Возлюби ближнего своего

      Она была странной — жизнь без Джуёна.              Гониль не сказал бы, что в последние пару лет они часто виделись и разговаривали: раньше Джуён лип к нему и хотел вернуть их прежнюю дружбу, но ощущая, что его отталкивали, быстро смирился. Теперь Гониль, так жаждущий чужого внимания, знал, что уже не сможет получить его назад — у Джуёна сформировался новый круг общения из сверстников.              Они сталкивались лишь изредка: совершенно случайно на улице, во время воскресной службы или в старой церкви, но даже так, общались всегда мало. Гонилю казалось, что они хранили на двоих какой-то страшный секрет, который скрывали даже от самих себя и друг друга. Возможно, секрет был в том, что Гониль любил Джуёна, и Джуён питал эти греховные чувства к нему в ответ.              Когда они встречались в старом приходе по воле случая, то разговаривали мало, предпочитая просто сидеть на скамье у алтаря и смотреть на распятие, молиться в тишине. Порой Джуён заговаривал про овсянок, и они вместе следили за гнездом и неутомимой матерью-птицей. Гониль мог поделиться какой-нибудь историей, произошедшей с ним на это неделе — очень часто речь их заходила про Мёнхо и его детские выходки. Джуён смеялся и глаза его искрились, а голос отдавался едва уловимым эхом от высоких стен.              Про прошлое они не говорили — молчали. Наверное, оно тоже было секретом, который хотелось унести с собой в могилу. Если бы Джуён вдруг начал вспоминать, как три года назад они нагие купались в реке, Гониль не знал, что бы сделал с собой в тот миг. Это было постыдно и неправильно — сейчас они оба это понимали, потому делали вид, что не помнили, что такого не было вовсе.              Так или иначе, неуловимая связь всё равно гнила между ними, заставляла неясные чувства клокотать на дне желудка, а сердце быстрее биться в груди. Гониль списывал это всё на то, что Джуён и вправду был серафимом. И теперь ему единственному из них двоих удалось избавиться от этого тягостного прошлого.              «Меня точно не пощадят на небесах, даже если никто из живущих на земле ни о чём не узнал», — думал Гониль, просиживая закаты в заброшенной церкви. Как бы ему не хотелось этого признавать, но он ощущал некое облегчение от того, что Джуён и вправду унёс с собой в могилу их постыдное прошлое и все его грехи. Теперь ничего не могло выдать неприятную подноготную Гониля, и он чувствовал, как уверенность в своём будущем даёт дышать ему свободнее.              В конце концов, все улики, заколоченные в ящике, теперь гнили в земле под двумя метрами грунта, а так долго томившее его искушение было там же.              В тот день, когда состоялись похороны, ему вновь пришёл яркий, почти не отличимый от реальности сон: Джуён душил его, сидя сверху, и три пары крыльев уже не трепетали за спиной.              Это было сюрреалистически, но в то же время Гониль явственно ощущал чужие руки на своей шее: как они сдавливали его горло, и кислород проходил всё хуже и хуже, пока лёгкие не начали гореть огнём. Джуён выглядел яростно — черты лица его выражали отчаянную свирепость, а на глазах выступали злые слёзы. Он был в той же одежде, в которой его похоронили, но казался растрёпанным со спутанными волосами и оторванными верхними пуговицами на рубашке. Слов не было, но это послание, звенящее в воздухе, было трудно не понять: «Я тебя ненавижу». Будто внезапная по своей жестокости пощёчина.              К своему стыду, Гониль понимал, что борется за жизнь очень слабо и больше любуется чужой дикой красотой и эмоциональностью. «Я тебя ненавижу», но внизу живота у него всё тяжелело и напрягалось, возбуждение туманило рассудок вместе с удушьем.              А потом — Джуён исчез из его снов.              Ночь проходила за ночью, Гониль мучался от бессонницы, а когда проваливался в небытие, то больше не видел ни кошмаров, ни обычных снов. Мёнхо в соседней комнате продолжали мучать ураганы с буйствующей стихией, и он всё чаще стал приходить к Гонилю посреди ночи. Гониль не спал и без лишних слов впускал младшего брата внутрь. Отцу это не очень нравилось, но он молчал, а мать просто беспокоилась — всё было так же, как и всегда.              Спустя три дня после похорон Гониль смог пересилить себя и пойти на кладбище — проведать могилу Джуёна. День был хороший, и он неспешно проходил мимо надгробий, читая имена и даты жизни. Сердце его каждый раз замирало при виде холодных монолитов, сверху на которых покоились изящные фигурки ягнят из камня — агнцев божьих. Это были могилы детей. Гониль смотрел на них и никак не мог понять — отчего они умерли, такие малые и невинные?              В отдалении от входа у раскидистого дуба он нашёл надгробие матери Джуёна. Красивая улыбка, ясные глаза и светлые волосы, которые унаследовал её сын — она была прекрасна и молода и так жестоко скончалась в родах, даже не успев толком распуститься прекрасным соцветием.              Её чёрно-белая фотография стояла на тумбочке в гостиной, отчасти скрытая за зелёной листвой цветка. В особо жаркие дни, когда даже невозможно было выйти на улицу, Гониль с Джуёном позволяли себе пить холодный лимонад в гостиной и смотреть старый телевизор с помехами.              Гониль тогда сидел у дивана, облокотившись на него лишь спиной: разгорячённая потная кожа неприятно липла к ткани. Телевизор шипел и показывал только рекламу, было душно и скучно, а на него из-за цветка смотрел портрет какой-то красивой девушки. Она радостно улыбалась ему, сощурив глаза. Гониль махнул в её сторону рукой и спросил:              — Кто она?              Джуён, сидевший на диване, прекратил болтать ногой и тоже уставился в сторону фотографии. Затем встал — ноги его на деревянному полу оставляли влажные следы голых ступней — и взял портрет, чтобы с особой, почти религиозной осторожностью установить его на стол у дивана. Гониль вдруг понял, что это была не просто незнакомка — это была целая реликвия.              — Это моя мама, — сказал Джуён и уселся на пол рядом с Гонилем, обняв себя за колени. Портрет, улыбаясь, смотрел прямо на них. — Дед рассказывал, что она умерла, как только я родился — едва успела передать ему меня в руки. Я был страшный: красный, маленький и визжащий, а она уже мёртвая.              — И ты скучаешь по ней? — Гониль попытался представить Джуёна младенцем, страшным и визжащим, как говорил он, но ничего не получалось. В голове до сих пор были свежи воспоминания, как его мать начали одолевать родовые схватки, отец заметался в беспокойстве и послал Гониля за старой морщинистой женщиной, которую все в городе знали как повитуху. Они втроём закрылись в родительской спальне и не пускали туда Гониля, лишь время от времени просили его что-нибудь принести. Он слышал женские крики, полные муки, и бормотание отца с этой старухой, но ничего поделать не мог, изводясь от бессилия. А потом спустя несколько часов, когда всё затихло, раздался высокий детский плач и хныканье. Дверь открыли, наконец-то пустив внутрь Гониля. Мать лежала на кровати, укрытая одеялом: усталая, раскрасневшаяся, на висках её блестели капельки пота, а в глазах плескалась нежная любовь, не виданная им уже очень давно. В руках мать баюкала ребёнка, которого аккуратно передала в руки Гонилю, стоило ему подойти ближе.              — Это Мёнхо, — сказала она, слабо улыбнувшись, — твой младший брат.              Гониль держал в руках Мёнхо и не знал, что с ним делать. Он боялся пошевелиться и даже вздохнуть — настолько жизнь в его руках казалась беззащитной, хрупкой. От красноватой младенческой кожи исходило тепло, лицо было сморщено, глаза закрыты, а руки и ноги казались неловкими и слишком мягкими, слабыми. Гониль почувствовал к нему прилив неоднозначных, сложных чувств и не мог поверить, что это зрело в его матери девять месяцев, было её плотью и кровью, плодом их с отцом любви. Маленькое сердце Мёнхо билось прямо под его руками.              Представить Джуёна таким было трудно. Гониль думал о том, какое мучение это рождение, наверное, принесло матери Джуёна: как плод проталкивался через узкое лоно к свету из тёмного мягкого чрева. Как она корчилась в боли, чтобы принести на свет серафима с золотистой кожей, тонкими запястьями и светлыми локонами. Шесть пар крыльев у него начали проклёвываться к подростковому возрасту между лопаток — трепетные и нежные, только бы коснуться их.              — Иногда, я не уверен: никогда не знал её. Дед вот скучает. Он думает, что я не вижу, как он иногда по вечерам ставит её фотографию вот сюда на стол и разговаривает с ней. В прошлый раз он даже плакал, я видел, — Джуён скользнул пальцем по стеклу, за которым скрывался портрет матери. Огладил её волосы, проследил контур лица и острых плечей. Затем — провёл извилистые линии по щекам, словно очерчивая невидимые дорожки слёз. Палец его оставил отпечатки, смазанные следы, которые поблёскивали на солнце.              — А своего отца ты знал? — Гониль вспомнил, что никогда не видел портрета мужчины, хоть какой-нибудь подобной фотографии.              — Нет, говорили только, что он очень не нравился деду и был кем-то из неместных, вроде бы солдатом в вольной. Но мне про него ничего не интересно, я всё равно больше маму люблю — она умерла за меня.              Гониль тут же подумал о Деве Марии: светлый лик, ясные глаза, спокойствие и лёгкость во всём её образе. Подумал о непорочном зачатии и тяжёлых родах в хлеву. Жизнь за дитя. Божественное благоговение ещё больше наполнило его трепетом в груди. Он непреодолимо захотел дотронуться до Джуёна — хоть мизинца на его ноге, хоть тонкой кожи на запястьях. Прикосновение к чему-то поистине святому.              — Звучит очень грустно, — заметил Гониль и почувствовал в себе потребность поддержать Джуёна. Он повернулся и положил руку на его предплечье. — Тебя это совсем не расстраивает?              — Только немного и иногда, — Джуён повёл худым плечом и будто бы задумался на несколько мгновений. Гониль, не дыша, ловил тепло его кожи. — Мама ведь не совсем ушла. Я знаю, что она наблюдает за мной с небес или тут, просто мне этого не видно. Но я молюсь за неё каждый день, и несколько раз в год мы с дедом приходим к ней на кладбище. У неё очень красиво: там растёт большой дуб и под его тенью не жарко даже в зной. Ещё, бывает, пролетают бабочки и стрекозы. Но на самом деле… — Джуён вдруг замолчал, будто мысль эта была для него не нова, но прежде он не решался поделиться ею ни с кем вслух. — Я не говорил этого дедушке, потому что знал, что он будет сердится, но мне кажется, что мама родила меня, чтобы я тоже умер за кого-то. Ведь именно так я и получился, — он оглядел свои руки и всего себя, будто его тело могло быть подтверждением этих размышлений. Что-то внутри Гониля перевернулось и затрепетало ещё сильней. Джуён двинулся и наклонился, а слова его обжгли ухо дыханием: — Я бы умер за тебя, — сказал он очень серьёзно. Чувственный шёпот защекотал кожу, заставил волоски встать дыбом, поту — проступить в подмышках и на спине: — Однажды в детстве дед отвёз меня на ярмарку в соседний город. Там было очень шумно, красиво и много людей. Прямо в центре ярмарки среди прохожих меня за руку поймала старуха и сказала, что мне жить не долго, что у меня на ладони линия жизнь слишком короткая, чтобы даже завести семью и детей. Дед прогнал эту старуху и очень на неё ругался, говорил, что это бредни и что если я не буду влипать в опасные истории и грешить, то проживу долго и счастливо, как и полагается всем истинно верующим. А я верю ей до сих пор, хотя мне кажется, она сама уже давно и умерла.              Гонилю вдруг захотелось расплакаться и обнять Джуёна — он не желал, чтобы тот умирал так рано и переходил на службу Господа на небесах. Это бы разрушило его сердце и душу до самого основания — у серафима едва ли распустились крылья, и миссия на земле не была завершена. Он почувствовал, как слёзы мутной пеленой начали застилать ему глаза.              — Но ведь это же просто слова? — В какой-то детской наивности спросил Гониль и постарался проморгаться, чтобы не дать слезам заструиться по коже.              — Отчего же? — Джуён с лёгким удивлением посмотрел на него. В том месте, где плоть их соприкасалась, стало жарко и пот начал проступать поверх, однако никто не смел отстраниться. — Все слова правда. Понимаешь, я чувствую это у себя в груди, в сердце. Оно иногда не даёт мне спать и всё разрастается, разрастается, разрастается… Я ворочаюсь в кровати и думаю, что не проснусь на утро, но всё равно открываю глаза после рассвета. Когда-нибудь оно точно заполнить меня всего — этот отпечаток смерти мамы в родах. Просто время ещё, видимо, не пришло. Но когда-нибудь… — и Джуён замолчал.              Гониль ощутил, как руки его начали дрожать — он плакал.       

