Подарки

— Прости, я с Сухим Чертом занимался, — оправдывается Индржих, виновато потупившись. На дворе уж смеркается, но в их комнате светит лампа. С первого этажа «Чертова места» доносится гудение пьяных голосов. — Но он меня много чему полезному научил! — А что пану помощь требовалась, тебе пустое? — чеканит Ян, сидя на кровати. Он вполне убедительно хмурится, скрестив руки на груди. — Я сколько раз подзывал? Пять? Всего дважды. Как подошел в третий раз позвать — залюбовался. — Прости, Ян, — Индржих смотрит в пол. — Я правда тебя не слышал. Глупая, пустая ревность. К тому, как Индржих весело перекликается с товарищами, и как серьезно общается с Богутой или Жижкой. Даже к сегодняшней отработке приемов на ристалище. Как у Индржиха глаза горели, как выгибалось тело, блестела от пота обнаженная спина — еще немного, и Птачек бы облапал прямо там, на глазах у всех. Наверное, оттого слуга и остановился, когда заметил господина у ристалища. Увидел, как смотрят. — Прости-прости… ты что, простительных дел мастер? — вздыхает Птачек. — Наказать тебя следует, дуралей. — Неужто? — вымученно вздыхает Индржих. — И как? Розгами пороть будешь? Полно тебе, Ян… — Нет, что ты… — пан манит его к себе. — Присядь-ка рядом. Подозрительно сощурившись, Индржих садится. Смотрит косо. С волос, до сих пор влажных после купальни, куда он отлучился с ристалища, по шее сбегает капля. Ян следит за ней взглядом и видит, как она скрывается за воротом рубахи. Несмелая улыбка зарождается на лице Индржиха, и он нерешительно протягивает руку, однако Птачек ловит ее на полпути. Отбрасывает прочь. — Куда это ты руки тянешь? — осведомляется он, поднимаясь на ноги только для того, чтобы усесться на чужие колени, лицом к лицу. — Я тобою недоволен. — У тебя странный способ выразить недовольство, — хмыкает оруженосец и пытается обхватить за поясницу, но Ян крепко берет его запястья и не дает обнять. Сдается и поднимает голову, смотрит непонимающе: — Чего ты хочешь? — Сказал же, наказывать тебя буду, — Птачек держит за руки и смотрит в глаза. Пытается втолковать так, чтоб его поняли: — Хочу, чтоб ты меня всегда слышал. И когда я зову — сразу откликался. С Чертом ты бьешься, иль Катерине дрова носишь, мне без разницы. Что мне сделать, чтоб ты слушался? Поместье выдать? Ратайским сотником назначить? — Можешь просто попросить, — предлагает Индржих. В глубокой лазури глаз — бездонное желание. Ян чувствует, как напрягаются бедра под ним. — Давай проверим, — Птачек склоняется вперед и шепчет на ухо: — Сними рубаху. Он слышит, как сглатывает Индржих. Выуживает запястья из ослабевшего захвата, расстегивает и сбрасывает пояс на пол. Берется за края рубахи. Стягивает ее через голову. Обдает запахом трав, с которыми он мылся в купальне, и самую малость — его собственным запахом. Резким, терпким. Ян не ждет, пока оруженосец сбросит рубаху прочь, он подается вперед и проводит ладонями вдоль поясницы, вверх, сминая мышцы. Он видел, как хорошо они сегодня поработали, как блестели, будто водой облитые, под солнцем. И слышит тихий вздох удовольствия над ухом. Ведет ладонями обратно и чувствует, как сам оказывается в кольце теплых рук. — Не трожь, — бормочет Ян. Он уже знал свою слабость. Стоит поддаться этому теплу, и ляжет на животе или спине с задранным задом и задохнется от блаженных волн, накатывающих все быстрее. Сколько раз все так постыдно заканчивалось, когда он хотел вести? Сбился со счета. — Ладно тебе, — шепчет Индржих и от его шепота бегут мурашки по спине. Не чувствуется сквозь ткань пурпуэна, но Ян знает, какие у него шершавые, мозолистые ладони. — Я только подержу, чтоб ты не падал. — Вот и спорить начал, — Птачек недюжинным усилием воли отстраняется, отталкивая руки от себя. — Теперь понимаешь, за что наказывать собрался? Пока Индржих