Возлюби ближнего своего

      Когда Гониль очнулся, то подумал, что уже был мёртв. Голова невообразимо болела и раскалывалась, руки мелко подрагивали, слабели, а тело ощущалось неподъёмным и слишком усталым, как будто по нему всю ночь скакали бесы. Слабый луч солнца, проникший сквозь щель между шторами, скользил прямо по его лицу и вызывал мучительные раскаты под черепной коробкой. Гониль застонал и перевернулся на другой бок. Ему казалось, что он мог бы проспать хоть целый день, хотя знал, что так делать было нельзя — ближе к вечеру должны были вернуться родители.              Медленно, почти нехотя воспоминания прошлой ночи обрывками начали возвращаться к нему. Он смутно помнил с какого момента всё пошло не так и почему они с Джуёном оказались в его комнате вместе. Шумный выдох сорвался с губ, когда Гониль наконец-то понял, чем именно они занимались вчера. Он подскочил, охнул от боли, схватился за голову и осел на пол. Всё перед глазами плыло всполохами, слишком яркими цветами, круговоротом мучений. Гонилю едва хватило сил подняться на ноги и доползти до туалета, прежде чем там его вырвало. Он сидел на холодном полу и ощущал себя грязным, гнилым, порочным — тем, кого ненавидел и презирал всю жизнь. Гониль сжался в комок в углу и отвратительно расплакался.              Слёзы струились по его щекам, заскальзывали солью в рот, голова пульсировала мигренью. Он чувствовал, какой неприятной смесью запахов от него несло — похмельем, кислым потом и мускусом. Воспоминания прошлой ночи калейдоскопом мелькали на обратной стороне век: губы Джуёна, глаза Джуёна, кожа Джуёна — всё было о нём. Стыд нахлынул с новой силой…              А потом — пришло осознание.              Это был вовсе не Джуён.              Левый мизинец, сломанный неудачным ударом молотка и сросшийся криво, был истиной, а гладкая поверхность кожи без изъянов — ложью. События, которые Гониль до этого считал кошмаром, теперь стали больше походить на правду.              Он с трудом поднялся на ноги, и, хотя весь мир до сих пор напоминал карусель, подошёл к раковине и умыл лицо холодной водой. Ему как никогда важно было знать, дурманил ли его разум и ощущения, или ложь сеяли все остальные?              Гониль выдохнул и посмотрел в зеркало — оттуда на него глядел вовсе не будущий священник, а увязший в своих грехах блудник. Сероватая кожа, круги под глазами и тонкие иссохшиеся губы. Он выглядел нездорово и… Отдалённо напоминал старика Ли. Теперь сомнений не было: они оба хворали одной болезнью и имя ей было Джуён.              Но Джуён был мёртв.              Должен был быть мёртв.              Теперь это казалось более чётким воспоминанием, но Гониля до сих пор мучили сомнения. Он почти ужаснулся, когда увидел в отражении кровавый отпечаток зубов на стыке шеи и плеча. След багровел и запекался кровью, а вмятины от зубов выглядели гораздо глубже, чем следовало, словно Гониля покусал дикий зверь. Он поежился и коснулся гематомы — боль тут же пронзил тело и заставил стонуще выдохнуть. Страх сковал даже сильнее пульсирующих разрядов: Гониль верил, что Джуён заронит в него зерно святости, высшей духовности, но тот только посеял в нём Дьявола. Что-то тёмное и нечистое нагнивало в этом укусе, с каждым ударом сердца растекалось по всему телу через кровь и захватывало всё больше плоти.              Гониль нёс в себе Сатану, стал человеческим сосудом для него по собственной воле и глупости, и теперь должен был расплачиваться за эту наивность и все грехи. Он не знал, сколько у него оставалось времени, но чувствовал — медлить было нельзя.              Узнать, что происходит на самом деле — эта мысль дала его увядающему, заметно ослабшему телу такой необходимый сейчас толчок.              Гониль смыл с себя остатки похмелья ледяной водой и внёс частицу ясности в разум. Утомлённость и головная боль никуда не ушли, но теперь он хотя бы мог с ними мириться.              Когда он вернулся в комнату и взглянул на часы, был уже почти полдень. Спальня его, конечно же, пустовала, и о прошедшей ночи напоминали только смятые грязные простыни и валяющаяся у входа пустая бутылка из-под самогона. Гониль поспешил выкинуть её в мусорку и заправил постель: комната приобрела более подобающий вид. А затем кое-что бросилось в глаза — распятие над кроватью. Оно было перевёрнутым. Белый след от прежнего положения креста слишком сильно выделялся на фоне пожелтевших обоев. В груди Гониля вновь поселилась паника, Дьявол пошевелился, заклокотал в крови, неслышимо насмехаясь над его попытками вернуть распятию прежнее положение. Ничего не выходило, верхняя часть как будто вдруг стала тяжелее и всё тянулась вниз. Гониль ощущал себя помеченным грехом как никогда жгуче в своей жизни.              В конце концов, он снял крест и спрятал его в верхнем ящике прикроватной тумбы вместе с Библией, и те, казалось, смотрели на него и тоже насмехались, шептались меж собой. Гониль медленно, но верно чувствовал подступающее сумасшествие.              Он попытался смазать укус на плече дезинфицирующим средством, но то слишком сильно жгло, рана воспалялась всё больше, кожа краснела. Тогда Гониль перебинтовался, как мог, чтобы скрыть след своего греха — такой откровенный и красноречивый. Он уже переоделся и был готов уходить, но оставалось ещё одно дело, не менее важное.              Мёнхо.              — Мёнхо, ты у себя? — Гониль осторожно постучался в дверь комнаты брата. Ему до сих пор было стыдно и мерзко от себя, в голове на повторе крутились слова Джуёна: «Мёнхо в соседней комнате всё слышит», неприятные мысли не отпускали. Он чувствовал себя глубоко провинившимся перед братом, слишком низко павшим в его глазах.              Мёнхо никак не отвечал на стук. Была суббота, занятия в школе не шли, но что-то явно было не так. Если бы Мёнхо захотел выйти на улицу или поиграть с другими детьми, он бы обязательно предупредил Гониля. Гониль постучался ещё раз, а потом осторожно надавил на ручку. Дверь не поддалась.              Это могло означать только одно — Мёнхо был внутри комнаты, но не хотел впускать туда Гониля. Не хотел видеть его. От этого осознания сердце болезненно сжалось.              — Прости меня, Мёнхо. Я отвратительно вёл себя вчера, и ты… Я… На самом деле, я не хотел, чтобы всё получилось вот так, — он глухо выдохнул. Слова давались ему тяжело, через муки признания собственных ошибок и пороков, но Гонилю хотелось верить, что его слова были услышаны.              Он простоял ещё какое-то время перед закрытой дверью, но ответом ему так и служила жестокая тишина. Время уже перевалило за обед, и Гонилю пришлось смириться с обидой брата и пока забыть про это — родители должны были вернуться через пару часов, и он хотел успеть навестить одно место до их появления.              Крикнув, что уходит, Гониль переступил порог и оказался на улице. День был удивительно душный и жаркий. Солнце иногда скрывалось за редкими облаками, но влажность в воздухе не давала продохнуть: пот тут же выступил на коже и покатился щекотными ручейками по телу. Народу на улице в такие дни всегда было мало — все сидели по домам, пережидая жару внутри, и город оживал только ближе к вечеру. Гониль утёр пот со лба и заскользил по пустынным улицам. Зной был настолько силен, что ему виделись подрагивающие раскалённые силуэты домов, подошва обуви, казалось, грозилась расплавиться и прилипнуть к грунту.              Каким-то чудом Гониль смог добраться до прихода, задыхаясь. Белые стены плыли перед глазами, губы пересохли, церковь была пышущим невыносимым жаром зданием. Гониль обошёл её и вышел к кладбищу. Трава под его ногами была уже не сочного зелёного цвета, а жёлто-жухлого, часто попадались пробели обычной пересушенной и растрескавшейся земли. Надгробия поблескивали в солнечном свете, отражали его и превращали всё вокруг в невыносимую духовку. Гониль смотрел на них и уже неуловимо чувствовал, как мрамор прожигал его кожу при малейшем касании.              Он свернул и торопливо направился к единственному спасению — тени дуба у окраины. Там на глади высушенной травы и между кольев каменных плит маячила смутно знакомая фигура. Приблизившись к ней, Гониль удивился — это был старик Ли. Покачивающийся, весь в глубоких бороздах морщин, ссохшийся и сероватый, он выглядел нездорово и гораздо старше своих лет. Лицо его землистого оттенка плыло в красных пятнах и блестело от пота, глаза были подёрнуты мутной пеленой, и во взгляде не было осмысленности. В руках он держал бутылку с плескавшейся на дне жидкостью — подойдя ближе, Гониль сразу узнал в пойле самогон, который он тоже пил вчера. От этой мысли вновь стало нехорошо и желудок закрутило, голова отозвалась покалывающей болью.              Гониль поспешно направился к старику:              — Мистер Ли, с вами всё в порядке?              Мужчина дёрнулся и оглянулся на голос:              — Гониль? — в словах колыхнулась нотка узнавания. Гониль взял старика за руку и повёл к тени под дубом, которая была всего в паре метров от них.              — У вас тепловой удар, мистер Ли? — они уселись на траву. Духота и влажность до сих пор царили повсюду, но здесь было немного прохладнее и солнечные лучи уже не выжигали их с остервенением.              — Всё хорошо, — Ли облизал пересохшие губы. Голос его звучал хрипло, каркающе слова давались с трудом. Он обтёр рукой пот со лба и свистяще выдохнул.              — Тогда что вы тут делаете в такой день? На кладбище почти негде укрыться от солнца, до вечера никто из дома нос не высунет.              Старик нахмурился:              — Я… — начал он и почти сразу запнулся. На лице его читалась мучительная попытка вспомнить, во взгляде сквозила неясная боль и растерянность. Гониль едва слышно вздохнул и сердце его кольнул испуг: неужели червь, прожирающий дыры в памяти, добрался и до мистера Ли спустя столько лет? — Я хотел навестить могилу, — наконец ответил Ли. — У меня здесь все родные лежат.              — Вы имеете в виду вашу дочь? — Гониль оглянулся: они сидели рядом с её могилой. Улыбающееся лицо на чёрно-белом фото, слишком короткие годы жизни, серый ухоженный камень и ещё свежий букет цветов, который уже начал увядать от жары. Ей было семнадцать лет — столько же, сколько и Джуёну.              — Дочь? — рассеянно повторил старик и скользнул взгляд по фото. Боль от утраты оставила свой след, но уже притупилась и затёрлась временем. — Нет, должен быть кто-то ещё. Я просто не могу… Не могу вспомнить, — он выпустил бутылку из рук и схватился за голову словно в приступе мигрени. Гониль ощущал, как с каждым мгновением липкий холодок страха всё больше расползался по нему.              — Но у вас же здесь больше никого нет: только вы, Джуён и могила вашей дочери, — он мягко тронул Ли за плечо. От него нещадно несло перегаром и первыми признаками подступающего похмелья.              — Да, точно, — старик охнул и отнял руки от висков. — С Джуёном всё в порядке? — зачем-то спросил он, будто бы до сих пор находясь в пьяном бреду. Гониль открыл рот, но вдруг понял, что совсем не знал, что ответить. Он совершенно точно провёл ночь с Джуёном, но, когда проснулся, постель уже была пуста. Да и не Джуён это был всё последнее время.              Гониль развернулся к погребению слева от могилы матери Джуёна: земля была свежая, взрытая не так давно. Дёрн, грубо перекопанный пару недель назад, начал снова пускать корни и прорастать на холмике. Креста и каких-то опознавательных знаков не стояло. Гониль вдруг вспомнил, что это место на кладбище было выкуплено заранее на случай смерти мистера Ли. Но старик был жив и сидел рядом, а вот его внук… Гониль потянулся и осторожно разгрёб несколько комьев земли сверху, потом — нерешительно оглянулся на старика. Тот слабо покачал головой, молча прося не делать этого, взгляд его был полон горечи. Казалось, сейчас в эту секунду они оба понимали, что именно происходило в их городке последние недели, и взаимно делили бремя тяжёлого знания и утраты на двоих.              Гониль отряхнул руку от земли и осторожно коснулся грубой мозолистой ладони старика:              — С Джуёном всё хорошо, он сейчас дома. Хотите, я вас провожу? — он слабо улыбался, но они оба знали, что это было не так. Сладкая ложь во благо, вот только стоило ли это того, когда всё и так стало слишком запутанно?              — Нет, спасибо, Гониль, мне не нужна помощь. Я хочу ещё немного посидеть здесь, тут хорошо, — лицо старика расслабилось и морщины стали менее напряжёнными. Он улыбнулся Гонилю, а затем, немного подвинувшись, прислонился спиной к толстому стволу дуба и закрыл глаза. Впервые за долгое время он выглядел умиротворённым, наполненным тихим счастьем.              — Хорошо. До свидания, мистер Ли, — Гониль кивнул и поднялся на ноги. Он посмотрел на пожилого мужчину и подумал, что тот уже не вернётся домой сегодня — отойдёт прямо здесь в тени кроны в лёгкой полудрёме жаркого летнего дня и это будет самая тихая и спокойная смерть за всю историю этого кладбища. Когда Гониль отошёл на приличное расстояние от могил, в тени виднелась лишь неподвижная смутная фигура, сливающаяся с корой дуба. Он сложил руки вместе и тихо прошептал: — Да упокоит Господь его душу.              И это всё, что мог сделать Гониль прямо сейчас. Мысленно он пообещал — бренная душа Джуёна должна исчезнуть с их земли в скором времени и наконец-то найти своё покаяние.       