***

      Привычное умиротворение обуяло Гониля, когда он ступил на чуть пожухлый газон под тенью дуба. Слабый ветерок слегка трепал тонкие молодые ветви, и листья шелестели, о чём-то шепча между собой. Гониль не внимал ни им, ни даже пению птиц — он был полностью зачарован картиной взрытой недавно земли, покоившейся небольшим прямоугольным возвышением. В основании возвышения был воткнут деревянный крест.              Именно здесь теперь лежал и гнил Джуён. Зато он был вместе со своей матерью.              У Гониля сжалось сердце, когда он вспомнил слова Джуёна ещё трёхлетней давности о том, что он должен был скоро умереть и ощущал приближение смерти — она словно медленно убивающая зараза распространялась на всё его тело, день ото дня поражая больше плоти. В ту ночь, когда бушевала буря, болезнь, видимо, в конец захватила Джуёна и поглотила последний кусочек тела — ураган и вправду унёс его, как кричал в то утро Мёнхо. По предсказанию старухи на ярмарке, на этом и закончился род Ли — ни семьи, ни детей, лишь смерть в слишком юном для взрослых тягот возрасте.              Гониль немного нервничал: он не знал, как себя вести и неловко топтался перед могилой. Он был виновен, очень сильно, и хотел раскаяться, но места себе не находил от переполняющих чувств. В конце концов, ему всё это надоело, и с шумным выдохом он опустился на землю в тени дерева. В потеющих ладонях у него был зажат букет из полевых цветов, такой же, как и всегда: нелепый, аляповатый и совсем простой.              Он так и просидел какое-то время на траве, наслаждаясь хорошей погодой без удушливой влажности. Положив цветы на могилу, Гониль откинулся на кору дуба — тот был толстым, массивным и даже два человека не всегда могли обхватить его ствол. Сколько себя помнили жители их городка, даже самые старые, дуб всегда рос тут, на кладбище, и год от года всё ширился, разрастаясь — величавый долгожитель. Гониль коснулся тёплой шероховатой коры, по которой ползали редкие муравьи, и вдруг подумал, насколько далеко простираются корни этого дуба. Подумал, как тот все годы питался трупами, гниющими в разваливающихся деревянных ящиках. Тела разлагались и со временем становились хорошим удобрением, делали землю более плодородной, а дуб — здоровым. И всё это за счёт покойных, буквально — пир на костях. Жестокая правда жизни и смерти.              От этих размышлений Гонилю сделалось нехорошо, желудок в преддверии подкатывающей тошноты поджался, и он поспешил отодвинуться от дерева и не думать больше об этом. Джуён — вот кто был сейчас ему нужен.              — Я пришёл извиняться, хотя, мне кажется, за такое не прощают, — наконец-то начал Гониль, нарушив мирную тишину своим негромким голосом. — Я не буду произносить это вслух — слишком грязно и бездуховно, не хочу ещё больше порочить твою честь, — меж его бровей залегла складка, а на лбу выступил пот. Волнение поднялось илом со дна живота, а дыхание сбилось. — Мне ужасно стыдно, но ты должен понять, я очень любил тебя. И до сих пор люблю. Даже в земле. Даже неживого. Тебе не надо было отдавать свою жизнь ни за кого, это были просто глупые слова сумасшедшей старухи. Они не могли быть правдой… И… И ты ведь никого не спас своей смертью в конечном счёте! — в сердцах выкрикнул последнюю фразу Гониль и вдруг понял, что сорвался: сердце его быстро колотилось о рёбра, внутренности ныли, в голове всё шло кругом. Только сейчас он понял, как сильно его злило, что то глупое предсказание действительно сбылось. Понял, насколько глубоко его ранил безмолвный уход Джуёна на небеса. Это походило на предательство, и Гониль чувствовал, что мог расплакаться от детской обиды прямо здесь, поэтому поспешно встал, отряхивая одежду.              Он ещё раз посмотрел на дуб, на могилы, уместившиеся под ним, представил голые, оплетённые корнями кости и черепа, а затем отвернулся и торопливо зашагал прочь, к выходу, словно преступник, скрывавшийся с места своего незаконного деяния. На душе было неспокойно и как-то сумрачно. Гонилю снова показалось, что, желая сделать как лучше, он вновь оплошал и теперь сбегал от последствий своих ошибок.              Он оглядывался до тех пор, пока дуб не превратился в тёмную точку вдалеке, и даже придя домой, неотвратимо ощущал за собой тянущуюся ниточку с кладбища — словно выстланную горящим позором красную дорожку, по следам которой его мог найти любой и всё узнать, как бы он не прятался. Даже так Гониль чувствовал, что всё было бесполезно и его попытки бегства казались не более, чем детским лепетом —              по-настоящему скрыться от мёртвых не удавалось ещё никому…              