морщится, господин берет оруженосца за руки и уводит их тому за спину. Сноровисто перетягивает у запястий сброшенной рубахой, но не слишком плотно. Затем пан встает и садится рядом. — Ян? — слуга не сопротивляется, но его голос звучит удивленно. — Вот так побудешь, — довольно улыбается Птачек и давит на плечо, укладывая оруженосца сначала набок, а потом — на спину. Упирается одной ладонью в грудь, не давая подняться, а второй — у плеча, будто заключая лежащего в клетку. — Еще спорить хочешь? Индржих открывает рот, но задумывается. И хитро улыбается: — Хочу. Ерепенится. Ничего, есть мысль, как сделать его шелковым. Ян склоняется к обнаженной груди. Обхватывает губами сосок и сминает его языком, продавливая внутрь, затем обводя кругом, играясь. Сначала Индржих вздрагивает, из его груди вырывается сдавленный смех, но почти сразу он переходит в легкий вздох. И по телу пробегает дрожь, пока Ян ласкает его языком, ведет ладонью от груди, по животу — ниже. Он чувствует, как подбирается под ним Индржих, вытягивается навстречу. Но Ян проводит пальцами вдоль пояса брэ, не опуская их ниже, на бугорок ткани. Начинает неторопливо отвязывать шнур одного шосса от пояса. Прикосновения… теперь он знает, насколько оруженосец их любит. И наслаждается тем, как можно одаривать ими по чуть-чуть. Как оказалось, не нужны ни злато, ни оружие. Достаточно лишь касания, чтобы тянулись навстречу, подавляя низкий голос. Ян отодвигается от груди и спускает с ноги первый шосс, который успел развязать. — Не сдерживайся, — улыбается он. — Никто нас здесь не слышит, все внизу шумят. Индржих жмурится и выдыхает. Его ресницы дрожат, а смуглая, зацелованная солнцем кожа медленно краснеет. — Меня же никто не слышит, — хмыкает Ян и склоняется снова — на этот раз уже к другому соску. Приходится вжаться лбом, чтобы оруженосец остался лежать на месте — он так и тянется навстречу. Если не завязанными руками, так телом. Растягивая тонкую кожу соска ртом, а потом снова сминая, Ян слышит, как Индржих возится под ним, кусает губы, да сгибает колени. Явно хочет податься навстречу, свернуться клубком вокруг ласкающих губ и отодвинуться одновременно. Чем дольше длится прикосновение, тем мучительнее оно становится — так говорит дрожь, пробегающая по телу. И тем большее удовольствие приносит — об этом свидетельствует плотно обтянутый тканью пах. А второй шосс все никак не поддается. Снова прервавшись, Птачек смотрит на завязки. — Ну ты тут наколдовал, — не сдерживается он и берется обеими руками за упрямый шнур, мешающий добраться до желанного тела. — Что за кузнецов узел? — Не знаю, — выдыхает Индржих. — Ян, да Бог с ним, просто давай уже… — Что давай? — Не знаю… — он отворачивает голову. Даже его уши — и те красные. — Руками… Раз мои ты связал. — Руками? — переспрашивает Ян. Он прекращает бороться с узлом, вместо этого укладывает ладонь на пах, и слышит стон — Индржих приподнимает бедра навстречу, ловит прикосновение, пытаясь упереться в чужую руку. — Ты согласен всего лишь на руки? Оруженосец открывает глаза. Сквозь влажные ресницы обжигает взглядом — похотью и злостью. — Согласен, — бормочет он, сделав вдох сквозь стиснутые зубы. — Но прекращай меня мучить. Птачек проводит пальцем — ровно одним, — снизу вверх по горячей плоти под льняной тканью. Ухватывает взглядом, как напряжена шея и снова меркнет взгляд. Прекратить мучить? Об этом он просит с таким лицом? — А я считаю, — сообщает Ян, медленно ведя пальцем обратно, сверху вниз, к основанию, — что рук недостаточно. Ты ж меня знаешь. Я щедр. Чуть отодвинувшись, он склоняется и вжимается лицом, целует. Раскрывает рот и обхватывает. Лен намокает от слюны и от головки члена под тканью. — Ян, пожалуйста… Сладостней и горше мольбы он в жизни не слышал. Наслаждаться целиком мешает разве что собственное