Спасители тоже молят о спасении

И вновь он перед Чашей Сотворения. Но на этот раз ему суждено преподнести в дар последнее ядро пламени, саму опору мира. Преподнести в дар во имя последней надежды, веры в мечту о Воскресающей земле. Фаенон мечтал, представлял, каким будет тот новый мир. Будет ли настолько же спокойным и тихим, как родные поля Элизии Эйдес? Ему бы хотелось... Даже такому чурбану как Мидей с его варварскими повадками и жаждой битвы нужен был такой тихий уголок, где не нужно сражаться, где не нужно думать о будущем или тяготиться прошлым. Кастории бы понравилась непринуждённая атмосфера понимания и принятия жителей, среди которых она бы смогла найти семью. Аглая бы распустила свои туго натянутые нити, нежно опустив их на крыльцо и неспеша начала плести новые кружева. Триббиос бы не пришлось оставаться одной, чтобы справится со всем, ведь многие встанут с ней рядом и разделят бремя. Среди мирной жизни не будет бедности, несправедливости или ограничений, за пшеничными полями идут леса, за теми реки, поэтому даже плутовке Цифер нет нужды больше убегать и искать лазейки. Гиацине не придётся больше проливать слёзы за чужую боль. И хотя профессор Анакса определённо бы разочаровался отсутствию загадок и пищи для размышлений, но тоже бы принял и занялся просвещением необразованных идиотов. Родная деревня была идеалом Воскрессающей эры. Она была местом, откуда не хотелось уходить, местом, куда хотелось вернуться. Он скучает по тому мягкому золотому пейзажу, но вынужден раз за разом видеть лишь проливающуюся кровь, он скучает по бескрайним полям, но видит пожирающую цвета тьму. Фаенон - наивный мальчик-фермер, не подготовленный как кремносцы, не дитя благородного дома, кто с детства готовится в светскому обществу, он не был готов на самом деле принять на себя груз обязательств и предназначения. Но именно эта искалеченная бедствием детская мечта единственное, что осталось у него. Фаенон не уверен, что достоин быть героем. Он боится не справиться. Вера в Эру Воскресающей земли была единственной его нитью, за которую он хватался, ради которой он готов изображать из себя Спасителя. Он не Спаситель. Он никого не спас. Рассвет пронзает грудь палача. А финал его счастливой концовки крошится как заброшенные храмы Янус. Его пожирает огонь воспоминаний, сжигая его надежды, мечты, сжигая его смысл жизни. Тело Пожирателя пламени давно треснуто, затухло, брошено сродни разбитой старой вазе покинутого полиса. Но душа самого Фаенона подобно этой тени палача хрустит сгоревшими свитками и каменной крошкой. Прошлые - настоящие эры проносятся как Река душ в бушующем море сражений. Фаенон не помнит ни одно из них, они словно образы проносятся перед глазами, не давая зацепится, оставляя после себя пустоту. Каослана помнит всё. И вовсе не вес разрушающего мира давит на плечи, не бесчисленные ядра пламени сжигают нутро, а воспоминания подобно падающему Аквиле не дают ему встать, вдохнуть, жить. От прежнего пожара стремлений и борьбы остался почти затухающий огонёк среди пепла павших истлевших тел прошлого. И никто не подойдёт, не зажжёт его душу как Пламя Геориоса желая согреться теплом под защитой Титана. Никто не придёт к нему, не спасёт его взывающую о спасении душу. Каослана остался один. Его голос уже давно охрип от мольбы и ярости. Он уже тот самый сгоревший факел, и некому больше зажечь его даже искрой надежды в светлое будущее. Лишь ненависть на слабость, на безысходность, на Ликурга, на Разрушение, на Титанов, на златиусов, на своё собственное существование. А существует ли он? Разве все они лишь не топливо для Разрушения? Кастория, а может и даже не она или множеств её, сказала, что холодным пламенем не согреешь, что он, Фаенон, даже не может ничего разжечь, что он даже не подходит на роль топлива, что он...