковном хоре, а слова молитвы срывались с губ. Но прошли лишь сутки, и вот он здесь — необыкновенно тихий, безмолвный, хладный и совсем-совсем неживой. Гониль и в жизни не думал, что когда-нибудь застанет такую картину собственными глазами.              Как он и предполагал, Джуён был одет в белую рубашку, свободно охватывающую его худую фигуру. Чёрные брюки, казалось, делали его ноги ещё более тонкими. На ступнях — лакированные туфли, скорее всего, единственные в их семье.              Гониль почувствовал, как глаза его вновь защипало, в горле появилось неприятное першение. Он проморгался, утирая тыльной стороной руки выступившую влагу, и снова уставился на Джуёна, запоминая каждую черточку лица. Уже завтра утром всё это будет зарыто в землю на глубине двух метров, словно следы грязного преступления.              Гониль протянул руку и нашёл закоченевшую ладонь Джуёна, нежно сжал её, переплетая их пальцы. Он пытался придать ему хоть какое-то утешение, последнюю ласку на земле.              — Я тебя люблю, — сказал Гониль тишине и всхлипнул. Джуён никак не отреагировал и всё так же продолжил лежать хладным трупом в деревянном гробу.              Гониль осторожно приподнял его руку и поцеловал, неосознанно находя сломанный, неправильно сросшийся три года назад мизинец и оглаживая кривую фалангу. Он вспомнил рассказы Джуёна про похороненных при жизни людей, и попытался прислушаться к чужому телу, залезть под кожу, уловить хоть малейшую реакцию и намёк на трепет жизни под ней.              Но ответом ему была лишь полная неподвижность и равнодушие.              Джуён был мёртв точно так же, как и ворона со свёрнутой шее, лежащая у крыльца.              Однако, если Гониль и понял, зачем Господь забрал душу Джуёна, то так и не получил внятного ответа на вопрос, отчего это случилось.              При беглом осмотре повреждений не было видно. Запястья — белоснежные и чистые, лицо ничем не тронутое. Гониль нахмурился и, расстегнув на несколько пуговиц рубашку, аккуратно раздвинул ткань. На шее не было никаких следов, грудная клетка такая же бледная и худая, с выпирающими очертаниями костей. Он задержал взгляд на рёбрах — выламывающихся изгибов с прогалинами между. Их хотелось коснуться, но Гониль вовремя одёрнул руки и начал нервно вдевать пуговицы в прорези одну за другой.              От безысходности он с шумом выдохнул и коснулся прядей у лба Джуёна — это хотелось сделать так давно. Светлые волосы были немного сухими на ощупь, выжженными солнцем, но всё равно мягкими. Огладив чужой висок, Гониль подумал, что причина смерти была не извне, а в самом Джуёне, в его нутре.              — Да упокоит Господь твою душу, — прошептал он, не отрывая взгляда от чужих губ. Гониль знал, просто непреклонно был уверен, что душа Джуёна ещё бродила где-то рядом по окрестностям или даже в этом доме. Согласно библейским заветам это могло длиться в течение трёх дней, пока ангелы не придут за Джуёном, чтобы проводить его прямо до врат Рая. Возможно, он невидимой материей, призрачным духом наблюдал за Гонилем прямо сейчас. От этого в грудине становилось легче, под сердцем не сосало так остро, но в то же время по спине прошлись мурашки.              Гонилю снова было не двадцать, а семнадцать, а Джуёну, лежащему в гробу — сладкие четырнадцать.              Он, повинуясь какому-то прозрению, ведущему его, встал и вышел в поросший по щиколотку сорной травой двор. Свернул на ту же самую теневую сторону и начал рвать во мраке цветы, едва различая их очертания. Букет вышел растрёпанным и всё таким же неаккуратным — помятые стебельки и жухлая трава. Гониль вернулся в дом и попытался устроить цветы в руке Джуёна. Пришлось немного попотеть, чтобы букет не рассыпался в первое же мгновение, но в конце концов у него получилось.              Прошлое повторялось вновь и вновь, зацикливаясь, неизбежные ситуации срастались из мгновений и взмахов крыльев бабочек в собственные дубликаты. Гониль снова склонился над гробом.              Он — благородный принц, влюблённый искренне и от всего сердца.              Джуён — спящая принцесса, поверженная проклятием. Мёртвая, но всё ещё едва-едва дышащая              Гониль облизал губы и убедил себя, что это не будет иметь значения — перед ним лежал не человек и даже не его душа, а обезличенный бледный труп с гниющими внутренностями. Касания к нему были просто касаниями, а не грехом.              