возбуждение. Одной рукой Ян берется за нижние пуговицы своего пурпуэна, при этом продолжает выдыхать в ткань брэ. Дразнить легкими прикосновениями, в то время как тело просит куда большего. Мерзопакостный узел наконец поддается, и Птачек нетерпеливо стягивает шосс, а за ним — и брэ. Его вознаграждает шепот: богохульства перемежаются с «ну наконец-то». Индржих лежит перед ним раскрасневшись, с нетерпеливым огнем во взгляде. Он нетерпеливо облизывает губы и пытается повернуться набок. — Дай сяду, — просит оруженосец. — Плечи болят. Ян слушает его и помогает подняться, подтягивая к себе за поясницу. Но ловит краем глаза торжествующую усмешку и понимает — подловили. Индржих ловит его губы своими, а потом неуклонно, медленно давит и заваливает на кровать в другую сторону, к изножью. Ян распростерт под его тяжестью и ловит воздух, пока слуга впивается губами под челюстью и дышит в ухо, прижимается пахом к паху и не пускает. — Попался, — смеется он. — Индро! — негодует Птачек и пытается спихнуть, но оруженосец крепко упирается ногами и не дает выбраться. — Ах ты засранец! Но дальше ругаться не дают — ловят в еще один нежный, но притом глубокий поцелуй, от которого прерывается дыхание, смазываются мысли. Даже без рук Индржих способен поймать его и не отпустить, держать под собой так крепко, что выбираться и не хочется. От ощущения его горячего тела, движений языка во рту — мокрого, развратного, — все тает. Ян приходит в себя, тяжело дыша, лишь когда Индржих смещается вбок и просит: — Ну, развяжи. В голове малость проясняется, и накатывает волна возмущения. Это так-то он наказание представляет? Да он себе сам яму выкопал такими фокусами! Изловчившись, Ян поворачивает голову и кусает за нос — не сильно, лишь обидно. Этого хватает, чтобы Индржих дернулся и завалился набок, а дальше Птачек быстро выпутывается из-под его конечностей и садится поверх одного из бедер. Оруженосец, морщась, трется лицом о простыню. — Какого… Ты что, пасюк? — Сам ты пасюк! — отбивает пан, удерживая ладонь на чужой груди. — Взял, да обманом меня повалил. Нехорошо, Индро, страдать теперь придется еще сильнее. — Куда уж, — ворчит Индржих, но в его глазах блестит веселье. Сам Птачек до сих пор одет, но нельзя отвлечься, даже слезть нельзя. Того и гляди, еще что-нибудь учудит, за ним глаз да глаз. Ян склоняется и шарит рукой под кроватью. Там, за свисающим с нее покрывалом, он держит кувшинчик с ароматным мятным маслом — от плохих снов, конечно же. В него обмакивает пальцы и укладывается так, чтоб лечь рядом, с локтем под головой, чуть ниже слуги. Тот поворачивается набок и прижимается губами к голове, закидывает ногу на бедро — да так, что о второе Ян невольно трется пахом. Удовольствие острое, как укол кинжала, он сдерживает себя от того, чтобы кончить сию же минуту. — Я тебе сейчас и ноги свяжу, — бормочет Ян. — Не дергайся… Он заводит обмакнутые пальцы за спину и ведет их под связанными руками, вниз, вдоль бугров позвоночника, в ложбинку ягодиц. Мягкий стон рождается и гаснет в чужом горле, Ян целует кадык и лижет его, когда тот дергается. А затем погружает вглубь сразу два пальца. Мало что приятнее той власти, которую он ощущает от трепета под рукой. Чувствует, как от малейшего шевеления кистью волны удовольствия прокатываются по телу. У самого едва ли не темнеет перед глазами, но держит на плаву то, как стонет, ругается и подергивается Индржих в его объятьях. Он отстраняется — так, чтобы хитрец не мог об него тереться. — Изувер, — выдыхает оруженосец и тюкает подбородком об затылок. — Сам виноват, — голос прерывается, и Ян выбирает больше не говорить. Вместо того с куда большим удовольствием впивается в плечо и вдыхает усиливающийся запах. — Уже… мх… можно… Намеренно долго держит всего два пальца — так, чтоб нетерпение достигло