***

             Воскресенье казалось странной полосой обыденности посреди творившегося хаоса в душе Гониля. Он, как всегда, стоял в углу подле отца и читал молитвы, а голоса возвышались, тянулись вверх — к Богу. Наверное, в такие моменты тот их всё-таки слышал, но лишь издалека, не обращая особого внимания. Каждый всё равно молился только за себя и о своём: о здоровье, богатстве, молодости — лучшей жизни, той, которая всегда от них ускользала, словно несбыточная мечта. Гониль впервые в жизни подумал, что ему не за что было молиться с тех пор, как Джуён покинул этот мир. В мыслях скомкано металось что-то о благополучии семьи, но всё это было не искренне, не от горящего сердца — лишь дубликат дубликата, повтор действий, которые он совершал на протяжении долгих лет, но суть и смысл которых потерял уже очень давно.              Со смерти Джуёна к этому времени прошло ровно семь дней.              Гониль не посещал кладбище с тех пор, как приходил туда последний раз, и теперь старался избегать это место. Джуён исчез из снов, но его место заменили другие тревожные образы: дуб, подпитываемый трупами на протяжении столетий, гниющие тела и оплетающие их корни. И темнота — почти всегда кромешная, заставляющая задыхаться.              Бог его проклял — Гониль был в этом убежден, но в то же время не пугался и принимал свою судьбу с равнодушным смирением. Его вдруг охватило безразличие ко всему и вся. Дни казались серыми, похожими друг на друга, отец с матерью были все такими же холодными, играющими свои заезженные роли, Мёнхо сохранял пугливость перед большим миром, а все остальные — просто были. Почти ничего не привносило всплески эмоций в жизнь, потому что Джуён — одна сплошная концентрация света и чувственности — исчез, утянув какую-то часть Гониля за собой.              Он всё ещё посещал старую церковь, но теперь гораздо реже, больше по привычке. Гониль любил там отдаваться ностальгии и старой памяти: садился на скамью, закрывал глаза и слушал крики голодных птенцов, взмахи крыльев овсянки. Он представлял, что Джуён сидел рядом с ним и наблюдал за гнездом, как любил делать всегда. И это всё было будто бы по-настоящему, но слишком натянуто, слишком тонко — хватало одного лишнего звука, дуновения ветра, чтобы мягкий мираж рассеялся и Гониль остался вновь один на один с этим пугающим бесстрастием к жизни.              Воскресная служба была тягостной и скучной. Гониль умирал от жары: он чувствовал, как пот скапливался под одеждой и стекал, щекоча кожу, как его тело превратилось в одну пышущую теплом печь. На него будто навесили гири и плечи горбились, позвоночник скручивался и тянулся вниз — к полу. Белые стены не спасали от духоты, а мелькающие перед взором лица плавились и превращались в цветастые точки. Голоса в разнобой сливались гудением в подобие песнопения, но от этого лишь разболелась голова — всё казалось таким притворным, пошлым и бесполезным. Хотелось поскорее оказаться на улице — подальше от них всех.              Время тянулось невыносимо долго, но служба через час всё же подошла к концу. Гониля от свободы отделяло несколько минут, и он начал врываться в толпу с намерением торопливо собрать у всех текст молитвы. Отец у алтаря снова о чём-то беседовал с плачущей женщиной — в этот раз синяков на ней стало ещё больше.              Чужие руки всё продолжали трогать Гониля: они были потные, горячие, грубые от тяжёлой работы, заляпанные чем-то непонятным. Он старался не смотреть никому в лицо — только искал взглядом сероватые от времени помятые листы и тянулся к ним, пытался ухватиться за край, пока сзади, сбоку, спереди его касались, цеплялись за одежду, голую кожу, волосы. От духоты и невыносимой смеси запахов Гониля мутило, голова шла кругом, и он ощущал, что в любую секунду его мог поразить обморок или позыв тошноты. Воняло как на тухнущей на солнце свалке: чем-то сладковато-гниющим, кисло-рвотным, в конец отвратительным. От мужчин с красными лицами несло алкогольными парами — резко и неприятно, так что их хотелось избежать, отвернуться. Женщины с детьми на руках пахли усталостью и блёклостью, застиранными тряпками и подгоревшим завтраком, старики — ветхостью и дуновением смерти.              Гониль едва заметно морщился и подавлял в себе неотвратимое желание распихать всех локтями и броситься бежать к выходу, однако чужие руки и долг не пускали. Он отчаянно хотел личного пространства, свежего воздуха и тишины. Он желал помыться и натереть кожу до покраснения, чтобы смыть чужие следы, а лучше вообще — содраться с себя скальп и выкинуть его на помойку, как окончательно ненужное и устаревшее. Гониль представил, что это же самое ждало его на следующее воскресение и на послеследующее тоже — на сотни воскресений каждую неделю подряд до конца его дней — и захотел закричать подстреленной птицей, упасть уже наконец на дощатый пол и дать толпе себя затоптать. Наверняка, они даже не заметят…              Погруженный в размышления, Гониль не сразу заметил, как среди всего этого зноя и духоты его коснулись пальцы — ледяные и слишком бледные для их местности. Они казались глотком свежего воздуха, оазисом среди бесконечной пустыни. Гониль замер на мгновение и поднял взгляд — прямо на него смотрел Джуён, передавая в руки лист с молитвой. Смотрел и улыбался. Почти как всегда, дежурно, но только всё равно как-то по-другому в этот раз. От такой улыбки хотелось спрятаться и убежать куда подальше, потому что кровь при виде неё стыла, а сердце пропускало удар. Это просто не могло быть правдой, не в этой жизни…              Гониль побледнел и дёрнулся, отпрянул, словно от ожившего приведения, хотя так оно и было на самом деле. Всё тело его сковал морозец, а холодный пот проступил на спине, в горле застрял ком, мешавший говорить, дышать. Он моргнул, но видение не исчезло: в десятках мельтешащих людей он всё равно безошибочно находил бледное лицо Джуёна — посмертное жуткое изваяние, театральная маска, застывшая в одной эмоции. Гониль тяжело сглотнул, кадык его дёрнулся, а руки начали медленно подрагивать. Ему казалось, что он сходит с ума: он двигался в сторону, одну, другую, а глаза призрака всё следили за ним, не отрываясь. Не моргая даже.              Ему хотелось рвануть в толпу, спрятаться от этого взгляда, но он не мог. Там, где-то, ещё оставались руки с зажатыми листами молитвы. Если Гониль не справится даже с этой простой работой, отец точно будет зол. Но как это было сделать и держать лицо, если мертвец, затерявшийся в толпе, следил за ним, словно хищник, подкарауливший добычу?              Гонилю хватило сил запустить руку в карман и нащупать там чётки матери — благо он забыл вернуть их ей после той ночи. Медленно, запинаясь через раз, он брёл по проходу и принимал листы. Слов слышно не было, но пересохшие губы двигались едва-едва в молитве. Он просил Бога, чтобы тот его спас, уберёг от нечистых сил и прочих бесов — ему вдруг отчаянно захотелось жить и верить, что кто-то там наверху, на небе, вступится за него и убережёт от зла, которое дышало прямо в спину. Гониль старался смотреть только перед собой, не поднимая взгляда от пола, но всё равно ни на секунду не выпускал из вида Джуёна.              «Я же сидел у твоего гроба несколько дней назад, видел похороны, видел, как забивали крышку гроба и зарывали могилу землёй, так почему?!» — судорожно думал он, но знал, что не получит ответа на свои вопросы.              То место, где их руки соприкоснулись, сначала пронзил невыносимый холод, на смену которому вскоре пришла жара. Он ощущал, как указательный палец горел, и это всё больше походило на ожог.              К тому времени, как Гониль собрал стопку мятых листов, внутренне напряжение достигло предела, и он боялся сделать слишком глубокий вздох, резкое движение. В его нутре как будто поселился холод, окутывающий грудину и подбирающийся к самому сердцу, от невыносимого жара ни осталось и следа.              Гониль не оглядывался по сторонам, когда возвращался к алтарю, но видел, что церковь почти опустела, и по присутствию, гомону, шороху одежд казалось, что в Доме Божьем осталось всего несколько человек. Он шёл, глядя только на отца, и безмолвно искал в нём защиты и спасения. Тот до сих пор разговаривал со всхлипывающей женщиной, теперь держа её пухлые ладони с короткими пальчиками в своих.              — Господь учит нас терпению и благодетели, и я знаю, что он вас обязательно услышит, если вы не будете оступаться от своей веры. Нужно лишь время… — донеслись до Гониля обрывки фраз. Когда он оказался в нескольких шагах от отца, тот уже отстранился от женщины и с лёгкой улыбкой прощался с ней. Уходя, она казалась не такой сломленной, как раньше — разговор подарил ей надежду. — Ты закончил? — спросил отец спустя пару секунд тишины и принял собранные листы.              — Да, уже всё, — язык едва ворочался, словно онемев, и Гониль удивился, что звуки всё же превратились в разборчивые слова. Мысли не вязались, костенели, в голове было как будто слишком пусто и слишком переполнено одновременно. Он поднял взгляд на отца, внимательно прошёлся по всем его морщинкам, по острым ясным глазам, и только хотел что-то сказать, только открыл рот, как…              — Здравствуйте, отец, — слова прозвучали легко и мягко. Гониль вздрогнул, не смея шевельнуться, но всё равно боковым зрением зацепился за это — чувственные, волевые черты лица, светлые отросшие волосы, белая льняная рубашка. Взгляд — неживой. Он все-таки повернул голову и увидел Джуёна, стоявшего прямо перед ними.              — Здравствуй, Джуён, — отец улыбнулся и как будто оттаял: строгость спала с его лица, острые линии смягчились, складка меж бровей пропала. Гонилю захотелось закричать, сорвать голос, заорать во всю глотку, дрожа в истерике — никто, даже отец, не видел, что с Джуёном было что-то не так. Что Джуёна вообще здесь не должно было быть.              Ведь настоящий Джуён уже как семь дней гнил в ящике, который они сколотили для старика Ли три года тому назад.              Настоящий — его Джуён — был мёртв.              Однако чудилось, что все напрочь забыли про это.              — Сегодня была хорошая служба, — Джуён так и продолжил как ни в чём улыбаться и всё поглядывал — это чувствовалось кожей — на Гониля, — в меня как будто вторую жизнь вдохнули.              Гониль едва сдержался от того, чтобы не фыркнуть. Это была какая-то сатира, гротеск — они разговаривали с мёртвым Джуёном, которого сами же недавно отпевали, и делали вид, что всё было хорошо, что ничего бесовского от этого не было — самое настоящие безумие. Гониль подумал, что, возможно, он всё-таки упал в обморок в проходе, и это всё ему кажется. А может быть его уже затоптали, и они стоят у врат в Рай. Эта мысль придала какое-то спокойствие. Он попытался разглядеть что-нибудь за окнами, но те располагались слишком высоко и сквозь них проглядывалось лишь чистое голубое небо. Вероятно, где-то там порхали и ангелы.              — Рад это слышать, — отец отложил кипу листов на алтарь и полностью включился в разговор. — Кажется, я не видел мистера Ли на службе. Обычно он всегда приходит, с ним всё хорошо?              Черты лица Джуёна подёрнулись грустью, смешанной с беспокойством. Гониль наблюдал, как чужие брови слегка нахмурились, полные губы поджались, и вдруг понял, что до сих пор любуется Джуёном, впитывает в себя каждую его эмоцию. Сердце — глупое, влюблённое, трепетное — до отчаяния хотело поверить в чудо. В то, что Джуён был Лазарем.              — Он сегодня утром плохо себя почувствовал и решил не идти. Но ничего такого серьёзного, думаю, просто надорвался в поле, ему нужен отдых, — он коснулся запястья в нерешительном жесте — жесте прежнего Джуёна, и Гониль вдруг подумал, что, быть может, Бог и вправду услышал его в тот раз.              — Твой дед совсем себя не щадит, несмотря на возраст. Труд в поте лица это хорошо, но нужно уметь позволять себе отдых время от времени, — заметил отец и задумался на какое-то мгновение. — Знаешь, я кое-что придумал, Джуён. Приходите к нам на ужин сегодня, это отвлечёт старика от дел хотя бы на вечер. Да и ты ведь так хорошо раньше общался с Гонилем. Думаю, Мёнхо тоже будет рад, он любит тебя.              Две пары глаз уставились на Гониля, будто ожидая его одобрения. Ему стало неуютно, и он не нашёл в себе сил на что-то большее, кроме как кивнуть и пробормотать:              — Да, обязательно приходите, мы все будем рады.              Джуён повернулся и посмотрел на него, глубоко и внимательно. Он будто выискивал что-то на дне глаз Гониля: может быть искренность или долю правды. Или что-то другое — более потаённое и глубокое. На несколько мгновений воцарилась тишина и только она готова была переступить грань неловкой затянувшейся паузы, как Джуён наконец кивнул и оторвал свой цепкий взгляд:              — Спасибо, уверен, дед не будет против.              А потом Гониль с отцом удалились, а Джуён остался — сказал, что хочет ещё немного побеседовать с Богом один. Гониль уходил и спиной ощущал чужой взгляд до тех пор, пока двери в церковь не закрылись за ними.       