Гониль прогнал эту мысль в голове несколько раз, полностью убеждаясь в её правдивости, а затем положил руку на стенку гроба, перегнулся через неё и — нашёл своими губами губы Джуёна.              Сердце его встрепенулось и сжалось от переполняющих чувств. Он так долго хотел, так долго желал и видел в бесконечных сновидениях, собственных фантазиях этот поцелуй.              Всё происходило как будто в лихорадочном возбуждённом бреду: Джуён был холодным и неподвижным под его касаниями, а не страстным и жаждущим, как хотелось, но для Гониля теперь это не имело значения. Он неумело целовал девственные губы Джуёна (ему отчаянно хотелось так думать), неловко двигался и сбито дышал, переполненный физическими ощущениями и эмоциями сразу. Казалось, он мог взорваться от этого спектра чувств.              Он шептал в сантиметрах расстояния между их лицам, бормотал, словно будучи не в себе:              — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — он видел — слюна блестела влагой на чужих губах. Ему даже чудился запекающийся на щеках румянец. — Скажи, что любишь меня, пожалуйста… Ты мне так нужен, я совсем не могу без тебя, понимаешь? Пойми, прошу!              А потом снова — целовал, и целовал, и целовал…              Гониль ощущал, как глаза его в очередной раз намокли и по скулам заскользили ручейки слёз, падающие на умиротворённое лицо Джуёна. Когда дыхание кончилось и губы начало саднить, он отстранился, поглаживая чужие щёки, на которых стыли капли слёз — его собственных слёз.              Гониль плакал, отчаянно и безутешно.              Он попытался унять возбуждённую дрожь в руках, успокоить бешено колотящееся сердце, прежде чем его пронзило осознание того, что он сделал. Каким отвратительным и мерзким он был.              Гониль задохнулся и вновь впился взглядом в лицо Джуёна. Он очень отчётливо в одно мгновение понял, что прощения ему не было и быть не могло. От этой мысли дикий страх, животный ужас пронзил всё его тело, заставив содрогнуться от холода.              Он в испуге отпрянул, сбив стул. Тот, пошатнувшись, с грохотом упал, нарушая священную мертвенную тишину. Пламя свечи от резких движений дрогнуло и вдруг погасло, погружая комнату в окончательную тьму. Гониль на слабеющих ногах пятился, пока не упёрся в противоположную стену, не смея отвернуться от гроба. Ему казалось, почти мерещилось в самом деле, что осквернённый труп Джуёна вот-вот встанет, чтобы со всей божьей яростью покарать своего обидчика.              Сгустившиеся тени на стенах вытягивались и принимали зловещие формы. Губы Гониля дрожали, а ужас сковывал жилы. Он сжимал в руке чётки матери так сильно, что костяшки пальцев побелели, а ногти оставляли на ладони красные полумесяцы, рот сбивчиво шептал слова молитвы от злых духов.              Он просил Бога, молил его о пощаде, а когда понял, что оставаться в этой комнате, в этом доме стало просто невыносимо, бросился бежать, не оглядываясь. Его колотил страх того, что, обернувшись, он может увидеть воскресшего Джуёна, о смерти которого всхлипывал всего десять минут назад.              Топот его ног, казалось, сотрясал весь дом. Гониль врезался в дверь, ведущую на крыльцо, и едва справился с ручкой, прежде чем выбраться на улицу. Он не видел ничего перед собой — слёзы страха застилали его глаза и замыливали взор. Спотыкаясь, падая и вновь вскакивая на ноги, Гониль сам не помнил, как добрался до старого сарая на окраине участка, где старик Ли хранил всякую ненужную рухлядь, которую давно уже надо было выкинуть на свалку. Ввалившись внутрь, Гониль сдвинул хлипкий запор, чтобы никто не мог пробраться к нему снаружи, и застыл, тяжело дыша.              В сарайке было темно, хоть глаз выколи, и только отсветы луны проникали бледными лучами сквозь щели между досок. Гониль утёр холодный пот с лица и схватился за одежду в том месте, где сердце вот-вот грозилось проломить грудину. Он старался не издавать звуков и напряжённо вслушивался в темноту ночи. Шли ли за ним чьи-то шаги, шуршала ли трава, приминаемая ногами?              