***

      Гониль возвращался домой с плохим предчувствием. На сердце у него было тяжело после разговора на кладбище со стариком, но теперь было ясно, что те кошмары про смерть Джуёна были вовсе не кошмарами. Вместе с тем это знание обличало и мерзкий, выворачивающий душу поступок Гониля — поцелуй с трупом. Он не знал куда деться от этого позора, будучи павшим в очередной раз недавней ночью, и хотелось сбежать из города, повеситься на дубе, утопиться в ближайшем протоке реки. Гониль понимал — он теперь никогда в жизни не сможет посмотреть в глаза родителям и, в особенности, Мёнхо: не такого старшего брата он заслуживал.              В маленьком городе шлейф твоих ошибок всегда перекидывался на родных и семью, а этого Гониль хотел меньше всего. Правда просто не могла не вскрыться, когда старик Ли умрёт, а он сам так беспечно продолжит поддаваться искусительному влиянию Джуёна. Как бы горько не было это признавать, но Джуён не должен был ходить по земле и занимать место среди живых — судьбой ему уже было уготовано лежать погребённым в земле. Гониля вдруг ударило неприятное осознание того, что он зарывал голову в песок последние недели и просто не хотел признавать очевидного — он проводил время и строил отношения вовсе не с Джуёном, а с его поддельной, ненатуральной копией, дубликатом.              Сердце как в первый раз облилось болью, и только зажившая рана вновь открылось — швы не выдержались, разошлись и все муки, всё горе вновь охватило душу — на самом деле его Джуён был мёртв уже давно и теперь это стало невозможно отрицать.              Гониля охватил тихий ужас, когда он спустился с пригорки и вышел на свою улицу — у их дома уже стоял припаркованный старенький форд отца.              Родители были дома.              На какое-то мгновение в нём взбунтовалось желание развернуться и пойти куда подальше от дома. Оно захватило и сковало тело, почти развернуло его обратно, но Гониль смог взять себя в руки. Медленно. Очень медленно он продолжил брести вниз по улице к своему дому, уже чувствуя, как над его головой сгущается буря, поблёскивает лезвие гильотины. Даже если родители не вытянули из Мёнхо все подробности вчерашней ночи и это каким-то чудом осталось тайной для них, сам факт того, что Гониль не был дома ко времени их приезда, тоже не очень обрадует отца. Было непонятно, как давно они вернулись и сколько дожидались его — может это были считанные минуты, а может даже целый час.              Гониль застыл перед домом и сглотнул. Внутри у него все было неспокойно: испуганная птица чувств внутри металась, заходилась в писке и билась о клетку рёбер, но неизбежное лишь приближалось. Мышцы были словно окоченевшими, когда он сделал шаг к порогу ещё раз и ещё. Замерев прямо перед самой дверью, он глубоко нервно вдохнул и — зашагнул внутрь. Все внутренности его сковал лёд.              Прихожая была пуста, однако стоило пройти чуть дальше, и всё сразу становилось на свои места. В кухне царила тишина — мёртвенная, холодная, неживая. Она искрилась натянутым напряжением и была готова нарушиться взрывом в любую секунду. Гониль как никогда отчётливо чувствовал это. Он не мог дышать: воздух казался затхлым, тяжёлым и слишком густым, чтобы заскальзывать через глотку в лёгкие.              Мать перемывала посуду в раковине. Вода тихо лилась из крана и её плесканье было единственным звуком, который тут же смолк, стоило половице скрипнуть под весом Гониля, возвещая о его приходе. Отец сидел за столом и читал сегодняшний выпуск газеты с тонкой оправой очков на носу. Губы его были поджаты, а глаза не бегали по строчкам: отец лишь делал вид что читал, однако вся его сущность была занята ожиданием Гониля. Рядом с ним сидел Мёнхо. Он казался слишком неподвижным для девятилетнего ребёнка: ноги не болтались в воздухе, лицо было понурое и слишком бледное. Он прятал взгляд и почему-то боялся или не хотел смотреть в сторону Гониля.              Замершее напряжение нарушил отец — он отложил газету, снял очки и поднял взгляд:              — Где ты был? — спросил он Гониля. Голос его звучал спокойно, умеренно, но всё это было лишь разыгрываемым спектаклем. Несомненно, внутри него уже клокотал гнев и презрение, разочарование к собственному старшему сыну.              Гониль открыл рот, не зная, что сказать, но губы его двигались быстрее, и знакомая ложь, которую он уже столько времени скармливал матери, сорвалась сама собой, по привычке:              — Помогал миссис Пэрл, которая живёт на северной окраине, — он спохватился сразу же, как последнее слово слетело с его языка, но было уже поздно. В такую глупую непродуманную ложь отец ни за что не поверит, а если у него будут сомнения, он не полениться узнать правду у самой миссис Пэрл. Гониль слишком хорошо знал это.              — Хватит. Лгать. Мне, — раздельно, со значительным паузами произнёс отец так, что по спине пробежался неприятный холодок, сковавший горло. — Ты можешь провести мать, но не меня. Я надеялся, что у тебя хватит ума не делать этого, а теперь говори правду. Где ты был на самом деле?              Слова, как хлыст — непреклонные, жестокие, не дающие толком продохнуть. Гониль вдруг понял, что даже правда покажется отцу неубедительной, совсем уж безумной, но на ум нечего не шло, поэтому он вымолвил немеющими губами:              — На кладбище у церкви. Я встретил там мистера Ли, мы разговаривали, — с каждой секундой Гониль сжимался, горбился, незаметно втягивал голову в плечи, ногти впивались в мягкую плоть ладоней. Он отчаянно хотел стать меньше и исчезнуть — ему было страшно, неуютно. Голос уже начал подрагивать. В эти мучительные, тянущиеся так медленно минуты Гонилю снова было не двадцать, а четырнадцать, и он до мушек перед глазами жмурился, боясь, что отец его высечет.              Гониль был готов на любые унижения и крики, лишь бы не бесконечная тишина, лишь бы всё поскорее закончилось.              — Зачем ты туда пошёл?              На этот раз Гонилю совершенно нечего было ответить: он не хотел закончить свою жизнь в сумасшедшем доме или быть униженным ещё больше попыткой уличить во лжи. Однако молчание требовательно звенело, нагнетало, желало добиться от Гониля ответа. Он лишь сжал губ в тонкую бледную полоску и окинул коротким взглядом родных. Все казались слишком напряжёнными и нервными, и только отец больше напоминал зверя, затаившегося и готового вот-вот кинуться на жертву: шея его вместе с лицом краснела, жилка на висках начала едва заметно пульсировать.              Личный семейный Господь Бог Гониля был не просто зол — он был в ярости.              — Ещё раз: зачем ты туда пошёл? — повторил отец, но, когда ответом ему снова была тишина, резко отодвинул стул и встал, выпрямившись во весь свой рост. Гониль вздрогнул и едва подавил в себе желание отшатнуться. Он был маленькой жалкой букашкой под сапогом с жёсткой подошвой. Его давили ногой, и внутренности вываливались из тела, кровь с жизненными соками брызгали во все стороны. Ударьте его по лицу, сломайте запястье, повалите на пол, проломите ему грудную клетку — только не молчание, не этот тон и взгляд.              — Я не знаю, просто… Просто мне захотелось, — выдавил он, когда не смог больше выносить давящей атмосферы. Голос его предательски дрогнул и это слышали все — абсолютно каждый. Он просто был трусом и слабаком.              Отец вновь выдержал паузу, но в эти мгновения он не угрожал своим молчанием, а позволял себе мрачно раздумывать. Желваки ходили ходуном на его челюсти, брови хмурились, на лбу залегли глубокие морщины.              — Когда мы приехали, то обнаружили, что тебя нет. Мёнхо рассказал, что ты позволил себе вчера вечером, воспользовавшись нашим отсутствием. Это правда? — он замолчал так же резко, как и начал, а потом опять пронзил Гониля тяжёлым взглядом.              Гониль вдруг растерялся: он совершенно не знал, что видел и слышал вчера Мёнхо и какие выводы сделал.              — А что он сказал? — осторожно спросил Гониль, едва дыша. Все перевели взгляд на Мёнхо и тот сжался от тяжести ноши, которая на него взвалилась: плечи поникли, голова опустилась ещё ниже, так что подбородок почти касался столешницы, спина стала покатой, сгорбленной. Он нервно зажал руки меж коленей и начал беспокойно дёргать край шорт.              — Повтори, Мёнхо, что ты рассказал нам с матерью, — надавил отец, давая ему слово. Мёнхо вздрогнул, потом уткнулся взглядом в стол и начал, голос его звучал тише и слабее обычного:              — Я проснулся ночью от кошмара. Был… Откуда-то звучал незнакомый голос. Я встал и постучался к Гонилю, но он не открыл. У него в комнаты были какие-то странные звуки, похожие на вздохи или… Хрипы. Я испугался, подумал, что ему плохо и решил заглянуть внутрь, — Мёнхо замолчал. Было заметно, что каждое слово он из себя выдавливал — ему было сложно говорить о прошедшей ночи, но отец лишь нетерпеливо взглянул на него. Мёнхо сдавленно продолжил: — У Гониля в кровати был кто-то ещё и они как-то странно двигались. Потом я сразу же ушёл к себе, — он дрожаще выдохнул и окончательно опустил голову; чёлка скрыла его лицо.              У Гониля разрывалось сердце, он задыхался. Ему даже не приходило в голову, что Мёнхо пробрался к нему в комнату ночью, а вот Джуён оказался гораздо внимательнее. Сомнений больше не оставалось: Джуён видел, как Мёнхо подсматривал за ними в ночи, и Гонилю вдруг стало страшно за брата от одной этой мысли…              — Кто это был? — слова отца как оплеуха, сильная пощёчина и прокушенная щека. На коже — невидимый раскрасневшийся отпечаток ладони, в голове — пульсирующая боль. Кишки скрутились, а сердце испуганно забарабанило в груди Гониля.              — Никто, — выдохнул он, потому что ложь не шла на язык, потому что он не мог произнести имя Джуёна вслух.              Отец приблизился к нему, и теперь стало заметно, что лицо его полностью раскраснелось от гнева:              — Почему ты молчишь? — почти крик и полное отчуждение от обычной роли праведного священника. Гонилю захотелось заткнуть уши и закрыть глаза, но он лишь потупил рассеянный взгляд куда-то за чужую спину. Ярость почти дышала ему в лицо — отец был в паре шагов от него, близко-близко. Страшно-страшно. Гониль видел, как мать придвинулась к Мёнхо и закрыла ему глаза ладонью. Они оба казались такими бледными и крохотными, словно отец высосал из них все силы и всю кровь и именно потому так пишел сейчас силой и неуёмной злобой. — Не строй из себя немого, отвечай наконец с какой девушкой ты согрешил этой ночью, пока нас не было дома?!              Гониль набрал в грудь побольше воздуха и замер.              Девушкой?              Он моргнул и перевёл взгляд на Мёнхо: тот мелко подрагивал, сидя за столом. Мать обнимала его и готова была расплакаться.              