***

      На ужин был молодой ягнёнок.              Мать, обрадованная тем, что к ним впервые за долгое время на ужин придут гости, почти сразу же собралась и упорхнула на рынок, взяв с собой Гониля. Они ходили по рядам прилавков на улице, перемещаясь от одного к другому. Нос забивал запах сначала свежих овощей и фруктов, потом — парного мяса и освежёванных туш. Сразу после начинался отдел с выпечкой и сладостями. Гонилю кружили головы такие резкие перемены, и он всё никак не мог отделаться от запаха специй и крови, забивших нос.              Домой они вернулись с полными сумками, и Мёнхо всё прыгал рядом, пытаясь заглянуть в свёртки и выпросить что-нибудь вкусное — мать быстро отправила его в комнату прибираться. Всё это походило на какой-то лихорадочный сон и Гониль застыл посреди кухни, не веря в реальность происходящего — весь дом кипел и старательно приводился в порядок, ужин уже запекался в духовке. Они ждали в гости мертвеца.              Неужели, действительно, никто не помнил, что произошло неделю назад? Гониль ущипнул себя за запястье — он должно быть спал.              Отец прошёл мимо и мягко подтолкнул его в спину:              — Иди, помоги матери разобрать покупки, а потом выходи во двор. Мне нужна помощь кое с чем.              Гониль отмер и поплыл по комнате, словно в тумане. Происходящее было слишком реалистичным для сна, но в то же время каким-то безумным. Не пропуская в голову ни одной мысли, он помог матери убрать зелень и свежее мясо в холодильник, а после вышел через заднюю дверь на улицу. Газон под ногами был немного пожухлым из-за стоявшей уже несколько дней засухи: земля начала растрескиваться и казалась высушенной, жаждущей влаги. Он шаркнул ногой и небольшой столп пыли поднялся в воздух.              Отец стоял рядом с дубом, росшим в самом конце их заднего двора. Дуб был старый, но не настолько массивный, как на кладбище. Гониль подошёл ближе, не понимая, в чём тут было дело.              — Видишь? — отец указал в сторону массивной ветви, которая выглядела странно повисшей. Листья на ней тоже отличались от остальной листвы, и казались ссохшимися, даже желтоватыми. — Тот ураган всё-таки коснулся и нас, один из стволов обломился. Его надо убрать аккуратно, иначе он свалится прямо над клумбу и раздавит цветы.              Гониля словно сковало стылым льдом. Он медленно повторил:              — Какой ураган? — и рассеянно обхватил ствол. Тот заходил ходуном — и вправду был сломан у самого основания. Отец взялся за садовые кусачки.              — Ты что, не помнишь? — лезвия кусачек лязгнули, что-то затрещало, и ствол в руках Гониля потяжелел, но пока ещё не полностью обломился. — В прошлое воскресенье была буря. Мёнхо сильно боялся тогда и позвал тебя спать к себе.              — А потом? — не отставал Гониль. Он замер и почти не дышал: ему казалось, что он вот-вот докопается до истины или хотя бы заставить отца задуматься, вспомнить, что действительно произошло неделю назад.              — Потом? — отец лишь непонимающе посмотрел на него, выглянув из-за ветвей. Вдруг, на какую-то долю секунду взгляд его отразил внутреннее напряжение, попытку вспомнить. Брови нахмурились, на лбу появились глубокие морщины. Гониль неосознанно подался вперёд — вот сейчас, сейчас… Но грядущее озарение ускользнуло так же быстро, как и появилось: — На утро всё было нормально. У многих поломало деревья и мусор разбросало по улицам, но в остальном ничего не произошло.              Лицо отца вновь разгладилось, стало привычно сдержанным, чуть строгим. Кусачки щёлкнули ещё раз, и ветка обломилась окончательно. Гониль охнул под её весом, но всё-таки сумел удержать ствол.              Отец не помнил — не помнил совсем ничего.              Этот факт заставил Гониля нервничать ещё сильней.              Он весь извёлся до ужина: ходил по дому, словно неприкаянный дух, разговаривал с Мёнхо, с матерью, пытался читать книгу или хотя бы Библию, но буквы не связывались в слова, а в голове творилась полная неразбериха. Попытки осторожно расспросить ближних не увенчались успехом, и все лишь странно на него поглядывали, когда он из раза в раз заговаривал про тот ураган.              Смерти Джуёна как будто в помине не случалось, и его воспалённый мозг выдумал это сам.              Но Гониль ведь помнил это так ясно и живо, что до сих пор содрогался при воспоминаниях недельной давности: роковое утро, собственное горе, потом казавшаяся вечностью дорога через кукурузное поле. Наконец гроб Джуёна и поцелуй — несдержанный, страстный, словно кто-то и вправду мог на него ответить. Гониль до сих пор помнил это ощущение на губах и знал, что даже самые живые сны его не бывали такими реалистичными и чувственными.              Две тени перед окнами появились ровно в восемь, когда большая стрелка на кухонных часах начала клониться к девяти. Гониль сам, подобно чуткому радару, ходил как на иголках последние двадцать минут, ощущая их приближение. Сердце его пропустило удар и замерло в ту самую секунду, когда в дверь раздался стук. Лёгкий, не раздражающий, но уверенный. Мать вздрогнула, ставя последние блюда на стол, и заторопилась ещё сильнее.              — Иди пока открой дверь, я почти закончила со всем тут, — и легко коснулась его плеча, как бы прося поспешить.              Гониль отмер и на негнущихся ногах приблизился к двери. Окна были зашторены, а в двери не было стеклянных прозрачных вставок, однако он всё равно чувствовал это присутствие. Его и двух человек снаружи отделяла лишь тонкая деревянная перегородка. Гониль взялся за ручку — он должен был повернуть её, но не хотел, а гости терпеливо продолжали ждать.              — Гониль? — окликнули его со стороны кухни.              Он вздохнул и нажал на ручку, отворяя дверь — две тени снаружи отделились от тьмы и заскользнули внутрь, пересекли порог светлой, безопасной обители дома.              Отступать назад вдруг стало поздно.              Оба Ли выглядели прилично: чистые штаны, аккуратно выглаженные рубашки. Просто, но при этом чисто и опрятно.              — Рад, что вы пришли. Всё как раз готово, — произнёс Гониль, но не слышал сам себя. Он прошёлся взглядом по старику — совершенно обычный, только морщинки на лице углубились, выдавая престарелый возраст, — а потом переключил всё своё внимание на Джуёна. Тот уже не выглядел таким бледным и, поймав взгляд Гониля, улыбнулся своей обычной улыбкой. Странное предчувствие опасности, которое возникло рядом с ним утром, окончательно исчезло, и Гониль постарался скрыть свою растерянность. Он провёл гостей на кухню, где был уже накрыт стол.              Тёплый свет лампы над столом освещал скромное помещение. Они, как истинные верующие, сидели молча, молясь перед едой. Гониль осторожно сквозь ресницы наблюдал за всеми: отец сидел вместе со стариком Ли, и они оба казались сосредоточенными на чём-то своём. Последний при ближайшем рассмотрении выглядел не очень здоровым: лицо его приобрело какой-то землистый оттенок, скрытый за извечной краснотой лица и рабочим загаром. Волосы были растрёпанными, глаза блеклыми, а все движения — какими-то заторможенными и рассеянными. Это было нормальным, потому что в привычном мире Гониля старик не просыхал уже семь дней, уйдя в сильнейший запой после смерти внука, но здесь… Здесь Джуён не отходил в мир иной и сидел рядом с Гонилем. Гонилю чудилось, что он даже со своего места мог ощутить тепло чужого тела и аромат нагретой солнцем древесины. Он ещё колебался, ещё отказывался верить в эти проделки разума, сидя в лёгком напряжении, но сердце его уже трепетало и всем естеством тянулось к Джуён. Совсем так, как оно и делало на протяжении нескольких лет.              Заключительным, низшим звеном этой молчаливой иерархии были Мёнхо с матерью. Мёнхо сидел напротив них и всё глядел на Джуёна, даже не скрывая этого — он был всего лишь ребёнком. Мать одергивала его и шикала, но разглядывания прекращались лишь на пару минут, прежде чем снова возобновиться.              У каждого в тарелке лежала часть молодого, разделанного мясницким ножом ягнёнка — запечённого вместе с овощами, политого соусом. Корочка поблескивала золотистым и хрустела на зубах, а мясо под давлением ножа и вилки выделяло сок, который смешивался с соком овощей. Кость проглядывала белизной в тонких, жилистых частях. Аромат кружил голову, а Гониль видел его — ягнёнка на тонких ножках и с белой гладкой шерстью, вьющейся между проклёвывающимися рожками. Он ещё блеял и дёргался, прежде чем алое рассекло его тонкую шкурку, и та разъехалась в стороны, словно молния под давлением застёжки.              Гониль помнил его — освежёванную тушку, лежащую на досках на прилавке. Головы и копытцев нет — ягнёнок обезличен, уже сам не свой вовсе, только лишь очертания, идея об ужине. Скальп снят, внутренности вынуты, остались только кости да мясо, жилы. Запах освежёванной парной плоти отвратителен: сладковатый, но в то же время смешанный с кровью, щекочущий нос. Гомон на рынке отвлекал, заставлял голову идти кругом. Всё проходили мимо и толкались, трогали Гониля, а над прилавками летали мухи — почти что целый рой тучных чёрных насекомых. Они жужжали, садились на мясо, и продавец лениво отгонял их свёртком газеты. Тогда мухи вновь взмывали в воздух, кружили и то и дело оседали на Гониля, щекоча его кожу своими мерзкими лапками. Мать о чём-то до сих пор спорила, торговалась с продавцом, пока тот с недовольным выражением лица не взялся за нож. Лезвие у него было острое и широкое, чем-то напоминало топор. Оно взмыло, блеснуло на солнце, раз, два… Через пару минут тушка уже была разделана на более мелкие куски и упакована в свёртки — мать купила их все.              Во время ужина отец всё болтал о чём-то со стариком Ли. Они обсуждали новости городка и их знакомых: кто развёлся, кто умер, у кого появились дети. Вспоминали свою молодость. И ни слова — вообще ничего — про Джуёна. Мать иногда вставляла несколько фраз, смеялась с шуток, но всё равно казалась выброшенной за борт, далёкой от разговора, как бы не хотела стать его частью. Жизнь её была скудной и ограниченной: семья, домашние обязанности, закупка на рынке раз в неделю, воспитание детей. Она почти не выбиралась из стен дома, только по делам и очень редко — в гости к своим школьным подругам, которые были такими же домохозяйками и приличными жёнами, матерями своих чад. В мужском мире она тоже была обезличена, почти как разделанный ягнёнок на прилавке — «жена местного священника» и не более. Мёнхо подле неё болтал ногами и всё никак не мог разделаться со своим куском: в конце концов, мать порезала его на мелкие части.              Гониль осторожно подвинул к себе тарелку и взялся за нож с вилкой — ягнёнок наивно смотрел на него в ответ. Гониль колебался, но понимал, что выглядит странно в глазах окружающих, поэтому всё же надавил ножом на кусок плоти и начал его разрезать — ягнёнок заблеял отчаянно, мучительно, пытаясь поведать всем о причиняемой боли. Гониль чуть не откинул нож на дальний конец стола, однако сдержался и просто принялся за овощи, надеясь, что все слишком заняты беседой. Он ошибался: Джуён сидящий справа от него, внимательно наблюдал за каждым движением. Кусок мяса так и застыл в чужом рту, а сок стекал по губам, делая их жирными, блестящими. Гониль снова задумался о них — о губах Джуёна. Задумался о том единственном поцелуе и ощущениях, преследующих его наяву и во сне. Он представил то, каково было бы наклониться и прямо при всех прямо сейчас поцеловать Джуёна, слизать мясной сок? Гониль почувствовал невесомый зуд в губах и понял, что вправду хочет этого.              Ужин так и прошёл: мужчины болтали, мать пыталась вклиниться в их разговор, Мёнхо размазывал овощи по тарелке, скучая, а Гониль с Джуёном переглядывались, вместе ощущая что-то такое, что-то настолько глубокое и пламенное, чего не было никогда раньше. Было такое чувство, будто все карты выложили на стол, козыри достали из рукавов, и больше нечего было скрывать — актёры сняли свои маски. Гонилю было интересно, знал ли Джуён о своей смерти, помнил ли что-то, как например, тот поцелуй? По одному взгляду стало ясно, что он видел Гониля насквозь и, казалось, начинал понимать, что может лепить из него что угодно. Это пугало, но в то же время заставляло ощущать приятные мурашки по телу. Без хождения вокруг да около, без всех этих сокрытий тайн было так легко, так трепетно, что наконец-то получалось вдохнуть полной грудью.              Где-то к концу ужина, когда стрелки часов перевалили за девять вечера и Мёнхо начал зевать, а разговор — постепенно сходить на нет, Джуён уронил вилку на пол. В этом не было ничего такого: все обратили на него секундное внимание, но он с лёгкой улыбкой извинился, и присутствующие тут же вернулись к своим занятиям. Джуён слез со стула и потянулся вниз, голова его скрылась за белой вязанной скатертью где-то в темноте. Гониль сделал вид, что его это не интересует и уставился в свою тарелку, опустевшую совсем немного за последний час. Внезапно он ощутил, как что-то коснулось ноги и вздрогнул. Осторожно приподнял край скатерти со своей стороны: под столом у его ступней сидел Джуён и смотрела на Гониля снизу вверх своими округлыми глазами, напоминающими глаза бездомных собак — тёмные при таком освещение, бездонно-печальные, готовые на всё. Упавшая вилка была зажата в левой руке Джуёна, правой же он держался за обнажённую щиколотку Гониля — носки короткие, а брючина штанов натянулась на коленку и чуть приподнялась. Джуён ничего не делал, просто сидел и смотрел несколько долгих мгновений, прежде чем осторожно вынырнуть из-под скатерти и вернуться на своё место, однако это что-то сделало с Гонилем. Он ощутил жар, словно лихорадочно-щекотящий, исходящий из самой глубины его нутра, а после — опускающийся вниз, чтобы скрутиться в тугую пружину томления внизу живота. Теперь его ещё больше распирало желание целоваться, двигаться, поддаваться сиюминутным порывам — делать хоть что-то, лишь бы не сидеть на месте и притворяться, что всё в порядке.              Он вдруг что-то понял, про себя и Джуёна, но обличить это знание в слова, придать ему чёткую форму никак не мог. Одно было ясно — страх ушёл. Джуён мог воткнуть эту вилку Гонилю в ногу, сделать ещё что-то из ряда вон выходящее, однако ничего такого не было. Почти. Гониль старался прогнать эту картинку из воспоминаний забыть, сделать вид, что ничего не было, но каждый раз, закрывая глаза, он видел это: Джуён, задержавшийся на секунду, прежде чем вылезти из-под стола. Джуён, обнимающий ногу Гониля ниже колена и прижимающийся к ней щекой. Это было быстро и почти неуловимо, это походило на мираж, но послевкусие чужого тепла всё ещё гуляло по коже.              К десяти вечера гости уже топтались у порога, прощаясь. Старик Ли пожимал всем руки, а Джуён прощался вежливой улыбкой, но, когда очередь дошла до Гониля, потянулся и внезапно обнял его. На какую-то секунду все застыли, а сам Гониль задохнулся, ощущая Джуёна так близко, впитывая его тепло, его запах. После Джуён отступил и сделал шаг к двери — все снова забормотали, делая вид, что ничего не случилось. Гониль совершенно не знал, куда себя деть, как выплеснуть эмоции, потому приобнял Мёнхо со спины, положив руки ему на плечи. Тот жался ближе и почти спал на ходу, был знакомым и понятным, без сюрпризов.              — Надо так почаще собираться, обязательно приходите ещё, — сказал отец, пропуская гостей в открытую дверь на улицу. Те посмеялись, бросили что-то в ответ, а потом, подойдя к кайме, где свет из окон переходил во тьму, слились с ночью и исчезли. Гониль никак не мог отделаться от мысли, что всё это было слишком странным, неестественным, однако люди вокруг него принимали происходящее как должное, и он постарался сделать то же самое.              Умывшись, он погасил свет в своей комнате и улёгся в постель — смотреть на трескающийся белый потолок. За стенкой был слышно, как мать укладывала Мёнхо спать, но этого даже не требовалось: тот клевал носом с середины ужина. Она вышла в коридор — половицы скрипнули — и застыла перед дверью в комнату Гониля. Явно хотела зайти, по своей тревожной материнской привычке, но в этот раз почему-то не стала — ушла в спальню к отцу. Возможно, мать поняла, что он уже давно вышел из детского возраста и не было нужды проверять его каждый раз перед сном, а может, увидев, что в комнате не горел свет, побоялась разбудить.              Окно напротив кровати выходило на забор и стену соседского дома и было занавешено. Шторы, тонкие и светлые, пропускали отблески луны, почти просвечиваясь. Засыпая, Гониль сквозь слипающиеся ресницы разглядывал тени за окном: невнятные и смазанные. Они блеклым калейдоскопом развлекали его каждый вечер перед сном, но сейчас что-то было не так — одна из теней походила на человеческую и застыла, недвижимая, у самого окна. Проходили минуты, сон всё подрагивал на краю сознания, а воображение рисовало картины: теперь Гониль уже мог почти чётко разглядеть плечи силуэта, тонкую шею и голову. Он смутно пытался понять, что могло отбрасывать такую тень на его окно, но ничего не шло на ум. В любом случае, Гониль наконец-то остался один и закрыл глаза, медленно проваливаясь в небытие в спящем доме. А за секунду до того, как сон окончательно накрыл его сознание, тень человеческого силуэта дёрнулась и выдала в себе жизнь. Но это показалось неважным — сознание просто разыгрывало Гониля…              Ему снился сегодняшний ужин и пустая болтовня взрослых. Джуён сидел под столом, но этого не замечал никто, кроме Гониля. Сначала они просто молча смотрели друг на друга, а потом вдруг Джуён начал двигаться. Гониль ощутил, как чужие руки коснулись пояса его штанов, но смолчал, не стал дёргаться и что-то говорить — просто позволил этому случиться. Он прикрыл глаза и шумно выдохнул через нос, но никто не обратил на него внимания — им было всё равно. Самому Гонилю тоже не было ни до чего дела: он лишь глубоко дышал животом и перебирал меж пальцев волосы Джуёна, оттягивал их. Они были гладкими и мягкими, очень приятными на ощупь — совсем такими, как он и представлял все эти долгие годы…       