Иногда казалось, что он и вправду слышал что-то — голоса, шелест, звуки, как будто кто-то скрёбся снаружи о стены сарая. Иногда это была просто звенящая тишина.              Когда первый страх утих и дыхание пришло в норму, Гониль сглотнул и шевельнулся. Он осторожно достал коробок спичек и зажёг одну — танцующее пламя осветило маленькое ветхое помещение, набитое мусором и старьём. Джуёна нигде не было видно. Огонёк дошёл до пальцев Гониля и лизнул их слабым ожогом. Он вздохнул, выронив спичку. И снова — тьма.              Неужели он и вправду был помилован Господом?              Гониль встал на колени и прильнул к щели между досками. Круг обзора был маленький и удалось разглядеть лишь кукурузное поле и угол дома. Больше ничего не было. Он отпрянул от щели забился в угол, где подгнивал старый разворошённый тюк сена — тот хотя бы был мягким.              Он не мог переносить тьмы и поджигал спичку за спичкой, у ног его копилась кучка огарков, скрюченных и угольно-чёрных. Глаза до боли впивались в запертую на засов дверь.              Гониль не знал, сколько просидел так, дрожа в страхе и не смея сдвинуться со своего места. Ему казалось, что кто-то рвался к нему, дёргал дверь, пытался прорваться в щели в досках и скрёбся, скрёбся безумно длинными когтями с улицы. Через час истощение начало одолевать его, и он стал вырубаться на несколько минут, чтобы потом опять подскакивать, зажигать новую спичку и в страхе оглядывать сарай. Так продолжалось до тех пор, пока сон окончательно не сморил Гониля, заставляя облокотиться на сено и так и заснуть — полусидя, с обгоревшей спичкой в руках.              Проваливаясь в сон, он подумал:              «Боже, что же я сотворил?»              И окончательно закрыл глаза.       

***

      Утро для Гониля наступило с петушиными криками.              Поначалу он не хотел просыпаться: голова была мутной, тело казалось неподъемным и больным, глаза слипались. Он пару минут слепо вслушивался в утренние звуки, дожидаясь, пока мать в соседней комнате не начнёт будить Мёнхо. Но мать всё не шла, половицы никак не хотели скрипеть под её ногами.              А затем Гониль пошевелился, что-то кольнуло его щёку, и он вспомнил — вспомнил абсолютно всё.              Тело будто пронзил удар. Он соскочил и вновь вжался в свой угол, судорожно оглядываясь: в сарайке было уже светло, и очертания предметов были чёткими, ясными, никакие тени больше не мерещились по углам. Гониль смахнул соломинку, прилипшую к лицу, и посмотрел на дотлевшие спички, застилающие земляной пол у его ног. Чётки матери висели на запястье, и бусины оставили округлые отпечатки на коже за ночь.              По всем признакам Гониль был жив, и ему это представлялось поистине библейским чудом.              Пока в память не врезались последние слова отца:              «Я приду утром после рассвета вместе с мистером Ли, чтобы перенести гроб в церковь».              «Твоя единственная задача — это не заснуть и молиться за его невинную душу».              Его снова пронзил дикий испуг и кошмар продолжился наяву.              Который был час? А что, если отец уже пришёл в дом и увидел, что Гониля нет, а тело Джуёна — осквернено?              От таких мыслей его тут же замутило, все внутренности сжались, а мышцы закостенели. На негнущихся ногах он поднялся и встал у двери. Прошло несколько минут, прежде чем Гониль наконец набрался смелости отпереть засов и осторожно выглянуть наружу. Его тут же ослепило солнце — яркое, наливающее небо краснотой, ослепительное. Был рассвет и светило только-только готово было оторваться от линии горизонта.              Мелькнула надежда: возможно, всё ещё не было потеряно. Возможно, Бог дал шанс ему всё исправить.              Гониль бросился бежать. Дыхание его сбивалось, щёки краснели, а ослабевшие ноги постоянно запинались о неровности и выступы, но он всё равно прикладывал все усилия, чтобы продолжать бежать. Злые стебли кукурузы, словно плети, хлестали и били его тело, царапали лицо, пока Гониль прорывался сквозь плантацию. Ему надо было только успеть вовремя, опередить отца, и тогда его жизнь будет спасена.              