Неужели Мёнхо не узнал в ночи Джуёна или из-за отросших волос спутал с девушкой? Но ведь в комнате было не настолько темно, лунный свет поникал в спальню сквозь окно и… Может быть, Мёнхо хоть и был в обиде на Гониля, но не хотел подвергать его ещё более страшной участи? Гониль вдруг подумал о том, как сильно он всё-таки любил своего младшего брата и не хотел для него такой жизни — расти под гнётом страха и запретов, как и он сам когда-то.              — Ни с кем. Ты всё равно не знаешь её имени, она не ходит в церковь, — сказал Гониль, ощущая на душе какое-то облегчение и даже спокойствие. Узнай отец, что ночь он провёл не с девушкой, а с Джуёном, кара была бы ещё страшней. Самое наименьшее зло — отец бы выгнал его из дома без денег и сказал бы забыть дорогу сюда. Или сдал бы Гониля в какое-нибудь заведение, где лечили таких, как он — больных греховным влечением к мужчинам. А, возможно, отец решился бы на отчаянный шаг в пылу ярости и убил бы Гониля — так точно никто не смог бы бросить тень позора на их семью, подвергнуть святого отца их города сомнению и грязным сплетням: как мог он вырастить такого сына, позволить такому тяжкому греху проникнуть в его сердце?              Отец схватил Гониля за ворот рубахи и дёрнул на себя:              — Ах ты паршивец!              А потом в голове раздался звон, всё заплясало перед глазами и вспышки боли прошлись по нервным окончаниям. Гониль пошатнулся и упал. Он ничего не слышал: рот отца открывался и закрывался как в немом кино, это было почти забавно. Черепная коробка раскалывалась — Гониль схватился за ухо, прижимая к нему ладонь и стараясь унять боль. Он рассеянным взглядом оглядел комнату и вдруг в глаза ему бросились зашторенные окна. Во всём доме царил слабый полумрак не просто так — ещё до прихода Гониля домой все, абсолютно каждый, знал, чем кончится этот разговор.              Отец схватил Гониля за плечо и заставил подняться, а потом потащил куда-то вглубь дома. Гониль ворочал ногами неуверенно, перед глазами у него до сих пор всё плыло, а левое ухо не улавливало ничего, кроме этого противного звона. Он мог слышать только хрипы своего дыхания и торопливое биение сердца, пульсацию крови по венам.              Его подвели к открытой двери, ведущей в собственную комнату, и Гониль вдруг понял всё. Он попытался слабо зацепится за дверной проём, но сильный толчок в спину выбил последние надежды на сопротивление — Гониль ввалился внутрь как тряпичная кукла и упал на пол. Когда он смог собрать себя и оглянуться, дверь уже с хлопком закрылась, и отец стоял, нависая над ним оскалившимся хищником. Чужое лицо больше не походило на человеческое: волчий оскал и красные воспалённые дёсны, морда ощетинилась, превратилась в узор из глубоких складок.              Гониль принял свою судьбу и уставился в пол — разглядывал трещины в половицах, подгнивающие гвозди. Смотрел на руки перед собой. Затем в поле зрения появились ботинки отца. Один ботинок поднялся, а потом наступил на пальцы левой руки. Гониль заорал: он пытался выдернуть ладонь из-под подошвы, но ничего не получалось.              Голова была пуста, абсолютно. В ней билась лишь одна единственная мысль:              «Только бы всё поскорее закончилось».              Поскорее закончилось, поскорее закончилось, поскорее закончилось, поскореезакончилосьпоскореезакончилосьпоскореезакон-              Но разве в такие минуты время не текло особенно медленно?       

***

      Гонилю хотелось думать, что он ушёл в свои мысли так глубоко, что ничего не чувствовал, но это было не так. Он ощущал каждую секунду того, как его ломали — злобно, грубо, без сожалений. Где-то между всех криков и остервенелых хрипов он услышал, что пустая бутылка из-под самогона в мусорке тоже не осталась тайной, а затем ему поддали под рёбра — носок ботинка врезался прямо промеж рёбер и выбил весь кислород из лёгких. На секунду у Гониля потемнело в глазах, и он с ужасом ощутил, что вдохнуть у него никак не получалось. Но потом последовал ещё один удар, он закашлялся и всё это прошло.              В какой-то момент Гониль почувствовал, как отключается и с надеждой подумал — может быть, всё? Может быть это будет конец? Отец расправиться с ним окончательно и больше никогда в жизни не будет переживать по поводу его воспитания и благонравственности? Будь оно так, тогда бы Гонилю вовсе не пришлось собирать последние силы, чтобы разобраться с тем, кто скрывался за ликом Джуёна всё это время.              Эта успокаивающая мысль промелькнула в его голове ласкающей негой, а потом он вырубился, и тьма удушающим покрывалом накрыла его лицо, сковало тело.              Казалось, прошла секунда, не больше: вот Гониль ударился виском об пол, окончательно пустив всё на самотёк, и почти сразу — разлепил глаза, находя себя на том же полу, но в комнате было гораздо темнее.              «Наступили сумерки», — вяло подумал он и зажмурился — всё тело невыносимо ныло, кости и мышцы выламывало, на разбитой губе запеклась корочка засохшей крови.              Давно отец его так не воспитывал.              Гонилю захотелось рассмеяться в истеричном хохоте от последнего слова. Воспитывать и наставлять на верный путь — именно так называл это отец и никак иначе. Сегодня он доходчиво на пальцах объяснил Гонилю, почему это плохо — поддаваться греху разврата и выпивки при выдавшемся случае.              Гониль уже несколько лет не получал таких воспитательных уроков: в ранний подростковый период всё его бунтарство было сломлено основательно, вырвано с корнем синяками на участках тела, обычно скрытых одеждой. Поначалу он пылал юношеским максимализмом, пытался противиться этому, но через год понял, что борьба была бесполезной и приводила только к новым ссадинам и ушибам. Гониль проклинал себя за то, что вырос таким — безвольным мешком с костями, смиренно принимающим свою судьбу. С тех пор прошло несколько лет, он вырос, окреп и мог бы попробовать дать отпор, но не сделал совершенно ничего — замер испуганной, отбившейся от стада овцой и позволил милостивому богу приструнить себя, направить обратно в массу таких же мягкотелых и безвольных.              В глазах у Гониля защипали злые слёзы. Он хотел врезать себе оплеуху за проявленную трусость, но сдержался — сегодня ему уже досталось.              Он откинул жалость и осторожно приподнялся: под головой у него лежала подушка и укрыт он был тонким пледом — дело рук матери. Гониль всё так же находился в своей комнате и лежал у стены под окном, отчего тело затекло и охладело. Он с оханьем сел и опёрся спиной на стену. Надо было что-то срочно предпринять, но Гониль был разбит — в прямом и переносном смысле. Вся оболочка его покрылась глубокими трещинами, а мелкие осколки плоти рассыпались по дороге от кухни до спальни. Целостность была нарушена, защита пробита насквозь. Он был не мёртв, а жив, и это давалось болезненнее всего. Тяжёлое бремя одушевлённости безжалостно навалилось на него и придавило к полу. Гониль вдруг подумал о том, сколько ещё непростого ему предстоит в ближайшем будущем, и захотел разрыдаться — лечь на пол и никогда больше не просыпаться.              Дверь скрипнула.              Гониль вздрогнул. Он боялся, что это пришёл отец, вдруг решивший, что он ещё мало преподал урок. Мать видеть тоже не хотелось: она бы начала вздыхать, обрабатывать раны и плакать — Гониль не мог выносить её слёз, от них ему становилось ещё хуже на душе, чем от побоев отца.              Но это был ни один из них. Из коридора бил свет, но тень от вошедшей фигуры была слишком тонкой, невысокой. Детской.              Это был Мёнхо.              Гониль скрючился, чтобы свет не бил резью ему в глаза. Он не злился на Мёнхо и понимал, что тот выложил всё под давлением. Гонилю только не хотелось, чтобы младший брат видел его сейчас таким: разбитым, униженным, слабым.              Мёнхо прикрыл за собой дверь и осторожно подошёл к Гонилю, лицо его выражало беспокойство и налёт испуга. Губы были бледные тонкие, зрачки в страхе расширенные — Мёнхо боялся, что Гониль посчитал его предателем.              — Я не злюсь, — хрипло сказал Гониль. Сердце его кольнуло болью: он бы отдал всё на свете, чтобы Мёнхо родился в другой семье и не повторял его судьбу по мере взросления. Чтобы он не боялся так других людей.              — Правда? — нерешительно и тихо переспросил Мёнхо и опустился на пол рядом. — Я не хотел ничего рассказывать, но тебя не было дома, а они приехали и начали спрашивать, ругаться, папа злился. Он сказал, что выставит меня из дома, если я продолжу отмалчиваться... И я им всё рассказал. Прости меня, Гониль, он потом так страшно тебя бил, так бил! — и Мёнхо расплакался. Гониль раскрыл руки, и брат вплёлся в объятия, разрыдался на его плече: пускал сопли, слюни и слёзы, пока вся боль и обида окончательно не вышли из него. Гониль укрыл Мёнхо пледом, когда тот начал затихать и уже только всхлипывал и икал. — Я видел, что это был Джуён, — пробурчал он едва слышно и уткнулся Гонилю в грудь.              — Правда? — Гониль удивился и погладил мягкие короткие волосы Мёнхо. В сердце его расцветала любовь и безмерная благодарность, но в то же время ему было непривычно говорить на такую тему с братом.              — Ага. Я его сразу узнал по волосам, но не стал говорить об этом папе. Мне кажется, он бы тогда тебя убил… — последняя фраза едва донеслась до слуха Гониля, но он всё же уловил её и нутро его наполнилось, заклокотало от прилива нежности. Он крепче обнял Мёнхо и прошептал:              — Спасибо тебе большое, Мёнхо, я тебя люблю.              Они просидели так ещё какое-то время в молчании. В комнате становилось всё темнее, надвигалась ночь и у Мёнхо уже слипались глаза. Он широко зевнул и потёр лицо рукой.              — Он же тебя не очень сильно? — вопросил его сонный голос.              Гониль покачал головой:              — Нет, бывало и похуже. Через пару дней буду в полном порядке. Иди пока спать, мама тебя, наверное, уже потеряла.              Мёнхо нехотя отстранился, и узел тепла, которым они согревали друг друга, разорвался. Осталась только пустота и холод. Младший брат застыл в дверях, ещё раз оглянулся на него, но всё же ушёл. Гониль вновь был один.              Он медленно поднялся с пола и волна боли окатила нервы, каждую клеточку тела. Он дошёл до кровати и упал на неё. Надо было отдохнуть, просто немного полежать и набраться сил… Время было девять вечера. Когда толстая стрелка часов добралась до десяти, Гониля заставил вынырнуть из полудрёмы какой-то шорох. Полоска света вновь прорвалась и лизнула пол в его тёмной комнате. Над Гонилем завис силуэт матери, она что-то положила на прикроватную тумбу. Из-за плохого освещения нельзя было разобрать выражение её лица, но худые плечи были сгорблены, руки цеплялись одна за другу в неуверенном жесте. Они молча смотрели друг на друга в темноте с минуту, а потом мать прошептала одними губами: «Прости» и вышла. В спальне вновь воцарилась полная тьма.              Гониль неподвижно пролежал ещё какое-то время, тупо глядя в потолок, но после всё же приподнялся и зажёг тусклый светильник. На тумбе лежала тарелка с остатками ужина.       