***

      Они не виделись пару дней — только пересекались в городе в общем потоке идущих по улицам людей. Они просто обменивались приветственными улыбками и кивками, спеша по своим делам, но Гониль чувствовал, был уверен — Джуён знал про все его тайные мысли и сны. И ему было не противно. Впервые за всё время казалось, что между ними действительно может что-то получиться — нечто назревало и готовилось вот-вот вырваться наружу, их притягивало друг к другу совсем как магниты с разными полюсами. Нетерпение скручивалось под рёбрами.              Гониль начал привыкать к этой реальности — реальности, в которой Джуён не умирал во время последней бури, и все были живы и счастливы. Тот гроб, кукурузное поле в ночи, ворона со свёрнутой шеей и поцелуй — теперь они представлялись не более чем страшным, затянувшимся сном, которые иногда случались с Гонилем. Он почти перестал сомневаться в окружающей его действительности, людях, а Джуён перестал казаться таким бледным и неживым. Всё было прекрасно и Гониль знал: совсем скоро они должны были встретиться наедине, их сводила сама судьба.              Так и случилось.              Одним днём Гониль проснулся и понял, что слишком давно не был в старой церкви. Его вновь неотвратимо тянуло туда. Наскоро собравшись, он даже не стал завтракать и вылетел из дома, соврав матери, что обещал помочь одной старушке с домашними делами. Конечно, она не стала возражать. Сердце Гониля кольнула мысль о том, что лгать было нехорошо, но эта неправда казалось такой незначительной и лёгкой, не скрывающей в себе ничего плохо — как вообще она могла кому-нибудь навредить и считаться грехом?              Он быстро преодолел окраины и взобрался на холм, где стояла церковь. Руки коснулись шероховатой двери, испещрённой занозами, и та скрипнула. Сердце билось в преддверии — что-то должно было произойти.              Гониль ступил внутрь и вдохнул полной грудью. Погода стояла солнечная, но не удушающе влажная. От всего: стен, половиц, деревянных балок и скамей — исходило приятное, согревающее душу тепло. Он встал в проходе и замер как в тот раз, в последний день перед бурей, поражённый до самой глубины — Джуён стоял перед алтарём и смотрел на распятие. Та же лёгкая рубашка и светлые волосы, лучи солнца, играющие на коже. Заслышав скрип дощатого пола, Джуён тут же улыбнулся и уголки глаз его радостно прищурились, будто бы именно Гониля он и дожидался здесь целое утро. Сам же Гониль боялся сделать шумный вдох или резко пошевелиться — настолько поверил, что это всё мираж прошлого, который тут же рассеется от любого неосторожного движения.              Но всё было хорошо.              Чужой взгляд будто звал его, подначивал, и Гониль делал шаг за шагом, преодолевая проход как во сне, слепо доверяя нити, ведущей его. Когда до Джуёна оставалось не больше метра, он замер, благоговейно вглядываясь в черты человека перед собой. Трёх пар крыльев не было, но за спиной Джуёна было видно скошенное в бок распятие, плачущее лицо Иисуса Христа, и было в это что-то такое, что-то захватывающее дух…              Джуён протянул руку и коснулся плеча Гониля, тут же перетягивая всё внимание на себя.              — Я знал, что ты сегодня придёшь сюда, — просто сказал он, как будто это было что-то само собой разумеющееся.              Гониль силился связать звуки в слова, мысли — в разумные фразы, но в голове у него творилась полная неразбериха, а плечо в том месте, где его касались пальцы Джуёна, горело, отвлекая. В чужих руках он совсем млел и таял, словно восковая свеча, а всё тело было напряжено, на грани и трепетало — едва-едва.              — Но откуда? — единственное, что удалось вымолвить Гонилю, когда он наконец смог совладать с речью.              Джуён легко пожал плечами:              — Ниоткуда, просто знал и всё. Было такое предчувствие, — и закинул вторую руку на другое плечо Гониля, так что у того не осталось выбора, кроме как смотреть прямо в лицо Джуёну. — А ещё я знаю, о чём ты думал вчера на ужине, когда я полез доставать вилку.              Воспоминания промелькнули со стремительной скоростью, отпечатались на обратной стороне век, и Гониль тут же ощутил, как начал стремительно заливаться краской: щёки его нагрелись, уши запылали и румянец запёкся на всём лице. Этого было никак не скрыть от Джуёна. Тот рассмеялся — звонко так, легко и заразительно, что Гониль тоже почти расплылся в улыбке и подхватил смешки, сыплющиеся с чужих губ.              — Прости, — ему отчаянно захотелось вырваться из пут чужих рук, куда-то спрятаться, деть взгляд. Он чуть отвернулся и посмотрел на стену за спиной Джуёна. В ней не было ничего интересного, но даже это было лучше мягкого, чуть игривого блеска глаз напротив.              — Не извиняйся, — улыбка на периферии зрения. Джуён сделал шаг ближе, сцепил руки за затылком Гониля, а их грудные клетки соприкоснулись, плотно прижались друг к другу. У Джуёна была плоская мальчишеская грудь, слегка впалая с острыми рёбрами, а у Гониля — жилистая, полная мышц, закалённых трудом. Это ощущение было странным, кружащим мысли, голова была лёгкая-лёгкая, словно пух. — Просто скажи: ты любишь меня или нет? Или только хочешь?              Гониль чувствовал, как солнце, падающее на них сбоку через разбитые витражи, припекало кожу и волосы. На шее его начали выступать маленькие капельки пота. Он сглотнул ком в горле и прикрыл от стыда глаза. В пору было смотреть только себе под ноги — Джуён говорил такие вещи, которые он в жизни не смог бы произнести вслух.              — Нет, ты не понимаешь, это всё… Это всё неправильно. Это грех, а я просто хочу, чтобы было как лучше для нас обоих. Тебе не место в аду, ты вовсе не этого заслуживаешь…              Что-то в лице Джуёна поменялось: на какую-то долю секунды улыбка пропала, и он скривился, будто наевшись лимона, поморщил нос. Однако Гониль моргнул, и всё вернулось на круги своя — лицо Джуёна вновь было безмятежным, в глазах плескалась нерасторопная нежность, спокойствие. Ресницы его чуть трепетали на солнце, щекоча нижние веки, и отбрасывали длинные тени, радужки, подсвеченные лучами, казались медовыми, даже янтарными, волосы пылали золотом и как будто сами лучились внутренним, божественным светом. Гониль был влюблён в него, влюблён до безумия. И мечтал поцеловать прямо сейчас.              — Ад или Рай — это не имеет значения, — Джуён вздохнул. Тепло его дыхания коснулось подбородка Гониля — настолько они были близко. — Господь же призывал любить, возвышал это чувство, и мне без разницы, что там написано в Библии, которая устарела уже на много столетий, пока мы живём в новом мире. Я просто хочу знать: да или нет? Любишь или ненавидишь?              Последнее слово прошибло Гониля, пройдясь рваной раной по сердцу — он даже обратно полностью развернулся к Джуёну и встретился с ним взглядом.              — Не говори так, прошу. Я никогда не ненавидел тебя, не смог бы даже при всём желании, — голос его звучал горько, надтреснуто, такой вариант казался полнейшим безумием. Ситуация, при которой он бы ненавидел Джуёна, желал ему зла, боли или смерти? Это походило на кошмарный сюрреалистичный сон даже больше того утра после бури.              — Тогда скажи это вслух, ну же. Мне очень надо, — Джуён всё напирал и прильнул к нему ещё ближе, попытался заглянуть в глаза, в самую душу Гониля, которая была сейчас в полном смятении. — Для тебя этот будут просто слова, а мне жизненно необходимо знать ответ.              Гониль слабо мотал головой, сам не зная почему. Возможно, пытался заглушить эти лезущие под самую корку мозга слова, противостоять им, а может отрицал собственные чувства, не желая, чтобы они вырвались наружу. В любом случае, всё кончилось, когда Джуён осторожно коснулся его подбородка, безмолвно прося успокоиться и принять наконец свою сущность, посмотреть правде в лицо. Гониль шумно выдохнул и вдруг понял — выстраиваемые годами стены рухнули, и он больше не мог противиться этому, противиться Джуёну.              — Люблю, — выдохнул он, и внезапно ощутил неимоверную слабость, будто эти слова отняли у него последние силы. Хотелось уронить голову, опуститься на пол и распластаться там безвольной куклой, полностью доверить нить своей жизни кому-то другому — не себе. Но показывать слабость перед Джуёном казалось неправильным, поэтому Гониль просто закрыл глаза и решил: будь, что будет.              Однако ничего не происходило: земля не разверзлась под их ногами и черти не утянули их в Ад, а божий перст не направил сиюсекундное наказание за этот грех. Когда Гониль осмелился приоткрыть глаза, всё было как прежде и Джуён напротив улыбался. Солнце всё также светило на них, и в церкви стояла уютная тишина — даже птенцы овсянки молчали.              Джуён вдруг сказал:              — Здесь так хорошо, правда? — а пальцы его, сцепленные за затылком Гониля, играли с короткими отросшими волосами.              Гониль был растерян и совершенно не знал, что ответить, кроме самого очевидного:              — Да, — тихо, нерешительно.              Они смотрели друг на друга какое-то время: пять минут, десять, тридцать, — всё это было неважно. Казалось, это место принадлежало только им двоим и их богу — милостивому, всепрощающему, безмолвному. Что-то делалось с окружающим миром, с ними самими, с нутром, но Гониль ощущал это лишь отголоском, не предавая лишнего внимания ничему — он лишь смотрел в чужие карие глаза. Так могло продолжаться бесконечно, а потом Джуён наклонился и — поцеловал его. Аккуратно, целомудренно, словно боясь вспугнуть — миллиметры между губами сократились, и нагая кожа прижалась к коже без стеснения и в то же время без разврата. Так целуют своих маленьких детей матери.              Гонилю вдруг перестало быть страшно, и он окончательно успокоился, позволив себе расслабиться. Он верил: Бог их обязательно простит, просто не сможет узреть в их любви чего-то грешного и неправильного. Ему подумалось, каким же абсолютным глупцом он был раньше, заковывая себя в цепи праведности и накрученной нравственности, обрекая себя на тяжёлую жизнь, полную глупых запретов и нетерпения. Теперь всё точно должно было быть по-другому — лучше и счастливее.              Он улыбнулся в поцелуй и наконец-то нашёл, куда деть руки — положил их на поясницу Джуёна и притянул его как можно ближе, чувственнее, чтобы полностью без тайн ощущать, как против его сердца бьётся чужое: такое же трепетное и любящее.       