предела. Не добавляет третьего, не меняет скорости — осторожно, тщательно растягивает, пропуская мимо ушей учащающиеся мольбы. Вместо того опускает взгляд, наслаждаясь зрелищем — лихорадочная дрожь, блеск, словно от капель дождя, напряженные жгуты мышц. Ян поглощает этот вид, будто вкуснейшее фруктовое вино — пьет вместе со стонами и проклятьями. Обнимает, погружает пальцы в теплую, нежную плоть. Он знает, где грань, и как ее не переступать. Не перевести слишком рано, но держать в полуобмороке, насыщая блаженством до такой степени, что звенит в ушах. Но сам уже не может. Индржих дышит ртом, пока Ян отстраняется и приспускает шоссы. Потемневшие глаза мерцают, наблюдают за движениями. Пояс звякает об пол. А вот узел на брэ — его оруженосец завязывал сегодня, когда они уединились после обеда, и завязки не поддаются — ровно как тот узел на шоссе Индржиха. — Христова кровь, — шипит Ян. Пальцы одной руки скользят, пальцы другой — трясутся. — Что ж такое… Оруженосец пытается приподняться, но опускается обратно набок. Выдыхает: — Режь к черту. — Никаких ножей в постели, — категорически отказывается Ян. — Особенно около моего сокровища! — Это про меня? — Около моих сокровищ, — исправляется Птачек. С облегчением видит, что узел поддается. — Ты в их числе. — Ты меня сейчас к своим мудям приравнял?.. Ян сбрасывает с себя брэ. Теперь он наконец может улечься, прижаться болезненно пульсирующим членом между ног и выдохнуть в сведенные лопатки. Хочется обнять еще крепче, но мешают руки. Птачек берется за перевязанные запястья и медлит. — Вырываться не будешь? — Не буду. — Себя трогать не станешь? — Не стану. Что за подозрительное послушание? Ян приподнимается на локте и заглядывает в лицо оруженосца. — Я настолько тебя наказал? Индржих одаряет взглядом, в котором мешаются воедино мука и обожание. — Я тебя ненавижу. Ян смеется и чмокает его в висок. Дергает за края рубахи. — Только не говори, что ее тоже не сможешь развязать… — Это я сам завязывал, — Птачек с легкостью распутывает рубаху, и слышит облегченный вздох. — Так что смогу… Почувствовав волю, Индржих шевелится и прижимается спиной к груди с такой силой, что выбивает дыхание. Двигается — нетерпеливо, поспешно, так, чтобы насадиться на член, прижатый к заднице. И оттого Ян обнимает его, утыкаясь лицом в спину, хрипло выдыхает, растеряв все слова. Внутри горячо, тесно, влажно. Грудь и живот вздымаются под ладонями, изливается тихий стон. Как и обещал, Индржих не пытается коснуться себя. Вместо того он удерживается за край кровати одной рукой, за бедро Яна — другой. И двигается. Настает очередь Яна теряться от происходящего. И какое-то время он позволяет себе просто принимать накатывающую волну блаженства, но не выдерживает. Он приподнимается на локте, подныривает ладонью под руку, что держит за бедро, и впивается поцелуем в раскрытый рот. Перехватывает инициативу и вбивается внутрь так яростно, как только может. Так, чтобы все смешалось в одно: мерцание перед глазами, тела и запахи… Кончая, Индржих сжимается. Везде: и челюсти, и кулаки, внизу тоже. Его дыхание прерывается, а лицо искажено, будто от невыносимой боли. Ян видит это выражение далеко не в первый раз, но прошибает, будто ударом стрелы, как в первый. Он обнимает, вжимается так глубоко, как только может. Теряет себя, отдается полностью, но, как и всегда, получает взамен неизмеримо больше. Свидетельство, что Индржих принадлежит ему и только ему — навсегда. И единственное, что ему нужно от Яна — это близость между ними. Они лежат, восстанавливая дыхание. Первым вяло шевелится Индржих. — Сокровища, значит, — бормочет он. — И что же там кроме меня числится, интересно? — Перестань. — Мудя жемчужные. — Да брось. — Уд посеребренный. — Индро, накажу. И после короткого молчания звучит: — Жопа позолоченная.