***

      Гониль дожидался, когда все улягутся спать. Скудный ужин — единственный приём пищи за весь день — быстро оказался на дне его желудка, и теперь тот голодно урчал, требуя ещё. Гониль старался не обращать внимание на недовольство собственного тела и занимался более важными вещами: проверял кости на переломы. Гематомы и ушибы уже налились сине-алыми красками, расцвели в полную силу под одеждой, лицо было, как всегда, невредимое и чистое, недавние побои выдавала только разбитая нижняя губа. Мышца между плечом и шеей, которую укусил Джуён, до сих пор ужасно ныла, но сейчас это вписывалось в общую гамму ощущений и отходило на второй план.              Гониль осторожно пошевелил пальцами левой руки, на которые наступил отец. Они отдавались неприятными ощущениями, но похоже не были сломаны — лишь кожа под ногтями налилась багровым. Он выдохнул и прислушался: время близилось к полуночи, вот-вот должен был наступить ведьмин час. Гониль встал с кровати, сунул в карман чётки матери, которые он до сих пор не вернул ей, немного промешкался и прихватил с собой крест, ещё недавно висевший на стене у кровати.              Он не имел представления, на что шёл, и знал лишь одно — ему надо раз и навсегда сегодня ночью выяснить, что всё-таки произошло во время той бури и кем был Джуён теперь.              Гониль дождался полуночи и осторожно приподнял нижнюю створку окна, а затем вылез в образовавшийся промежуток. Ребра неприятно заныли от таких движений, но он сжал губы, стараясь не проронить ни звука. Трава тихо зашуршала под весом его шагов, но шелест этот перекрывал стрёкот цикад, прятавшихся по кустам в ночи. Гониль вынырнул из-за угла и тут же прильнул к соседской постройке, прячась в тени. Отсюда его дом выглядел спящим: свет нигде не горел и окна были темные, зашторенные изнутри.              Стояла ночная тишина, но даже она прерывалась звуками: где-то вдали опять лаяли собаки, рвались со своих темниц, и цепи их лязгали железом. Сверху кружили ночные птицы, тут и там изредка раздавались голоса, пряные вскрики. Почти весь крохотный городок спал, но оставались одинокие окна, свет в которых был включен ночи напролёт — Гониль опасливо избегал их. Путь ему предстоял неблизкий: пройти сквозь половину города, преодолеть окраину и подняться на холм.              Он шёл к старой церкви.              Гониль не мог знать наверняка, это было простое предположение, но чувство, самое ощущение, что Джуён сейчас находился именно там, ждал его, было настолько сильным, что в нём не приходилось сомневаться. С тех пор, как они переступили последнюю грань близости и Джуён заронил в его душу Дьявола, Гониля неотвратимо тянуло к нему, всё тело ныло и тосковало по чужому присутствию. Они словно были связаны неразрывной нитью, путами греха, и теперь, ориентируясь на них, Гониль мог бы прийти прямо к Джуёну в любой момент. Он просто нутром знал, где тот находился.              Окраины не спали. Когда Гониль добрался до них, свет здесь горел в каждом третьем доме, и сквозь окна можно было разглядеть усталые раскрасневшиеся лица. Наступила ночь воскресенья, и многие пили. Гониль знал, что именно эти люди через несколько часов обязательно явятся утром на воскресную службу и будут замаливать свои грехи, а потом трогать-трогать-трогать Гониля и дышать ему в лицом перегаром со смесью кислого пота. Его от них тошнило, и впервые за всё время он смог признаться в этом сам себе.              Гониль вдруг подумал, что здесь ему скрываться незачем и стал просто идти по краю дороги: иногда на встречу ему попадались шатающиеся пьяницы и было бы подозрительно, продолжи Гониль красться дворами. Некоторые выпивохи смиряли его тупым бездумным взглядом, другие даже не обращали внимания. Наконец, он подошёл к последнему дому в улице, который был заброшен уже несколько лет и крыша его покосилась, весь двор зарос. Там, на вершине холма на фоне кромешной черноты белела старая церковь. Ночь была удивительно хорошая, ясная: звёзды ярко светились на небе и напоминали Гонилю прорези в чернильном полотне, сквозь которые лился райский свет, и любопытные ангелы поглядывали на землю.              — Ты должен быть здесь, — прошептал непонятно зачем Гониль. Он сделал шаг в сторону подъёма и сердце его заколотилось со стремительной быстротой. Оно чуяло — Джуён был рядом, в укрытии белых обшарпанных стен.              Подъём на холм дался легче обычного: невыносимый дневной зной спал, сменяясь свежей прохладой, солнце больше не испепеляло землю, а в крови уже начало закипать волнение. Оно-то и подгоняло карабкаться всё выше и выше, несмотря на сбившееся дыхание и боль в ушибах. В голове с каждой секундой всё тревожнее гремел вопрос: «Что же я буду делать, когда встречу его?». Гониль хотел перестать думать об этом, но никак не мог остановиться. Кишки скрутились, руки стали слабеть и неметь, укус на шее вновь заспульсировал волнами боли.              Когда он оказался на вершине, то в очередной раз смерил взглядом старый приход: молчаливый Божий дом в ночной тишине, он казался непреступной надменной крепостью, величественной в своей разрухе. Позади Гониля была жизнь — спящий городок, всегда бодрствующие окраины. Разум кричал ему возвращаться домой, лечь в мягкую постель, спрятаться под одеялом и всегда слушаться отца, а никак не сталкиваться с необъяснимой сущностью в ведьмин час. Это было неплохим решением, но вместе с тем Гониль не мог больше продолжать бояться и прятаться, убегать от своих проблем. Он не знал наверняка, что проснётся завтра — внутреннее чутьё ему подсказывала, что Джуён уже обо всём знал. Была ли виной этому их связь или что-то другое, просто плыть по течению теперь казалось невозможным.              Гониль должен был узнать правду, даже если на кону стояла его собственная жизнь.              Двери, как всегда, поддались тяжело, со скрипом, оповещая всех внутри о новом посетителе. В углу мелькнул розовый крысиный хвост и две пары маленьких блестящих глаз испуганно воззрились на Гониля из дыры в полу — он даже не обратил на них внимание. Всё тело его было напряжено и напоминало натянутую тетиву лука — малейшая опасность, и жёсткая нить соскользнёт, обожжёт пальцы, наконец-то пойдёт в ход.              Он медленно шёл по захламлённому проходу между скамьями, не отрывая взгляда от фигуры у алтаря. Всё в это мгновение вдруг показалось неправильным, не таким, каким выглядело днём: через пробоины в витражах просачивался холодный лунный свет. Он падал на распятие, на Джуёна, делая его кожу молочно-бледной, неживой, пока крошечные частицы пыли подсвечивались в лучах и медленно проплывали вниз. Тьма по углам была особенно густая, непроглядная, а крест… С ним было что-то не так. На какую-то долю секунды Гониль отвлёкся, вглядываясь в распятие. Теперь оно было ещё сильнее склонено вправо и окончательно смущало своим видом: смиренное принятие жестокой участи на лице Иисуса сменилась какой-то неуловимо-иной эмоцией. Рот был приоткрыт, глаза всё такие же круглые, большие, вот только сейчас из них струились слёзы — тёмно-алые ручейки, впитывающиеся в застарелое пыльное дерево. Слёзы не останавливались на одном распятии, а копились на самом его конце, пока не перетекали на стену, не падали на пол. Кап. Кап. Кап. Тихо-тихо, едва слышно, но вместе с тем — неумолимо.              Гониль замер в дух скамьях от Джуёна и с этого места уловил её — улыбку, поселившуюся на чужих губах. С виду она казалась самой обычной: дружелюбной и слабой, но вместе с тем присутствовало в ней что-то жутковатое. Возможно, виной всему был отпечаток места, в котором они находились. Гониль не мог знать наверняка, но по спине у него пробежались мурашки. Он вдруг пожалел о том, что не взял ничего, чем можно было бы защититься, но после быстро одёрнул себя — перед ним стоял Джуён, которого он знал столько лет. Бояться его было глупостью, но тело всё также оставалось напряжённым.              Они молча смотрели друг на друга в церковной тишине, и, казалось, никто не собирался сделать шаг и нарушить сложившуюся атмосферу.              Гониль вздохнул:              — Нам нужно поговорить.              Джуён улыбнулся чуть шире:              — Ты так думаешь? — руки его возились с чем-то у запястий. Гониль пригляделся: тот старался подцепить ногтями пуговицы и продеть их сквозь петли на рукавах, чтобы освободить кисти.              Гониль молчал. Ему явно давали шанс повернуть назад и отказаться от своих намерений, но он уже был здесь и не собирался теперь отступать назад, несмотря на сковывающий тело страх. Это было странно — раньше он и мысли допустить не мог о том, что будет когда-то бояться Джуёна. Всё это казалось лихорадочным бредом.              — Ты не Джуён, — в конец концов, выдохнул Гониль, сам не веря, что произнёс это вслух, и, стараясь не показывать липкого страха, вскинул голову, вгляделся в чужую реакцию. Улыбка Джуёна не померкла и даже не дрогнула — он оставался всё таким же расслабленным и довольным, будто ничто не могло поколебать его спокойствие этой ночью.              — Нашёл чем удивить, — он насмешливо фыркнул и освободил запястье от сковывающих пуговиц — на нежную кожу молоком пролился лунный свет. Кто бы не прятался за личиной Джуёна, сейчас он даже не пытался это скрыть. На Гониля так явственно накатило осознание, что он внутренне ощетинился — Джуён никогда не вёл себя так пренебрежительно, в нём попросту не было этого. Перед Гонилем стоял самый настоящий чужак.              Чужак сделал шаг вперёд и принялся за пуговицы у ворота.              — Откуда тогда ты взялся, если Джуён мёртв, и почему никто не помнит про это? Я своими глазами видел его в гробу, слышал, как его сердце не бьётся, бросал комья земли в его могилу, — голос Гониля дрогнул на последней фразе. Он вдруг почувствовал, что горе от смерти Джуёна нисколько не притупилось за это время — оно лишь стёрлось за слоем памяти, но теперь вновь всплыло на поверхность. Сердце побитой собакой заскулило от утраты. Чужак к этому времени расправился с половиной пуговиц, дорожкой ведущих до самого конца рубашки. Светлая ткань расползлась в стороны под своим весом и обнажила грудь: тонкий слой кожи вплотную облегал кости, рёбра при каждом коротком вздохе трепетали, поднимаясь, изгибы грудины натягивали плоть, грозясь её порвать, но никогда этого не делали. Гониль обомлел и почти задохнулся от открывшейся картины — ему казалось, что он мог разглядеть лёгкое содрогание кожи в том месте слева, где сейчас билось сердце.              Чужак подошёл ещё ближе, почти вплотную, и последняя пуговица выскользнула из петли.              — Всё это благодаря тебе, — сказал он, и его холодные пальцы скользнули к руке Гониля, обвили её и притянули ближе, вжали в свои рёбра. Гониль вздрогнул: теперь он чётко ощущал пульсацию чужого сердца, мог проследить как кровь толчками проходила сквозь вены, разносясь по всему сердцу. Это что-то сделало с ним — такое уязвимое и интимное явление чужой жизни. Внутренности Гониля зашевелились, заклокотали, отзываясь на близость — несомненно, это говорил в нём Дьявол. Он требовал остаться здесь и поддаться уговорам Джуёна, позволить собственным желаниям взять вверх и прильнуть… Каждая клеточка тела зудела от желания поцеловать Джуёна.              Гониль дёрнулся, выныривая из сладкого морока — перед ним был чужак.              — Но… Но как это возможно? Я ведь ничего такого не делал, — пробормотал Гониль и рывком освободил руку. Он не мог поддаваться чужому влиянию, только не сейчас.              Что-то в лице чужака поменялось: расслабленное выражение подёрнулось складочкой меж бровей, губы побледнели.              — Хочешь сказать, что ты не виноват? Если жители этого захолустного городка ничего не помнят, это ещё не значит, что и ты всё забыл. Неужели у тебя не отпечаталась в памяти та ночь, когда ты должен был отпевать Джуёна? Или такое для тебя — пустяки? — недобрый огонёк вспыхнул в чужих глазах. На какую-то секунду Гонилю показалось, что зрачки приняли тот же цвет, что и кровь Иисуса, стекающая с распятия, а потом чужак сделал свой ход: он кинулся на Гониля, цепляясь в его плечи, путаясь пальцами в коротких волосах. Он вёл себя остервенело и яростно, от былого спокойствия не осталось ни следа — теперь это был рассвирепевший зверь.              Каким-то чудом Гонилю удалось вырваться, отбиться от удушающих объятий, в которых он так быстро терял рассудок. Он попятился, шатаясь, и упал рядом с алтарём. Чужак вновь двинулся на него, но нога провалилась в дыру в половицах, и у Гониля появилось время вскочить и отойти за алтарь. Атмосфера стала внезапно накаляться. И почему только он не додумался взять хоть какое-то оружие?!              — Ты лжёшь, всё не могло случиться из-за этого! Да, я ошибся и поступил неправильно, но это была единственная моя оплошность. И я… Я просил прощения у Джуёна на кладбище, отмаливал свой грех в церкви! — на Гониля медленно, но верно накатывала паника. Он уже чувствовал, как начинал задыхаться, а голова от всего происходящего шла кругом. Он цеплялся за алтарь дрожащими пальцами, а под ногами у него что-то размазывалось, липло к подошве. Гониль опустил взгляд, и сердце его замерло — ботинки пропитались кровью, стекающей на пол с распятия, и теперь повсюду оставляли за собой алый след.              Чужак поднялся на ноги и отряхнулся. Рубашка почти полностью сползла с него, сливаясь с белой кожей неживого оттенка. Штанина на правой ноге, которая угодила в расщелину, была порвана, вспоротая чем-то, а на неровных краях виднелся багрянец крови. Виной всему, несомненно, были торчащие острия гвоздей, но чужак даже не обратил на это внимания, направляясь к алтарю, за которым стоял Гониль.              — Богу на тебя плевать. Это ты обвиняешь меня во всём? А кто мечтал об этом теле столько лет, даже когда Джуён был ещё ребёнком? Думаешь, я не знал про тот случай на реке и это всё было просто совпадением? Именно ты смог запятнать его грехом, когда Джуён уже был мёртв. Душа ведь ещё оставалась на земле! Ты не зачитал положенные молитвы, не отпел его, не пустил на небеса, а затянул в этот грязный порок вместе с собой! — чужак тяжело зашагнул на небольшое возвышение, где находился алтарь, голос его дрожал от полных злобы слов. Гониль не нашёл в себе сил отступить и так и остался на месте, застыв от ужаса и наваливающегося на его плечи осознания. Прямо перед ним лик Джуёна подрагивал, плавился и, казалось, превращался во что-то демоническое — в самого Сатану из преисподней.              — Но я… — он запнулся и понял, что не может найти себе оправдания, кроме жалкого шёпота: — Если бы я только знал... — глаза щипало, зрение начали застилать горькие слёзы обиды и ярости, но уже — на самого себя.              — Серафим не может отправиться на небеса, если он пал на земле. Его душа просто осталась скитаться здесь в муках, опороченная и совершенно беспомощная. Знаешь, какую боль причиняет каждая секунда, проведённая здесь, если ты не относишься к этому миру? Ты и в жизни такого не испытывал, — чужак выплюнул последние слова прямо в лицо испуганному Гонилю и с силой прижал его к алтарю, замкнув в ловушку между своих рук. Деревянный выступ болью пронзил поясницу Гониля, он стонуще выдохнул. Чужак сощурился. — Я тебя ненавижу, — прошипел он сквозь зубы, и эти слова невидимым кинжалом пронзили всё тело — столько в них было искренних эмоций, кипящей ненависти и гнева. — Это ты сделал меня таким: не дал ему упокоиться, возродил к жизни в жалком обличии, привязал к себе насильно, а теперь говоришь, что ничего не знал? — раздался звук рвущейся ткани и лопающихся пуговиц — чужак грубо одёрнул ворот Гониля, чтобы обнажить место укуса между плечом и шеей. При виде бинтов он покривился и тут же сдёрнул их. Наконец, пульсирующая рана предстала перед его взором, не скрытая больше ничем. Он почти нежно дотронулся до неё, обводя пальцами. Кожа шипела под чужими касаниями, плавясь.              — Чего ты хочешь от меня? — выдавил Гониль и охнул, зажмурившись. Раскалённая боль лавой протекла по телу, не давая ни одной мысли пробиться в голову. Ему казалось, что он горел изнутри, разлагался, внутренности его превращались в настоящий Ад — кипящая кровь и невыносимое пекло. Нечестивый огонь лизал каждую мышцу и кость словно оголодавший пёс, а чужак скалился.              — Я хочу утащить тебя с собой на самое дно, как когда-то ты поступил с Джуёном. Хочу продолжить эту пляску грехопадения, чтобы у тебя ни осталось ни единого шанса на спасение, чтобы даже Бог, даже самый милостивый серафим — все отвернулись от тебя, назвав пропащим грешником. Я хочу, чтобы эту отбившуюся от стада овцу никто и никогда больше не спасал, — он исступлённо рвал одежду на Гониле, пытаясь освободить его тело от лишних слоёв, обжигать больше касанием нагой кожи к коже. Сам Гониль дрожал, как молодая осина на ветру. Глаза его были зажмурены, губы бессвязно и едва слышно шептали молитвы — все, которые он помнил. Чужак вдруг остановился и насмешливо фыркнул: — Думаешь, это поможет тебе сейчас, когда я заставлю тебя искупаться в грехе у алтаря прямо перед кровоточащим распятием? Тебя не спасёт уже ни Бог, ни сам Дьявол, потому что с того дня, как я воскрес, с той ночи, как мы слились воедино, ты принадлежишь мне и только мне. Я завишу от тебя точно так же, как и ты теперь — от меня. Я буду знать каждый твой шаг, даже если в один день ты уедешь далеко отсюда, за океан, просто потому что от этого, — он сделал паузу и схватил Гониля за подбородок, прошептав ему в самые губы: — сбежать невозможно. — Чужой язык, змеиный слишком длинный, чтобы принадлежать простому человеку, коснулся губ Гониля и прошёлся порочной влагой по ним. Весь воздух выбился из лёгких, дышать было нечем, перед глазами мелькали чёрные мушки, но в этот момент, когда руки чужака стискивали его в смертельных объятиях, словно питон свою жертву, разум вдруг вторгся в свои владения. Гониль постарался выкинуть из головы чужие речи, сладкие слова, нашёптываемые из самого нутра Сатаной. Всё тело его вновь стало жёстким монолитом и безвольное принятие в миг сменилось обороной. Гониль зажмурился, чтобы не видеть перед собой лицо Джуёна, а потом оттолкнулся, врезал кулаком, заставив чужака отшатнуться от неожиданности.              Заходясь в сильном кашле, Гониль упал на колени и отполз в сторону. Тело его до сих пор горело, плавилось, лёгкие пылали и запекались пеплом. Теперь хотелось самому разорвать на себе одежду и голым валяться в холодной траве, но он не поддавался на эту иллюзию. В глазах его ещё стояли слёзы боли, а подушечки пальцев слепо царапали занозы на полу, расщелины между половицами, когда вдруг наткнулись на что-то гладкое, холодное, успокаивающее на месте одной из сгнивших досок. Гониль смахнул влагу из глаз и отчаянно вцепился в предмет перед собой — это было ружьё старика Ли.              — О, ты всё-таки нашёл его, — раздался голос за спиной, и Гониль мгновенно вскочил на ноги, оборачиваясь с ружьём в руках. Чужак недобро усмехался, а на губах его запекалась кровь — удар Гониля. — Чёртов старик хотел застрелить меня. Он понял всё даже раньше тебя, и ружьё пришлось спрятать здесь, иначе я мог и не дожить до сегодняшнего дня. Его привязанность и любовь к Джуёну была слишком сильна, чтобы забыть полностью. Реальность приходила к нему в кошмарах, и он начал выпивать, пока не стал путать сон с явью.              — Он не путал, он просто знал, что ты — ложь, — процедил Гониль и спустил ружьё с предохранителя, когда чужак сделал шаг в его сторону. Он ни разу не держал оружие в руках, оно ощущалось непривычно, но много раз ему доводилось наблюдать, как им пользовались. — Я видел мистера Ли сегодня утром. Он ничего не забыл и навещал могилу своего внука.              — Может быть, но сейчас старик уже мёртв. Он пришёл на кладбище издыхать, как старое животное, — ещё один шаг. Метры, пространство между ними — казалось, воздух здесь трещал и искрился, готов был взорваться в любой момент. — Я никак не могу понять, почему ты не соглашаешься, если так долго мечтал об этом. Если дома ты ничего не получаешь, кроме запретов и избиений. Или слишком любишь, как тебя воспитывает твой папочка? — он устремил взгляд на обнажившиеся синяки и гематомы на теле Гониля, проглядывающие сквозь разорванную одежду. Всё уродство и его слабости оказались открыты и от этого мерзкая горчинка застыла на корне языка.              — Не подходи, или я выстрелю! — повысил голос Гониль, видя, что взведённое ружьё не останавливало чужак.              — Ты? Выстрелишь? Никогда, — чужак коротко без веселья хохотнул и угрожающе ощетинился. — Несмотря на все твои грязные мысли и извращённые чувства, ты ни за что не причинишь боли Джуёну. Потому что, — шаг, — на самом деле, — ещё один, — любишь его.              Чужак бросился вперёд.              Гониль видел перед собой прежнего Джуёна как наяву — искрящегося, чувствительного, живого. Глаза его блестели огнём жизни, тело было гибким, худым, жилистым. Он и вправду любил его всей своей душой, любил настолько, насколько умел, хотя чувства его были неправильными, далёкими от здоровых и полностью перенятыми из семейного очага. Гониль глотал слёзы, пытался сморгнуть их, но те всё равно стекали по щекам, по лицу, скапливались на подбородке. Всё тело дрожало, руки едва удерживали вес ружья, и его ствол шатало из стороны в сторону. В эту застывшую секунду он знал — надо было стрелять немедленно, иначе он рисковал быть поваленным на пол и обессиленным. Ему бы ни за что не хватило духу взяться за ружье во второй раз, но образ Джуёна был так нежен и ярок, что Гониль не верил в себя. Не верил, что вообще способен на такое.              Он почувствовал колебания воздуха и закрыл глаза, пальцы его дёрнулись на курке.              — Прости, — произнёс он одними губами, а затем действительно              выстрелил.              Грохот взорвался в его руках, прошёлся волной по всему телу, сотрясая кости. Неожиданная отдача откинула назад и повалила обессиленное тело с ног. Гониль мечтал, чтобы это всё поскорее закончилось, и зажмурился, ожидая криков, но ничего не последовало. Тогда он открыл глаза: ружьё валялось в стороне тёмной, еле заметной тенью, а прямо перед Гонилем в неестественной позе застыл силуэт. Он лежал лицом вниз, и казался бездыханным; сквозь белую ткань рубашки на спине просачивались разводы алого, расплываясь пятном. Руки Гониля дрожали, ему сделалось дурно и ком тошноты скрутил желудок, поднялся вверх по горлу. Слабея и обливаясь холодным потом, он подполз на четвереньках к Джуёну и коснулся его плеча. Никакой реакции.              — Мёртвый, мёртвый, мёртвый… — шептал он словно в бреду, пока пытался перевернуть тело на спину закостеневшими руками. Пальцы не слушались, их била дрожь, а в голове сумбурно метались мысли, наталкиваясь одна на другую, но почти каждую ниточку разумности жестоко перерубало отчаяние — огромное и непосильное, словно высокая волна. Когда Гонилю удалось перевернуть Джуёна, он поймал его лицо в ладони, нежно убирая пряди волос с глаз. Всё вновь и вновь напоминало тот день, возвращалось к нему, как к истоку всего произошедшего, вот только гроба теперь не было.              А затем чужак открыл глаза.              Гониль выдохнул и отшатнулся, лишь сейчас осознавая, что кровавое пятно расползалось в области плеча, а не внутренних органов. Чужак был просто ранен, на какое-то время выбит из колеи. Но не мёртв.              В руку Гониля вцепились. Он вскрикнул и отпрянул. Из-за всего пережитого силы стремительно покидали его, а мысль о том, что ужас ещё не закончился, валила с ног, подначивала улечься на пол, разрыдаться и принять свою судьбу. Покориться чужаку, Дьяволу, нашёптывающему из самого нутра.              Каким-то чудом Гонилю удалось противиться сладкому поражению, и он с трудом поднялся на ноги. Всё тело шатало, каждый шаг затрачивал неимоверные усилия, голова была словно в сонной дымке, сквозь которую пробивался лишь голос разума. Голос этот кричал, орал, стенал, чтобы Гониль поскорее убирался отсюда. Не оглядываясь, он навалился на боковую дверь, скрытую от глаз обычных прихожан и ведущую на задний двор церкви. Там, за спиной, раздавались неутешительные звуки: половицы выли, скрипели под тяжестью движений, дыхание было шумное, вперемешку с болезненными выдохами — чужое присутствие неумолимо приближалось. Гониль зажмурился. Сердце его бешено ухало в груди о стенки рёбер, спину облизывал липкий страх фантомных, будущих касаний, когда дверь наконец поддалась и распахнулась. Спустя напряжённые секунды он вывалился на улицу.              Небо было всё таким же ясным, огромным над головой, простирающимся без конца и края. Звёзды холодно и равнодушно сияли сверху, живя какой-то своей, возвышенной и обособленной жизнью, пока Гониль был тут, внизу. Он уже и не верил, что сможет выбраться из душных, затхлых стен, смыкающихся потолком, что сможет ещё вдохнуть свежий воздух и увидеть небо. Если ему и суждено было умереть сегодня по Божье воле, то пускай это хотя бы произойдёт здесь, на открытом воздухе.              На глаза Гонилю попался старый сарай в нескольких метрах от стен церкви — тот казался если не спасением, то хотя бы временным укрытием. Гониль едва ли успел сделать несколько шагов по направлению к нему, как что-то сзади толкнуло его, грубо и с силой. Со вскриком он повалился вперёд, проехался подбородком по земле, подушечками пальцем отчаянно вцепился в дёрн и короткую сухую траву. Под ногти его тут же забился траур.              Вес чужого тела навалился на него, когда Гониль попытался подняться. Рёбра с болью придавило к земле, дыхание выбило из лёгких. Он начал сопротивляться, не видя врага, но отчаянно из последних сил пытаясь перевернуться хотя бы на спину. Как только ему это удалось, лицо чужака предстало перед его глазами. Оно было побитым и испачканным в грязи: на нижней вспухшей губе запекалась короста, на подбородке была размазана засохшая кровь, под глазом — след от грязи и царапины. Зрачки чужака были нездорово, безумно расширены, когда он сомкнул пальцы на шее Гониля, навалился всем весом и начал душить его.              — Я тебя ненавижу, — прошипел он, морщась от боли, но продолжая всё яростнее сжимать пальцы. — Убивать тебя слишком милостиво, ты не заслуживаешь такого лёгкого конца. Будет гораздо лучше, если мучения продлятся всю жизнь, — он склонился, лица их находились близко-близко, — и даже после. — Гониль вздрогнул. Пальцы его сумбурно, без какой-либо осознанности щупали, дёргали, толкали всё, что попадалось им на пути, но это не имело никакого эффекта: чужак успевал отклониться и удары приходились мимо.              Всё перед глазами Гониля постепенно мутнело и меркло, вспыхивая редкими пятами яркости. Вздохи становились отчаяннее, сдавленнее, и больше напоминали хрипы, пока лёгкие горели огнём без кислорода — он ощущал, как всё внутри у него выламывалось. Кровь прилила к лицу, и всё оно запеклось жаром, раскраснелось, стало одутловатым и немеющим. Из раны на чужом плече от усилий начала более сильными пульсациями вытекать и капать алая жидкость. От резких движений она падала с рубашки, которую пропитала уже наполовину с правой стороны, и попадала прямо Гонилю на лицо, в рот. Раскрыв губы, он случайно ловил эти капли крови, стремительно стекающие в горло, и закашливался от их тяжёлого металлического привкуса. Казалось, всё было потерянно, и тьма вот-вот утащит его в разверзшуюся пропасть Ада.              Мысли лихорадочно вертелись, бились о черепную коробку. Гонилю невыносимо хотелось сдаться, он чувствовал, что до потери сознания оставалось немного, но бросить борьбу и стать безвольной куклой в последние минуты… Он просто не мог так поступить, когда уже просуществовал большую часть жизни в роли жертвы, пресмыкающегося.              Пальцы Гониля скользнули выше, слепо ощупывая руки и грудь чужака. Он ощущал, как подушечки пальцев начали неметь, но не сдавался и продолжал бездумный путь, пока руки не нашарили чужое плечо. Гониль быстро скользнул по кровавому следу, нащупал отверстие в разорванной ткани и вдруг с силой впихнул в него пальцы, обнаруживая рану от пули и толкаясь туда, скребя, царапая её тупыми ногтями. Чужак взвыл от боли, дёрнулся и отстранился — спустя мучительные минуты борьбы Гонилю удалось сделать оглушительный вдох, голова пошла кругом, и почти не видя ничего перед собой, он стал пытаться сбросить вес чужого тела. Освобождение принесло внезапный прилив сил на последнем издыхании, и он ощутил, что может — может наконец-то покончить со всем этим.              Пошатываясь, Гониль встал на ноги и побрёл к сараю. Мыслей не было — только тяжёлое дыхание и стук крови. Какая-то неведомая сила, внутреннее чутьё вело его туда, подсказывая путь. Он не знал, что находилось в этом сарае и можно ли было там вообще укрыться, но всё естество тянулось к нему невыносимо. Позади задушенные вздохи и стоны боли сменились злобными чертыханиями, а после шелестом травы под ногами — чужак тоже ослаб, но не намерен был так просто сдаваться. Страх и ярость подгоняли Гониля, адреналин кипел, гудел в крови, заставляя каждую секунду умирать и рождаться вновь. Он запнулся об какой-то бугор и упал, но его это не остановило — он начал ползти на четвереньках, вырывая жухлую траву из земли. Чужак неумолимо преследовал его, истекая кровью, продолжая оставаться смертью, дышащей в самый затылок.              