***

      Они стали проводить почти всё свободное время вместе: ходили по окраинам города, спускались к реке, но чаще всего конечно сидели в старой церкви. Не молились — просто любили друг друга. Отца днём постоянно не было, и Гонилю каждый раз удавалось ускользнуть из дома, соврав матери какую-то несуразицу. Она всё молча принимала, не говоря ни слова. Это был не грех, пустяк — в нём не крылось ничего зазорного.              Гониль любил сидеть на скамье, пока Джуён лежал у него на коленях и спал. В груди у него билось волнение, всё теплело и расцветало, он уже был полностью уверен, что та смерть и бури были полностью плодом его воображения, слишком ярким кошмаром. Он перебирал чужие выгоревшие волосы, смотрел на безмятежный профиль и просто не мог ничего с собой поделать — его переполненная чаша чувств выплёскивалась за край.              В такие часы Гониль ничего не делал, боясь потревожить чужой покой, только иногда брал с собой книгу. Взгляд его от лёгкой скуки то и дело шарил по помещению: он задирал глаза к под потолку, но из гнезда никто не высовывался. Джуён почему-то перестал говорить про птиц. Казалось, что овсянки уже повзрослели и нашли себе новый дом, а затем — Гониль обнаружил растрёпанные валяющиеся перья на полу в отдалении. Он сразу понял: никто из гнезда так и не вылетел.              Один раз они ходили купаться: Джуён тянул его за руку на окраину, в лес, а Гониль был слишком ослеплён собственной любовью, чтобы узнать дорогу — они оказались на том самом тихом берегу, про который знали лишь двое.              — Давай залезем в воду, — предложил Джуён, и Гониля замутило. Неприятные воспоминания его подростковой слабости накатывали раз за разом, заставляя ощущать свою бездуховность и внутреннюю гнилость. Джуён, казалось, не замечал его смятения, и коснувшись края рубахи, добавил чуть тише: — Только совсем голые, чтобы не мочить вещи, — и глядя Гонилю прямо в глаза, стащил с себя вверх, откинув его на травянистый выступ на берегу.              Это было ужасно: Джуён стоял в просвете листвы, и солнце падало прямо на него, подсвечивая нежную кожу, волосы. Сначала он избавился от рубашки, потом скинул ботинки и штаны. Даже спустя три года его тело всё ещё оставалось щуплым и угловатым, но перестало быть таким детским и несуразным — плечи стали шире, появилась жилистость и хорошо прослеживаемые мышцы под тонким слоем кожи. Джуён до сих пор казался хрупким, чересчур тонким, однако было в этом какое-то изящество — так думал Гониль.              Вся его сущность металась в тесной клетке тела, и он не знал куда деться — слишком эта ситуация напоминала неприглядное прошлое, но, когда Джуён коснулся края своих трусов, а уже через пару секунд ступил в воду, деваться было некуда. Гониль нервно-торопливо скинул с себя всю одежду и последовал его примеру.              Они зашли в воду вместе — та была прохладной, благодаря тени густых деревьев. Мурашки тут же пробежались по телу, волосы на руках встали дыбом — Гониль поёжился. Джуён, бросив на него взгляд, усмехнулся и бесстрашно занырнул в реку с головой, выплывая уже на середине течения. Капли воды застыли на его лице, задержались на светлых ресницах, а влага струйками стекала с волос, липнущих к затылку. Джуён проморгался и вновь посмотрел на Гониля — был в этом какой-то вызов. Гониль откинул мысли о холоде, набрал побольше воздуха в грудь и тоже нырнул.              Все звуки жизни леса тут же заглохли — на место им пришли колебания воды и биение собственного сердца. Гониль погрузился глубже и открыл глаза: изо рта его поднимались пузырьки воздуха, тянущиеся вверх, к светлой поверхности. Дно под ним было тёмным, покрытым илом, а вспуганные рыбы невдалеке стремительно уплывали, встревоженные их присутствием. Когда лёгкие начало обжигать от нехватки кислорода, Гониль начал подплывать к белому пятну рядом — Джуёну — желая слегка его напугать. Оказавшись рядом, почти под ним, Гониль вдруг снова осознал, что они были совсем без одежды и неловкость накрыла его с головой. Он всплыл неподалёку — отфыркиваясь и жмурясь от воды, попавшей в глаза. Джуён беззаботно и громко рассмеялся, а потом подплыл к Гонилю близко-близко.              Они были неподалёку от берега и ногами доставали дно. Гониль опёрся на него и рукой утёр лишнюю влагу с лица, прежде чем наконец открыть глаза и столкнуться с чужим любопытным взглядом. Они смотрели вот так безмолвно друг на друга с минуту: Гониль шумно дышал, удаляя голод по кислороду, а Джуён слегка разгребал воду руками, поднимая маленькие волны, хотя тоже стоял на ногах.              — Хочешь посмеяться надо мной? Можешь не сдерживаться, я не из гордых, — нарушил тишину Гониль, когда заметил, что лёгкая игривая улыбка всё никак не сходила с чужих губ. На самом деле, его это задевало — самую малость, — но признаваться вслух не хотелось.              Джуён смешливо фыркнуло:              — Что ты, ничего такого у меня даже в мыслях не было, — и заулыбался ещё шире — врал. Гониль в конец обиделся и уже хотел было что-то сказать, как руки обхватили его лицо и слабо потянули вперёд — Джуён вплёл их в мягкий поцелуй.              Тот быстро углубился: губы скользили по губам, кожа тёрлась о кожу, тела переплетались во что-то единое и прекрасное. Гониль подрагивал и часто загнанно дышал, сердце его грозилось выскочить из груди. Он притягивал к себе Джуёна за затылок, не давая отстраниться, разорвать поцелуй, и ощущал, как с чужих волос стекала влага. Вода плескалась об их грудь и играла резким контрастом на разогретых мышцах. Тепло в груди перетекало вниз, тлело там комом напряжённого возбуждения. Они до сих пор были обнажены, и от того, казалось, что всё чувствовалось острее, мгновеннее. Гониль пропустил момент, как возбуждение между ног стало полноценным, а не дразнящим, и сдавленно выдохнул в поцелуй, когда горячая плоть коснулась холодного мягкого бедра Джуёна под водой. Он мог покляться, что ощутил чужую улыбку на своих губах в этот момент. Рука Джуёна скользнула ниже — Гониль почти испуганно отпрянул:              — Нет, — он столкнулся с удивлённым взглядом и вновь почувствовал закипающую внутри неловкость. — Просто не надо, не сейчас… Ладно? — Джуён кивнул, но на лице его всё равно остался жалостливой отпечаток расстройства и лёгкой обиды — он походил на ребёнка, которому отказали в сладком. Гониль вздохнул и коснулся губами чужого виска в осторожном поцелуе — скромное утешение.              Они простояли ещё какое-то время в воде, просто обнимаясь. Джуён устроил голову на плече Гониля и сцепил руки за спиной, казалось, просто наслаждаясь моментом и что-то лениво обдумывая. Кожа, оставшаяся на поверхности, постепенно обсыхала и нагревалась солнцем, так что прохлада воды становилась ощутимее и неприятнее. Вскоре Джуён вышел из реки и лёг на травянистый берег, надев только трусы. Гониль простоял ещё какое-то время на прежнем месте, остывая от произошедшего, и убедившись, что последние признаки возбуждения исчезли, присоединился к Джуёну.              Они обсыхали, наслаждаясь молчаливым присутствием друг друга. Гониль держал в руках книгу, но всё равно украдкой наблюдал, как Джуён лежал рядом, прикрыв глаза. Кожа его светилась на солнце, а лучи мягко облизывали тело, купая в солнечной ванне. Загар лёгким медовым оттенком тронул Джуёна и наверняка подсветил белым все его маленькие шрамы. Гонилю вдруг до безумия захотелось взять чужую руку, найти левый мизинец, сломанный три года назад, и провести пальцами по его лёгкой неровности, искривлении. Мысль эта тут же потухла, когда он увидел равномерно вздымающуюся и опускающуюся грудную клетку, безмятежную недвижимость — Джуён спал на траве, пригретый солнцем.       