а зачем он вообще живёт? В чём смысл? Он что-то обещал Кирене - её голос заглушён под криками миллионов циклов. У него была цель - от неё остались смутные крохи искажённые наваливающимся равнодушием. Ненависть, ярость, злоба кремнем разгорают его нутро. Его кровь - разрушение, его смысл - разрушение. И вновь Фаенон, нет, Каослана, вступает на этот путь. Если ему суждено устроить пожар, он лучше будет гореть сам. Это его выбор, его последнее сопротивление судьбе. Но мир вновь сгорает вместе с ним. Под толщей грязной копоти внутри ещё живёт мальчик. Тот самый наивный и слабый, уже не мечтающий всех спасти, но верящий в героев, он ждёт что кто-то за ним придёт. Что придёт тот самый спаситель, о котором упоминала Кирена, откроет дверь его темницы и протянет руку в чистый и свежий воздух пейзажей Элизии. Этот герой сильный, смелый, целеустремлённый и бесконечно добрый. Они с подругой долго разговаривали о том каким он будет. Теперь от этих моментов остался лишь образ. Голос подруги давно молчит подобно Оронис. И вот даже спустя миллионы возвращений Каослана дышит ещё не гниющим воздухом природы, стоит на неразрушенном причале родной деревни. И вновь его провожает только он, единственный герой, идеал, которого он держится, чтобы не упасть окончательно в пучины моря саморазрушения и одиночество, его бред, фантазия и одержимость. Единственное, что ещё теплится в нём - мольба о спасении, ожидания героя, не того ничтожного Спасителя Фаенона, а настоящего, пришедшего из-за пределов их разрушенного мира, того, кто не сломится, как сам Каослана под тяжестью чужих ожиданий. Фальшивый спаситель мечтает о спасении. Внутренний голос держит разъедаемое множеством далёких воспоминаний сознание, но Каослана больше не опирается на него словно на костыли. В разуме выжжен уже настоящий образ героя, его спасителя, его идеала, его спасения. Этот герой встал рядом с ним плечом к плечу, поднял тянущий вниз груз предназначения. И Каослана может больше не держать падающие колонны, подпирающие мир, теперь можно устало упасть на колени, дать волю невысыхающим под жаром ярости слезам. - Фаенон... Келус застыл, не зная точно должен ли он утешить друга в такой откровенный момент слабости, и неловко, почесав затылок улыбнулся, как улыбался всегда до этого. Как будто и не было никаких 33 550 336 бесконечных циклов, словно перед ним не разбитый истлевший Каослана, а тот самый его товарищ по шуткам беззаботный и немного неуверенный в себе Фаенон. Вся тяжесть мира, не дающая златиусу вздохнуть, в его руках казалась легче бабочек Мнестии. И Каослана дышит, дышит в том восхищении и благовении, в котором простые смертные взирают на подпирающего мир великого Кефала. Вот только Титана не коснуться, он холоден и безмолвлен подобно камню, а Келус тёплый, очень-очень тёплый, как Пламя Геориоса, его прикосновения не безразличны как статуи, а похожи своей нежностью на мягкие взмахи крыльев Мнестии, его голос не эхо пустых храмов Янусополиса, а проникающий в глубины разума голос мудрой Керкес. У первопроходца в объятьях плачет не златиус-спаситель, не тот, кто выбрал нести бремя миллиардов ядер титанов и бесчисленных ушедших воспоминаний Пожирателя Пламени, а слабый отчаявшийся мальчик с мотыгой, оставшийся одним на пустыре, где раньше жила родная деревня. Да, Келус не умён как Дань Хэн (вот кто уж точно бы понял всю ситуацию и нашёл выход), не эмпатичен как Март 7 (вот кто уж точно нашёл бы нужные слова), но он понимает. Не всю тяжесть пройденного другом пути и всех его страданий и сожалений, но нежелание остаться одному. Келус почти понимает, ведь тоже несёт в груди разрушение мира. Просто ему повезло чуточку больше, он нашёл себе дом и больше не одинок в пустоте. А у Каосланы ничего не осталось. Но теперь Келус будет с ним.