Когда Гониль добрался до сарая, лодыжку его обхватили чужие цепкие пальцы и дёрнули на себя. Он распластался на животе, протянул руку — здесь, прямо перед ним, маячил черенок старой, медленно ржавеющей и врастающей в дёрн лопаты. Гониль дотронулся до черенка кончиками пальцев, и лопата упала. Он тут же поспешил её схватить и обернуться. Чужак, покалеченный, грязный, рычащий от злобы, точно так же передвигался ползком, одной рукой зажимая рану в плече, а другой держась за икру Гониля так крепко, словно окоченевший труп. Он что-то бормотал себе под нос и с губ его опять стекала кровь:              — Ты… Если кто-то и умрёт сегодня, то это будешь ты и только затем — я, — он всё говорил и говорил это словно какое-то заклятие, и, казалось, оно действительно придавало ему сил. Гониль поморщился и попытался пнуть чужака ногой в лицо, но тот только осклабился и крепче схватил его ногу, прежде чем впиться в неё ногтями… Но это был уже не ногти — когти, грубые и острые, почти звериные, они вспороли тонкую ткань штанин, кожу и впились в плоть, зарываясь так глубоко, насколько было возможно. Секунда — и Гониль задохнулся от боли, воздух застрял в его лёгких, вторая — и когти дёрнулись, оставляя глубокие рваные раны. Он заорал. На какой-то миг всё вспыхнуло перед глазами от мучений, а потом руки действовали сами собой, ведомые древними инстинктами выживания: лопата взметнулось и пришлась железным полотном прямо по виску. Чужака тут же отбросило в бок, и он вытащил свои когти.              Гониль чувствовал, как кровь с пульсацией вырывалась из ран и кожа расходилась в стороны, но ему почти не было до этого дела. Цепляясь за стену сарая, он с трудом поднялся и прихрамывая, корчась в мучениях, дошёл до чужака, опираясь на черенок лопаты. Тот валялся на земле, хватаясь за голову и скуля побитой дворнягой. На виске сквозь светлые волосы проглядывала алая струйка жизни. Мантра всё слетала с его губ бесконечным: «Ты, ты, ты, ты, ты…». Гонилю стало мерзко — он видел перед собой только жалкую, корчащуюся тварь, желающую ему смерти. Та слабо почти в беспамятстве схватилась за его здоровую ногу, и он одёрнул её, пнув бледную ладонь. Ярость внезапно вздыбилось в нём, наполнило грудь и каждое биение сердца, застлала пеленой глаза.              — Ненавижу тебя! — от всего сердца сказал Гониль, оскалившись и повинуясь порыву, занёс остриё лопаты над телом, желая только вонзать, протыкать, слышать визги боли, видеть кровь — нутро кричало, требовало этого и только распалялось ещё больше. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — он налёг со всей силы на черенок, и лопата устремилась вниз, а потом дёрнулась и замерла. Неудача разозлила Гониля лишь сильней, и он налёг ещё раз и ещё, но полотно внизу лишь ходило ходуном — тварь отчаянно сопротивлялось.              Гониль мотнул головой, откидывая со лба отросшую чёлку: пот покрывал испариной всё лицо и щипал кожу, выжигал свежие раны, волосы неприятно липли к плоти. Он выглянул из-за лопаты, чтобы взглянуть на происходящее внизу: чужак всё так же лежал под ним, только теперь лицо было красным и взмокшим от боли и сосредоточения. Руки его будто вмёрли в лезвие, удерживая лопату несмотря на то, что остриё прорезало кожу и плоть ладоней. Кровь струилась по запястьям и рукам, впитываясь в рубашку новыми пятнами, капало на лицо.              На миг во взгляде чужака вдруг что-то резко поменялось. Он застыл и расслабился, словно безвольная кукла, нитями которой долгое время управлял кукловод, но сейчас они оборвались. Всё демоническое почти явственно покинуло сущность под Гонилем, и тварь внезапно вновь обернулась Джуёном. Его Джуёном. Тот чуть поморщился от боли — совершенно по-человечески — и слабо улыбнулся. Изо рта с губ у него стекала струйка крови, но он выглядел так беззаботно прекрасно, как и в прежние дни — до всего этого. В карих глазах плескалось умиротворение и даже радость. Перемена эта казалось какой-то дикой, лихорадочной и едва ли напоминала реальность. Гонилю подумалось, что он спит. Спит и видит сон наяву.              Руки Джуёна всё ещё сильно дрожали, когда он цеплялся за лезвие лопаты, не давая ему опуститься, хоть это было уже и не нужно — Гониль давно перестал давить на черенок. Чужие губы разомкнулись, сделали вздох и застыли, будто желая что-то сказать. Весь Джуён трепетал и пытался поймать взгляд, посмотреть в самую душу, проникнуть под кожу. Запахло кислым потом и нагретой солнцем древесиной. Хриплое, загнанное дыхание его ощущалось слишком шумным нездоровым в этой застышей тишине, пока наконец ему не удалось вымолвить:              — Я же говорил, что отдам жизнь за тебя, — сказал он хрипло, и кровь сильнее потекла по коже. Гониль сначала ничего не понял, задохнулся, а в другое мгновение Джуён уже одёрнул руки, взялся за нависший над ним черенок лопаты и с силой потянул на себя. Гониль мог только безвольно дернуться вперед, теряя равновесие и полностью опираясь лишь на него, отчего удар оказался сильнее — послышался неприятный хруст, чавканье, хлюпанье. Полотно сначало грубо, а потом уже мягче вошло в ткани — лопата окончательно перерубила грудную клетку.              Всхлипы. Вздохи. Стоны. Совсем приглушённые, смазаные звоном в голове. Кровь. Кровь. Много крови — повсюду: на руках, ногах, одежде. Тело содрогнулось — лопата зашевелилась, но полотно всё так же оставалось бесприкословно воткнуто в мясо и кости. Совершенно не было осознания происходящего, реальность напоминала плёнку чёрно-белого фильма, немого кино. Гониль опустил взгляд вниз и увидел рану — страшную, такую, что даже представить было сложно. Она кровавой улыбкой перерезала тело, рассекала его. Он посмотрел выше, заметил, как краски жизни стремительно покидало чужое лицо. Джуён медленно, будто сонно, моргнул, потом открыл рот, силясь что-то сказать — струйка крови стекла по его губам, вытекла на опухшую от удара щёку — и закрыл бледные губы.              Именно в этот момент Гониль вдруг понял — он убивал Джуёна. Именно Джуёна — его любимого, нежного, его серафима, а не злого двойника, неудачного безликого дубликат. Чужака здесь больше не было.              Гониль, не помня себя, упал на колени перед телом, наблюдая последние предсмертные судороги и ничего — совсем ничего — не мог поделать, как бы не зажимал рану руками. Острие лопаты всё так же жестоко и хладно оставалось воткнуто меж рёбер почти по самое древко. И это была его вина, его греховное деяние. Он цеплялся за одежду, за руки и старался не смотреть вниз. Глаза его щипало, выжигало, зрение мутнело, а слёзы горячими дорожками стекали по щекам попадая солью в рот. Гониль рыдал и клял бога — он его просто ненавидел.              Гнойник, болевший, назревавший так долго в его груди, вдруг лопнул и начал сочиться, заполнять ядом, отравлять все внутренности. Кости ломало, лёгкие сжимались, а голова была тупа и безнадёжно пуста. На смену дикой, горячей ярости, жрущей всё на своём пути, пришло горе — оглушительное и предельно ясное, не оставляющее попыток оправиться.              Гониль заглядывал в чужие глаза сквозь пелену слёз, пытался высмотреть в них признаки жизни, но древесная теплота в карих радужках исчезла и вместо нее пришло какое-то запустение, полное безразличие ко всему происходящему. Он приник к голой, застывшей груди Джуёна ухом, напрягая слух, всеми силами пытаясь уловить хоть что-то — слабую нить пульсации, хриплый, беспомощный вздох... Надежда вдруг взметнулась, озарила лицо Гониля, когда ему удалось уловить что-то, но тут же пропала с осознанием — это было эхо пульсации его собственной крови по телу и никакого Божественного чуда не произошло.              Джуён был мёртв. Мёртв во второй раз.              Гонилю безумно захотелось разодрать кожу на лице, стащить с себя скальп, как неуютное одеяние — внутри у него всё рвалось и ломалось, строилось и рушилось заново. Он просто не мог выносить всех этих ощущений и эмоций, его удел простого смертного не был на такое способен. Слёзы всё не прекращали литься, нос щипало и закладывало, он дышал свистяще через приоткрытые губы. Всё тело ныло, раны пульсировали и болели как никогда, но Гониль этого не чувстовал — он просто продолжал сидеть и смотреть на бледнеющее лицо Джуёна, делавшееся всё более неживым с каждой секундой. Физические страдания стали так далеки для него и неправдоподобны, что обращать на них внимание не получалось.              В открытых глазах Джуёна продолжало отражаться ночное небо — оно было удивительно ясным и звёздным в этот день. Ангелы смотрели на них сверху вниз сквозь прорехи в чернильном полотне. Гониль слабо поморщился: ему стало неуютно от этой мысли, видеть Джуёна таким уязвимым и обессилевшим не полагалось никому. Он протянул руки и осторожно провёл подушечками по чужой скуле, потом закрыл глаза — пушистые светлые ресницы Джуёна защекотали ему ладонь. Пальцы его била дрожь.              Гониль сглотнул ком в горле и постарался расшевелить немеющий язык и разбитые губы. Слова вылезали из него болью, новыми мучения, которые были гораздо сильнее всех физических. Он не знал, куда себя деть от всего этого и просто продолжал глотать слёзы, голос его был тих и слаб:              — Прости меня, — произнёс Гониль и зажмурился. Он больше не мог смотреть на развернувшуюся картину перед собой: безвольное тело и море крови, отпечаток едва заметной былой нежности сквозь боль. Белое пропиталось грязью и алым, на коже не было живого места.              Джуён умер во второй раз, но теперь никакого чуда и мистики в этом не было — Гониль убил его своими собственными руками.              Эта мысль выбивала почву из под ног. Гониль сгорбился и уткнулся носом в чужое плечо. Оно было холодным. Пальцы зарывались в светлые волосы, но они уже не ощущались такими мягкими, покрытые чем-то липким, ссохшимся. Гониль знал, что это было, но предпочитал не видеть, не догадываться. Настойчивый металлический привкус пропитывал каждую клеточку его тела — забивался в нос, оседал на языке и в лёгких.              Гониль ненавидел не Бога — а себя.              Он не знал сколько прошло времени: несколько минут или часов — бесконечно долгих, мучительных. Казалось, Гониль выпал на какое-то время из своего тела и сознания, пребывая между жизнью и смертью, а когда обратно пришёл в себя, то обнаружил, что пальцы его перебирали бусины на чётках матери, а губы шептали заупокойные молитвы — те самые, которые он должен был произнести над гробом Джуёна в ночь перед похоронами.              — Да упокоит Господь твою душу, — закончил он сдавленным голосом на грани слышимости. Все слова, которые он произносил, теперь больше походили на каркающий шёпот.              Гониль шевельнулся и охнул: тело его затекло от ночной свежести, неудобной позы и трупного окоченения совсем рядом. Он поднялся на ноги и все ощущения вдруг с силой нахлынули: усталость, полное истощение и все открытые раны, которые нагнивали последние десятки минут, открытые и жуткие. Каждое движение причиняло боль, новую пульсацию адского жжения, но Гониль всё равно поднялся на ноги. Он схватился за древко лопаты, отвернулся и с силой дёрнул его на себя — что-то хрустнуло и раздрался мерзкий хлюпающий звук. Лопата полетела в сторону и с глухим стуком приземлилась на землю недалеко от сарая.              Гониль стоял у тела Джуёна стараясь не смотреть на его разодранную грудь и живот — это было страшно и отвратительно, такой смерти не заслуживал ни один человек в мире. Гониль перекрестил его, а потом нащупал в кармане крест, который он забрал из дома — простое деревянное распятие чуть больше ладони. Он подумал с секунду, прежде чем положить его у головы Джуёна.              «Настанет день, — подумал он, — и Джуён воскреснет, потому что во главе его был крест».              Так приказывала Библия, и Гонилю сейчас до отчаяния и истерики хотелось верить ей.              Свежий ветерок лизнул обнажённую кожу Гониля ласкающей прохладой и он вздрогнул. Где-то над головой встрепенулись и подали голоса ночные птицы, перелетая с ветки на ветку. Гониль вспомнил ворон — чёрных, налетающих на падаль, клюющих загнивающую плоть — и ему стало нехорошо. Он стащил с себя верх, оставшись в одной разодранной рубашке, и укрыл им живот Джуёна до самого подбородка, насколько доставала ткань. Теперь всё выглядело так, будто Джуён просто спал. Гониль всегда боялся разбудить его и нарушить чужой покой, поэтому развернулся и тихо зашагал к церкви, прихрамывая.              Внутри было удивительно тихо, и Иисус с покосившегося распятия больше не плакал — слёзы его засохли невнятным багрянцем на старом дереве. Ружьё нетронутым валялось у алтаря. Гониль подобрал его и снова запрятал в расщелину между досок, полную крыс, где оно и было схоронено раньше.              Он поднялся. Было время уходить, но что-то не отпускало его из этого места. В очередной раз отдаваясь нутру, Гониль нашарил у себя в кармане штанов спички и принялся поджигать старые, закопчёные свечи, раставленные по всей церкви. Их уже давно никто не трогал, но обгоревшие фитильки радостно вспыхивали, стоило только Гонилю поднести к ним зажжёную спичку. Одна за другой свечи загорались, источая тусклый свет и тепло, а пламя на их кончиках мутно дрожало. Одна из свечей опрокинулась и подожгла мусор, валявшийся на полу — какие-то вырванные страницы из Библии, слова молитвы, старое тряпьё и мешки. Те, подобно хворосту, быстро занялись огнём. Гониль не обращал на это внимания и продолжал заниматься своим делом. В церкви стало стремительно жарко и душно, пот заблестел на его висках.              Когда Гониль вышел на улицу, дым уже скопился под потолком деревянного ветхого прихода и пламя разверзлось посреди скамей, отрезав путь к алтарю. Крысы, стоило Гонилю приоткрыть дверь, завыбегали из своих углов и тоже хлынули наружу — они спасались из Дома Божьего, пропитавшегося кровью и грехом. Ночная прохлада дарила долгожданное облегчение, и когда Гониль спустился с холма и обернулся, языки праведного костра уже вырывались из разбитых вытражей. Он не испытывал скорьби или тоски по этому месту, потому что знал — его нужно было очистить от всех застарелых пороков, накопившихся грязью на стенах за прошедшие годы.              Гониль спустился с полога холма и зашагал по улицам окраин. Где-то в дали за домами забрезжили первые отголоски рассвета — непроглядная чернота сменялась едва уловимыми отсветами выплывающего солнца. Звёзды постепенно меркли на востоке и становились бледнее. Во всех домах свет был уже погашен, но даже если бы кто-то встретился Гонилю на пути, ему было бы всё равно. Внезапно, окружение стало ему равнодушно, блёкло. Он ощущал, как укус на шее пульсировал, отадаваясь стреляющей болью в голове, гематомы ныли, а нога продолжала кровоточить, и, прихрамывая, он оставлял за собой след из едва заметных алых капель.              Шаг за шагом, Гониль добрался до своего дома. Тот стоял как ни в чём не бывало, всё таким же аккуратным и непоколебимым, хотя, казалось, прошли годы с тех пор, как Гониль выбрался на улицу из окна своей комнаты и зашуганно пробрался по теням улицы к церкви. Всё это было таким странным и неестественным, почти сюрреалистичным.              Гониль подёргал ручку входной двери, и запоздало вспомнил, что мать всегда запирала её на ночь. В голове было утешающе пусто и мысли карабкались медленно, словно в полусне. Гониль пробрался через калитку во двор и нашёл сбоку окно своей спальни — оно ждало его, приглашающе приоткрытое. Через муки, прилагая последние усилия, он оказался внутри и улёгся на пол. Лунный свет и первые дребезжания рассвета не проникали сюда — стояла непроглядная тьма. Гонилю думалось, что он должен был быстро заснуть, но сон никак не шёл. Всё тело зудело, дребезжало изнутри, требовало каких-то действий и движений. Он проворочался ещё какое-то время, а затем, превозмогая боль, поднялся и вышел в коридор. Там пришлось двигаться на ощупь: коничики пальцев скользили по шероховатым, отстающим обоям, пытаясь нашарить дверной косяк соседней комнаты. Петли скрипнули, и Гониль тенью проникнул внутрь.              Тихое сопение наполняло крошечную комнату. Шторы были плотно задёрнуты, и пришлось передвигаться словно с закрытыми глазами. По старой памяти, Гониль нащупал кровать и опустился на колени перед ней.              Мёнхо спал лицом к двери: выражение его было расслабленно и невинно, руки обнимали мягкую игрушку, а одеяло сползло до колен. Мурашки выступили на коже от лёгкой прохлады, и Гониль, сам не понимая, что творит, поправил одеяло, натянув повыше, а потом уткнулся в чужой висок, руки его обнимали брата.              Он сделал глубокий вдох, наполнивший лёгкие: пахло чистыми, мягкими простынями и домом, терпким запахом тела после сна и душистым мылом. Пахло чистотой и невинностью, а ещё... Теплой древесиной, старой и нагретой солнцем. Так же пах и Джуён.              Тело под Гонилем слабо зашевелилось. Мёнхо крепче обнял подушку и начал что-то едва внятно бормотать, не открывая глаз:              — Гониль? — спросил он. Голос его звучал слабо и хрипло ото сна. — Что-то случилось?..              Он зевнул и разлепил сонные глаза. В темноте было ничего не разглядеть, но Гониль всё равно мягко положил пальцы на чужие веки, безмолвно прося не смотреть, закрыть глаза.              — Ничего, всё в порядке, — покачал головой Гониль. — Просто вдруг захотел тебя увидеть.              Мёнхо выдохнул и расслабился в его руках. Волнение сошло с него, и лицо вновь стало безмятежным.              — Гониль, — тихо позвал он. — От тебя как-то странно пахнет... Как будто железом...              Гониль не стал ничего отвечать на это, а только наклонился, крепче обнял брата и поцеловал его в висок. Детские тонкие волосы защекотали лицо, кожа была мягкой и чистой. Хотелось застыть так навсегда.              — Спи, — в конце концов прошептал он и поднялся. Мёнхо уже был наполовину убаюкан знакомыми объятиями и пребывал в полусне. Он едва ли различал слова, но всё равно слабо кивнул и никак не отреагировал, когда дверь его комнаты вновь приоктрылась, выпуская Гониля в коридор.              Половицы под ним устало, предательски заскрипели. Он старался красться аккуратно, чтобы не потревожить родителей в соседней комнате, но когда пальцы его опустились на дверную ручку сосбтвенной спальни, раздались невнятные шорохи и голос.              — Кто там? — настороженный, заспанный голос матери, и шаги зазвучали ближе. Гониль закусил губу и чертыхнулся: он совсем забыл про то, что мать страдала бессоницей и очень чутким сном, который изматывал её все ночи на пролёт, погружая лишь в лёгкую дрёму.              — Это я, мам, — откликнулся он негромко, чтобы не разбудить отца. Молчание могло ещё больше разволновать мать, поэтому он надеялся выпутаться из этой ситуации натянутой отговоркой, которая всегда срабатывала в случаях с ней: — Я вставал попить воды.              Шаги однако не затихли. Дверь родительской спальни открылась и в коридоре показались тёмные очертания её силуэта.              — Гониль? — позвала она, а потом              щёлкнул выключитаель.              Свет озарил коридор, ослепив на мгновение их обоих. Сердце в груди Гония замерло, пропустило удар, а после — пустилось в бешеную скачку.              Мать стояла в нескольких метрах от него и устало потирала глаза, силясь оправиться от ослепительной вспышки зажжённой лампочки. Не прошло и пары мгнвоений, как она проморгалась и наконец увидела всё — чётко и запредельно ясно.              Тишина — долгая, звенящая, напряжённая тянулась, выматывала нервы. Гониль ждал и ломался: он почему-то боялся вдохнуть, будто любое малейшее движение ещё сильнее обличит его присутствие. Раны пульсировали, истекали кровью, гнили. Дьявол ворочался в сердце.              Мать молчала.              А потом раздался крик — оглушающий и рвущий душу, совершенно нечеловеческий.              Она кричала, и кричала, и кричала, а Гониль тупо стоял и всё истекал, истекал, истекал кровью. Ему казалось, что тело его в эту минуту разрывали на куски — болезненно и совершенно жестоко.              Затем, на какую-то секнуду крик затих, или это просто Гониль потерял слух. Раздалось щёлканье ещё одного выключателя.              Скрипнула дверь.              Скрипнули половицы.              Вдох.              В коридоре замерла молчаливая фигура отца.              На лице его читался дикий ужас.