***

      Иногда Гонилю хотелось взять короткий перерыв от всего происходящего и осмыслить, как круто поменялась его жизнь за последние недели. Его долгая мучительная любовь к Джуёну вдруг оказалась взаимной и всё случилось так легко и просто, что он никак не мог взять в толк, почему такого не происходило раньше.              Теперь же они проводили почти каждую свободную минуту вместе: Гониль уходил из дома с утра и где-по по дороге натыкался на Джуёна. Тому отчего-то всегда не стоило труда найти Гониля, как будто их тянуло друг к другу магнитами. Порой Гониль в тихие вечера и вправду спрашивал Джуёна об этом, но никогда не получал внятно ответа — только тихие смешки и новые поцелуи.              Гонилю стало почти всё равно на домашних: его ни волновала ни мать, которой он нагло врал, ни отец, который за ужином чаще хмурился и отчитывал его. Раньше любое недовольство, разочарование со стороны отца пугало Гониля, ранило до глубины души, но теперь ничем не откликалось в сердце — он был абсолютно равнодушен. Время от времени Мёнхо всё так же лип к нему, приходил в кровать после кошмаров, но Гонилю стало сложнее воспринимать это: после всех поцелуев, которые он делил с Джуёном, всех нечистых, пагубных касаний и чувств, он ощущал себя слишком взрослым, слишком грязным и боялся дотрагиваться до Мёнхо. Тому это было ещё не знакомо, и он по-детски обижался.              Бывало, что они не виделись пару дней из-за того, что Гониля нагружали домашними делами, и тогда Джуён очень страдал. После таких перерывов он казался заметно несчастнее и бледнее, и иногда Гониль замечал его проходящим мимо их дома несколько раз на дню — это не могло быть случайностью. Джуён, являвшийся катализатором всего, что происходило между ними, будто бы стал зависим от этих отношений. Он был поистине жаден и постоянно хотел большего: ощущений, касаний, времени вдвоём. Гониль иногда думал, что его это даже немного пугало и заставляло волноваться, но в то же время — разве не об этом он мечтал когда-то так отчаянно?              Однажды они гуляли по окраине и проходили мимо плантации семьи Ли. Гониль ещё издалека заприметил низкий старый заборчик, который с недавнего времени начал косить в одну сторону и через несколько лет обещал окончательно рухнуть. Он провожал высокие стебли кукурузы взглядом, и всё думал сказать что-нибудь или нет, однако Джуён его опередил:              — Хочешь зайти внутрь? Я думаю, дед не будет против, — он кивнул в сторону дома, и, конечно, Гониль согласился.              Они прошли через калитку, держащуюся на ржавых, покрытых эрозией петлях и ступили на территорию плантации. Низкий старый дом, как и всегда в такой сезон, не было видно из-за нескончаемых высоких зарослей кукурузы. Джуён уверенно вёл его сквозь стебли и широкие листья по едва заметной тропинке, а Гониль с содроганием вспоминал, как пробирался тут в ночи в одном из своих кошмаров. Кажется, тогда он был вместе с отцом? Память подводила, и Гониль не мог вспомнить точно, зачем именно им понадобилось идти ночью к дому Ли. Впрочем, это было всего лишь сном и не имело значения.              Земля под ногами была сухая и от их ботинок поднималась пыль, которая тут же оседала на ближайших растениях. Гониль вдруг обратил внимание на то, что многие стебли кукурузы выглядели сухими и пожелтевшими, а сами початки — грубыми и мелкими. Плантация казалась неухоженной и чахлой, брошенной.              — Разве сейчас не время убирать урожай? — растерянно спросил Гониль, когда они подходили к выходу из зарослей и дом уже виднелся сквозь толстые стебли. Он не смыслил многого в выращивании кукурузы, и, возможно, год был просто слишком засушливым, но ему казалось, что старик Ли никогда не допускал плохого урожая на своих полях.              Джуён обернулся и равнодушно повёл плечом:              — Да, ты прав. Через неделю-другую мы как раз собирались заняться этим. Нынче просто был плохой год, — и замолчал.              Дворик перед крыльцом тоже был пожухлым, как будто нетронутым человеческой рукой. Гониль осторожно оглядывался и чуть не оступился, когда взгляд зацепился за что-то тёмное под ногами. Это были разбросанные вороньи перья, чёрные, блестящие на солнце. Он подумал, что возможно старик Ли всё-таки решил завести кошку, и та теперь отпугивала от посевов птиц и терзала их. Ступая по крыльцу, Гониль рассеянно обратил внимание на то, что привычное место, которое всегда занимало старое ружье на стене у входа, пустовало. Вместо него теперь было лишь белеющее пятно.              Внутри необычайно тихого дома они столкнулись со стариком Ли. Тот сидел на диване в гостиной, и проходя мимо, Гониль вздрогнул, пересёкшись с ним взглядом. Блеклые утратившие свою яркость со временем глаза старика выглядели пустыми, не выражающими ничего. По телевизору перед ним показывали какой-то ковбойский фильм, но связь была плохая и большую часть экранного времени занимали помехи — гулкий белый шум наполнял комнату, и лишь иногда сквозь него прорывались голоса героев. В нос забился запах, доносившийся из комнаты — резкий и кисловатый. Знакомый. В бутылках на столе плескался самогон. С ужина прошло уже две недели, но старик до сих пор выглядел нездоровым с сероватым лицом.              — Что с ним? — беспокойство плескалось в Гониле, и он чуть нахмурился, когда они вошли в комнату Джуёна. Она была простой со скромным убранством: белые стены с отслаивающимися по углам обоями, дощатая скрипящая кровать, тумба, светильник и платяной шкаф напротив. Всё в этой комнате ещё раз служило неудобным напоминанием о том, что денег у семьи Ли никогда не водилось. Гониль мечтал дать Джуёну лучшую жизнь, вот только кем они были — будущим священником и внуком фермера?              — Не знаю. Он попробовал делать настойку самогона из кукурузы и увлёкся: забросил плантацию и целыми днями теперь просиживает на диване. Бывает иногда выходит на крыльцо. Я пытался с ним поговорить, но ничего не помогает. Остаётся только надеяться, что это пройдёт само, — Джуён вздохнул. Он прикрыл за ними дверь в комнату и направился к окну, чтобы приподнять одну створку и запустить свежий воздух. Гониль тем временем подошёл вплотную к кровати: его завораживало белое пятно в форме распятия на стене. Обои от солнечного света со временем пожелтели и приобрели бежевый оттенок, однако в этом месте раньше висел крест, который недавно сняли. Гониль протянул руку, сам не осознавая, что делал, и коснулся очертаний. Сзади раздался скрип: — Мне так одиноко здесь одному, — выдохнул горячим шёпотом Джуён ему в шею и обнял со спины, повисая. Гониль покачнулся, и вот его уже утягивали лечь на кровать.              Всё было как в бреду: спина Гониля коснулась белых простыней и мягких подушек, и пока он думал о том, как, наверное, невыносимо Джуёну здесь жить совсем одному и без поддержки, тот устроился на его бёдрах. Чужой вес — едва ли ощутимый, но всё равно будоражащий. Джуён погладил его короткие пряди волос, а потом поймал лицо в чашу ладоней и посмотрел в глаза — так пронзительно, понимающе. Затем наклонился и поцеловал. Странный старик с проблемами с алкоголем, вороньи перья, заросшая плантация — всё это перемешалось и полностью вылетело из головы. Гониль скользил руками по пояснице Джуёна, забирался под рубашку и трогал обнажённую кожу спины, плечей. Жировой прослойки почти не было, чужое телосложение было жилистым, поджарым, плотным под руками — эти ощущения отличались от касаний к девичьим телам, но Гонилю так нравилось даже больше.              Они всё скользили, двигались, тёрлись друг о друга, а Джуёну было мало, мало, мало… Гониль отстранился, когда понял, что дымка возбуждения уже начала кружить ему голову. Щёки у них обоих были красными, губы — распухшими, влажными, зудящими от поцелуев. Было ясно, чего хотел Джуён, но что-то мешало Гонилю поддаться на чужие уговоры и преступить последний этап физической близости, доверить не только своё сердце, но и тело — Джуёну. Виной всему были установки в голове Гониля, вбитые в него с самого рождения: представления о том, что было правильно, а что нет, что было одобряемым, а что — вело к грехопадению. Впервые за все годы он действительно позволил себе полюбить другого парня, но границы благонравственности до сих пор продолжали сковывать его действия и желания.              Он так и сказал Джуёну:              — Я просто не могу, прости.              И тот слез с него молча. На чужом лице трудно было прочитать что-то, но Гониль догадывался, что Джуён пребывал в расстроенных чувствах: он был раздражён, нервничал.              Они просидели какое-то время в полном молчании на разных сторонах кровати. В нагретую солнцем комнату врывалось глухое шипение телевизора из гостиной и невнятные реплики актёров.              — Пожалуйста, не плачьте, — раздался томный мужской голос героя сквозь звуки женских рыданий. — Я никогда, запомните, никогда не покину вас.              — Клянётесь? — вопросил звонкий всхлипывающий голос.              — До самого конца наших дней.              Трогательную сцену вновь прервал белый шум. Гониль искоса глянул на Джуёна и осторожно спросил:              — Ты обижаешься на меня?              Джуён повернулся к нему:              — А ты меня будешь любить так же? — сказал он, проигнорировав вопрос. Гониль потерял нить разговора:              — Что?              — Будешь любить меня, — Джуён сделал паузу и склонил голову: — до гробовой доски?              Гониль выдохнул. Что-то в этой фразе его сильно смущало, но он никак не мог понять, что именно — Гониль не сомневался в своей любови к Джуёну, но все мысли о смерти заставляли мурашки бегать по коже. Он подсел поближе, взял руку Джуёна в свою и ответил, подражая персонажу фильма:              — Конечно, до самого конца наших дней.       