Выбираясь из зарослей кукурузы, Гониль оступился и опять упал. Проехался подбородком по земле и прикусил язык — в рот хлынул привкус металла. Кровь. Он торопливо поднялся, потирая подбородок, и бросился на крыльцо, распахнул дверь, забежал внутрь…              В комнате никого не было. Гроб стоял на своём прежнем месте, не тронутый с ночи. Гонилю этого очень не хотелось, но он знал, что надо было проверить, посмотреть, в каком виде там остался Джуён.              Опасливо оглядываясь, он медленно, очень медленно приблизился к столу и заглянул внутрь. Джуён выглядел… Как обычно. Вчерашнее осквернение никак не отпечатались на нём на первый взгляд, но Гониль всё равно сходил на кухню, смочил там тряпку и осторожно обтёр её влажным уголком лицо покойного. В ту же секунду, как он это сделал, с улицы послышались голоса, дверь скрипнула и внутрь начали заходить люди. Гониль вдруг вспомнил про платок и бешено заозирался — к счастью, тот нашёлся на столе рядом с гробом. Торопливо, нервно он накинул платок на лицо покойного и опустился на стул с бешено колотящимся сердцем, не смея отвести взгляд от дверного проёма. Было уже не важно: аккуратно платок лёг на лицо или криво. Гониль лишь надеялся, что ничего в нём не кричало о грехопадении, о той страшной вещи, что он совершил в ночи…              В комнату ступил отец. За спиной его маячил ещё какой-то рослый мужчина — Гониль смутно припоминал, что это был кто-то из верных прихожан их церкви.              — Гониль, — позвал его отец, и Гониль вздрогнул, поднимая на него взгляд. — Всё прошло хорошо?              — Да, — солгал Гониль. Он чувствовал, как в сердце его пустил своё семя грех — такой искусительный и страшный. Такой, за который уже нельзя было просить прощения и надеется на него.              Отец внимательно посмотрел на Гониля, потом на гроб. Наконец он кивнул.              Втроём они закрыли гроб крышкой, подняли его и потащили по дороге к церкви. Сложнее всего было пробираться по кукурузному полю: листья цеплялись за их ноги, а утренняя роса мочила одежду. Повсюду ещё царила приятная прохлада, но все знали, что это ненадолго — к полудню солнце раскалится до невозможности и снова начнёт выжигать их падшую землю.              Старика Ли с ними не было: отец сказал, что тот до сих пор спал в церкви. Они и вправду встретили его сидящим на скамье, но старик уже не спал, а мучался от похмелья и невидящим взглядом провожал гроб, пока его не водрузили на стол у алтаря.              Через несколько часов собралось большинство горожан и началось отпевание. Проститься пришла значительная часть их маленького городка, но это в этом не было ничего удивительного — Джуёна любил и знал почти каждый.              Гонилю повезло: его не заставили принимать активного участия в процессе похорон, поэтому он просто стоял в тёмном углу и наблюдал за всеми. Несколько десятков пар глаз смотрели на безмолвного Джуёна в гробу, роняли над ним слёзы, но никто подумать не мог, даже не догадывался о том, что сделал Гониль, хотя злодеяние было выставлено на всеобщее обозрение. От этого понимания странное чувство пронзило его: он ощущал себя порочным, загнивающим, но в то же время какой-то азарт и приятный адреналин разливались в крови, потому что он так и не был пойман на месте своего преступления.              К полудню гроб принесли на кладбище к уже вырытой яме под раскидистым дубом — она располагалась по соседству с могилой матери Джуёна. Гониль почувствовал, что задохнулся вместе с покойным в тот момент, когда крышку стали приколачивать длинными гвоздями к гробу.              Был один из ясных солнечных дней: над свежей травой порхали бабочки и где-то вдалеке пели птицы. Женщины прикрывались шляпами, чтобы солнце не резало им глаза, а мужчины поснимали свои пиджаки, потому что в чёрной траурной одежде всем быстро стало жарко.              В полном молчании ящик с помощью верёвок опустили в могилу, и работники кладбища начали активно закапывать яму, пот блестел на их красных от усилий лицах. Люди стали постепенно расходиться, но Гониль стоял до последнего. В конце концов, когда даже могильщики разошлись, оставив после себя холмик свежей земли, у могилы остались только он и мистер Ли. Гониль украдкой взглянул на того и подавил удивлённый вздох:              Старик впервые на его памяти плакал, и по его морщинистому лицу текли блестящие дорожки слёз.