Заточённые

      Тирек и Коузи Глоу... Какая удивительная пара.       Когда-то они ненавидели друг друга. Искренне. Страстно. С удовольствием.       Теперь?       Теперь они... приживаются.       Как два старых пня, которые, вопреки всему, пускают корни в каменистой почве.       Тирек, этот вечный циник, постепенно привыкает к болтовне Коузи. Да, он ворчит. Да, он делает вид, что ему плевать. Но факт остаётся фактом — он слушает. И, что ещё смешнее, скучает, когда она замолкает.       Коузи, в свою очередь, уже не так яростно доказывает своё величие. Её истории стали... домашними. Глупыми, надоедливыми, но — знакомыми.       Они ссорятся.       Молчат.       Иногда даже смеются (хотя тут же делают вид, что этого не было).       Это уже не просто заточение.       Это... быт.       А что насчёт Кризалис?       Той самой, для которой эта вынужденная коммуна с двумя болтливыми идиотами стала изощрённой пыткой. Где вместо чётких приказов — бессмысленные перепалки, вместо почтительных подданных — насмешки, а вместо безраздельной власти — унизительное бессилие.       Она пыталась их утихомирить. Кричала. Требовала порядка, который был законом её прежней жизни. Но чем яростнее она сопротивлялась, тем настойчивее они втягивали её в свой абсурд — будто назло. В конце концов, она отступила. Затаилась в молчаливой обиде.       Но в этой вынужденной отстранённости её настигло нечто куда более опасное, чем гнев. Призрачное, навязчивое чувство, от которого не было спасения, — тоска по ритму.       По чёткому, предсказуемому ритму её старой жизни. Когда каждый миг был расписан, заполнен делами, проблемами, криками на нерадивых подчинённых. Даже… тихим, спрятанным острейшим вниманием, если с кем-то из её роя случалась беда.       Каменное заточение оказалось куда изощрённее любой иной кары. Здесь у неё отняли не просто свободу или власть. Здесь у неё украли саму её суть — необходимость быть нужной.       Когда-то её дни были механизмом, каждое движение — шестерёнкой в нём: утренние обходы, разбор донесений, стратегические планы, даже эти вечные пререкания с теми, кто младше и глупее…       Теперь же её «день» состоял из попыток игнорировать визгливую пегаску, раздражения от мычания быка и бесконечного, назойливого пережёвывания одних и тех же мыслей.       Постепенно она начала ловить себя на абсурдных срывах: иногда ей почти хотелось, чтобы кто-то доложил о проблеме — просто чтобы было что решать. Порой в памяти всплывали те самые глупые ошибки подчинённых, и в них была странная, ноющая ностальгия. В самые тихие моменты ей чудилось эхо далёкого: «Ваше Величество, вам доклад…»       Как унизительно. Как жалко.       Но хуже всего было давящее осознание: «Она больше не была необходима.» Её ритм больше никому не был нужен. Даже эти двое прекрасно обходились без её команд.       В этой давящей тишине, между вспышками ярости и редкими проблесками чего-то иного, Кризалис изобрела себе новую цель: акцентировать каждую свою мысль, подчёркивать своё мнимое превосходство, провоцировать их на ответ — даже насмешливый.       Да, их слова были как нож. Да, это было ниже её достоинства. Но когда Коузи визжала: «Опять ты со своим «Я королева»!», а Тирек фыркал: «Без королевства-то?» — это… хоть как-то наполняло пустоту. Это был жалкий, убогий, но всё же смысл.       Теперь ей некому было отдавать приказы. Не о ком было тихо, яростно беспокоиться. Лишь призраки былой значимости да эхо чужих насмешек.