***

      В последние дни Гониля стало охватывать беспокойство. Всё было нормально: они продолжали часто видеться с Джуёном, проводить много времени вместе, но одновременно с этим что-то определённо было не так. Он начал видеть Джуёна повсюду, а не только в моменты их встреч. Неустанная тень при походах Гониля с матерью на рынок, чья-то фигура за оградой, когда он помогал отцу с чем-то на заднем дворике. Мелькание светлой макушки перед домом, смутные, едва уловимые отблески глаз за окном спальни каждое утро перед пробуждением и каждый вечер перед отходом ко сну. Ощущения чужого взгляда, сверлившего спину, не покидало Гониля не на минуту.              Ему вновь начали приходить сны с Джуёном, но теперь они больше напоминали кошмары — Джуён раз за разом брал в руки топор, брал в руки нож, дедовское ружье, молоток и убивал, убивал, убивал его… Не было больше крыльев и божественного провидения — казалось, Господь всё же решил отвернуться от Гониля за все его грехи, отобрал серафима и подменил его кем-то другим, безжалостным и искусительным. Гониль просыпался от кошмаров и иногда на периферии зрения он видел тень в углу комнаты. Знакомую до боли и оттого ещё более пугающую.              Это был Джуён.              Порой, когда сумрак рассеивался и глаза привыкали к темноте, фигура в углу комнаты не исчезала. Наоборот, она становилась только ближе, пока не принимала очертания Мёнхо — тому снова приснился кошмар. Липкий страх, сковывающий всё тело, медленно отступал, и Гониль ощущал себя размораживающимся бездушным куском мяса. Пошевелившись и сбросив путы ужаса, он приподнимал свой край одеяла и пускал брата к себе в постель. Но даже тогда чувство, что за ними кто-то наблюдает, не покидало. Гониль слышал, как Мёнхо медленно проваливался в сон, вздохи становились равномернее, а потом он вновь оставался совершенно один. И глаза в очередной раз начинали смотреть: из приоткрытой щели шкафа, из окна через неплотно задёрнутые шторы, из тьмы под кроватью и дальнем углу комнаты.              Гониль стал невысыпаться. Он утешал себя тем, что Джуён мерещился ем везде из-за недостатка сна, потому что, когда они проводили время вместе, всё было хорошо, лучше, чем когда-либо. Да и как он мог жаловаться, если его любовь впервые была взаимной?              Часы пробили десять вечера, когда в доме раздался стук — не слишком громкий и настойчивый. Просто стук. Гониль насторожился. Мёнхо в соседней комнате уже спал, а родителей не было: они ещё днём уехали с ночёвкой на сутки к родственникам в честь рождения их дочери. Отец должен был крестить девочку, даровать ей второе рождение, а мать стала бы крёстной. Они уехали только вдвоём на старом форде отца и наказали Гонилю присматривать за Мёнхо. В этом не было ничего сложного, но из-за этого их встреча с Джуёном сорвалась.              Гониль прислушался: он пытался понять, были ли слышны какие-то звуки на улице. Может быть тарахтение заведённого мотора — родители по каким-то причинам вернулись раньше? Но ничего такого не было. Тогда он встал и приоткрыл окно в своей спальне: где-то в кустах стрекотали сверчки, и листва деревьев колыхалась от лёгкого ветра. Редкие птицы сообщали о своих перемещениях взмахом крыльев, в конце улицы отчаянно лаяли собаки, будто бы пытаясь сорваться с цепи. Подступал ведьмин час. Было темно, хоть глаз выколи, единственный тусклый фонарь горел лишь на перекрёстке в отдалении, и на фоне ночного неба темнели и смазывались силуэты домов и деревьев. Слабо пахло рекой.              Стук вновь повторился.              Подоконник впивался в руку шероховатостью заноз, а вечерняя свежесть заскальзывала в комнату. Гониль вздрогнул и поплотнее зашторил окна. Мёнхо в своей спальне крепко спал и стук не потревожил его сон. Пока не потревожил. Нельзя было это так оставлять.              Гониль осторожно вышел из своей комнаты в коридор, стараясь не издавать ни звука — тут было темно и только лунный свет слабо пробивался сквозь стёкла. Обходя скрипящие половицы, он подошёл к двери и осторожно приложился к ней ухом. Дерево молчало, сверчки глухо стрекотали с улицы, а гость за дверью, казалось, даже не дышал.              А потом — по всему телу раздалась вибрация. Сердце содрогнулось, когда прямо у головы Гониля в очередной раз постучали.              Он тихо отстранился и взялся за ручку. Ему хотелось верить, что зло не могло стоять на пороге их дома в родном маленьком городке с почти нулевым уровнем преступности. В конце концов, Гониль был уже взрослым парнем, его не могли пугать детские страшилки, потому он выдохнул и потянул дверь на себя, открывая.              На улице стоял Джуён. Губы его складывались в слабую улыбку.              — Привет, — произнёс Гониль и голос предательски дрогнул в конце. Свежий холодок с улицы хлынул в дом и заставил его поёжится. Эта ночь обещала быть промёрзлой. Джуён был в тонкой рубашке, снова выглядел чересчур бледным и, казалось, не ощущал упавшей температуры.              — Я зайду? — Джуён улыбнулся и шагнул ближе к порогу дома. Гониль не знал почему, но на какую-то долю секунды он заколебался. Что-то в его теле противилось, разум кричал, однако было уже поздно: Гониль подался инстинкту отступить в сторону, безмолвно разрешая ночному гостю войти внутрь. В руках Джуён поблескивала закупоренная бутылка.              — Что это? — спросил Гониль, кивнув на неё.              — Самогон, который приготовил дед. Хотел попробовать, к тому же теперь ему достанется меньше, — сказал Джуён, звуча так легко, будто бы в этом не было ничего такого. Он посмотрел на Гониля, угадал в его теле напряжение и одним шагом оказался поблизости, прильнул поцелуем, уговаривая поддаться ласкам. Губы Джуёна уже были смочены спиртом и жгучий напиток обжёг Гонилю рот. Он поморщился, но не оттолкнул, даже наоборот — позволил себе провалиться в скользящие движения. Спустя минуту Джуён сам отпрянул и ответил на молчаливый вопрос: — Я видел, как твои родители уехали из города. Подумал, приду и обрадую тебя. Это был сюрприз.              Гониль попытался улыбнуться: он никого не ждал и не был в настроении выпивать с Джуёном сейчас. Он вообще не пил — отец до сих пор запрещал ему это. К тому же в доме с ними оставался Мёнхо.              — Пойдём к тебе в комнату? — подсказал ему Джуён, когда они простояли какое-то время в молчании. Гониль заторможенно кивнул, запер входную дверь и повёл гостя к себе в спальню. Они включили прикроватную лампу и начали напиваться.              Гониль сначала не хотел этого — пойло пахло резко, сильно, а за тонкой стенкой находился Мёнхо. Он так и сказал Джуёну — быть тише, иначе младший брат проснётся. Джуён кивнул, но всё равно впихнул ему бутылку:              — Выпей, — почти одними губами.              Гониль, бездумно повинуясь чужим словам, взял и отпил из горла. Самогон прошёлся огнём по глотке, выжигая всё живое на своём пути, ударил в голову, будто бы выбил землю из-под ног. Гониль поморщился, закашливаясь и отдал бутылку обратно. Он забился в самый угол кровати, обнял себя за колени и подумал: «Ну вот и всё. Дьявол сейчас заберётся в моё тело, поселится в моей крови и будет жить в плоти. Отныне я не принадлежу сам себе».              Однако ничего такого не происходило. Гониль почувствовал себя обманутым и отпил ещё — где бесконтрольная ярость и жестокость, которой его страшил отец? В голове царило лишь лёгкое головокружение. Стало жарко. Лицо раскраснелось и капельки пота выступили на висках. Джуён расстегнул ворот рубашки на несколько пуговиц и подсел ближе.              — Ну как? — спросил он, улыбаясь.              — Хорошо, — Гониль отпил ещё раз, потом понял, что хочет целоваться. Он уже потянулся к Джуёну, но тот остановил его на полпути:              — Погаси свет, — и кивнул на тусклый светильник на тумбе. Гониль щёлкнул выключателем и наконец коснулся губами шеи Джуёна, слизнул солоноватый пот. Джуён потянулся, и зашуршала одежда: он избавился от рубашки сначала сам, потом раздел Гониля. Сердце бешено колотилось в груди, дыхание сбилось. Гониль смотрела на всё широко раскрытыми глазами, но в темное различал только скольжение бледной кожи Джуёна. Ему одновременно хотелось большего и было страшно. Непонятный ком чувств скрутился в животе, всё тело отяжелело, вновь стало безвольным.              Джуён всё сделал сам. Во тьме мелькали только чужие глаза, и все чувства сконцентрировались на слухе и ощущениях. Гониль подрагивал от касаний к своей возбуждённой плоти и, казалось, мог расплакаться. Дыхание шумно клубилось между их губами, раздавались вздохи. Касания голой кожи к коже чувствовались запретно и вместе с тем приятно, в голове творился полный бардак. Гониль уже не понимал: происходило это на самом деле или лишь снилось ему, но Джуён обнял его за шею и опустился. Тугой жар резко прошёлся по нервным окончаниям, и бёдра Гониля сами собой коротко дёрнулись. Он застонал — сдавленно, глухо.              Волосы Джуёна щекотали его плечи, лицо, ключицы, пот скапливался там, где их тела прилипали друг к другу. Казалось, они были в шаге от того, чтобы слиться в единое целое. Гонилю захотелось завыть и спрятаться — это было полное блаженство и ужасающий стыд.              Кожей он почувствовал усмешку Джуёна:              — Мёнхо в соседней комнате всё слышит.              Краска залила Гониля до самых кончиков ушей, ему захотелось расплакаться и закрыть лицо руками, но тело, гонясь за удовольствием, будто бы двигалось само по себе. А потом — Джуён наклонился и впился зубами ему в шею. Сильно, остро так, словно не по-человечески — и всё разом закончилось. Гониль выдохнул от облегчения: в груди его нагнивало отвращение к самому себе, в то время как по мышцам гуляли отголоски неги. Джуён с тихим вздохом — единственным звуком, выдавшим его чувства — слез и завалился рядом. Он прильнул своим обнажённым телом к Гонилю и устроил голову на его груди, оказавшись предельно близко к сердцу, которое не могло лгать. Гониль сглотнул и погладил чужие волосы, пропуская сквозь пальцы. Вскоре Джуён засопел — провалился в сон без снов, и только луна стыдливо подглядывала за ними сквозь щель в шторах.              Гониль чувствовал невыносимую усталость, но никак не мог заснуть. Липкое неприятное чувство не покидало его грудину. Он аккуратно нашёл левую руку Джуёна, стараясь не разбудить его, и огладил мизинец.              Тот был целый и безупречно ровный.              Сердце сжалось и забилось быстрее — его кольнул ужас осознания. Гонилю вдруг снова стало неимоверно холодно, и он зажмурился, стараясь утихомирить внутреннюю бурю. Хотелось убедить самого себя, что всё это было не взаправду, что всё это — дурной кошмар, не более.              Впервые за долгое время губы его вспомнили слова молитвы, хотя он и знал, что был в эту минуту как никогда далёк от Господа:              «Боже, прошу, спаси и сохрани меня».              Но разве кто-то мог помочь ему теперь, после всего совершённого?..