Исчезновение

      Резкая, пронзающая боль окутывает все тело, словно тысячами тонких, раскаленных игл. Легкие сжимаются, будто в них запаян весь воздух вселенной, и даже мысль о вдохе кажется невыносимой. Сердце бьется быстро, неровно, отчаянно колотится об ребра, как пойманная птица о прутья клетки, не находя себе места в тесном пространстве. Обычно острое, цепкое зрение мутнеет, мир рассыпается в дрожащую, дрянную акварель. Голова тяжелеет, и тело с глухим стуком падает на холодный кафель, как ненужная брошенная вещь.       Джон лежит, скрюченный, словно тряпичная кукла, которую кто-то выкинул в пыльный угол. Вокруг него хаос: обрывки смятых листов, исписанных формулами и сумасшедшими догадками, следы тысячелетий поисков, что так и не привели к цели. Искра, пульсирующая глубоко внутри, когда-то яркая и упрямая, теперь дрожит и меркнет, уступая место вязкой тьме. Силы утекают, как песок сквозь пальцы, и нет ни одной причины задержать их.       Джон еле слышно позволяет стону боли сорваться со своих потрескавшихся и искусанных губ. Пальцы, сведенные судорогой, вонзаются в кожу ладоней до боли, до крови, но эта боль кажется даже слабее той, что разрывает его изнутри.       Волны агонии сжимают разум. Харрис кряхтит, силясь поднять голову, и в мутном, полу заслепленном взгляде проступает бело-синее пятно на фоне темных стен.       — ...Ло? — хриплый шепот кажется оглушительным в ледяной тишине.       Как блаженно и невыносимо видеть того, кого так долго и отчаянно вычеркивал из своей жизни, чтобы полностью забыть. Забыть, что настоящего Лололошку когда-то можно было вернуть. Забыть, что в его голове все еще живет обрывок настоящего, голос, который когда-то утешал. Вбить, что тот лишь иллюзия, выдумка нездоровой головы, несмешная шутка жестокой судьбы, у которой, кажется, никогда не кончались силы ломать его.       В памяти вспыхивают образы: Лололошка бежит не туда, отдаляется все дальше и исчезает. Как Джон вместе с Окетрой, Джодахом и Райей метался сквозь века, пытаясь найти хоть маленький след невозможного мироходца. Как тысячи лет, словно песок, стремительно утекали сквозь пальцы. Как Окетра старела и умирала у него на глазах; как Райя, пережив все, просто отключила себя; как Джодах, некогда всемогущий бог, а тогда уже усталый и пустой, однажды ушел и больше не вернулся.       Джон пытался искать дальше, пока не надломился окончательно. Тогда последний лучик внутри него — слабый, светлый голос и видение — попытался его утешить, но тот сорвался, закричал, выгоняя из своего разума, лишь бы не слышать и не видеть напоминаний о том, что потерял навсегда.       — Я здесь, Джон. Я… рядом, — мягкий, теплый голос, в котором нет осуждения, лишь понимание, прогоняет темные мысли.       Лололошка медленно, почти нерешительно садится подле Джона, словно спрашивая разрешение быть так близко в такую минуту. Словно издалека, сквозь толщу усталости, Джон ощущает это присутствие. Оно не обжигает и не давит, а просто есть, тихое, как дыхание в ночи. На миг кажется, что сама ткань времени перестала тянуть его в пустоту, а боль, сидевшая в груди, затаилась.       — Прости… Я… — Харрис хочет сказать вслух те извинения, что все эти тысячелетия покоились глубоко внутри и были захоронены под грудой принятия и отчаяния, но лишь глухо выдыхает воздух.       Может ли он вообще что-то говорить тому, кто не меньше страдал от него же?       Джон винит себя. Джон ненавидит себя.       — Молчи. Все хорошо, — мягко, как теплый след от луча солнца, пробившегося сквозь черные облака, Ло накрывает его ледяные пальцы своими и сжимает. — Я с тобой… до конца.       Лололошка слышал те нити страхов, жгучих обид и вековых молчаний, что крепко опутывали разум гения, но никогда не решался коснуться их раньше. Теперь же он осторожно перебирает эти невидимые канаты, зная, что каждое движение может разорвать их или, наоборот, связать туже.       И тогда, словно невидимая плотина треснула, Джон закрывает глаза, и на щеках выступают слезы. Сначала одна, неуверенная, потом еще и еще. Они тяжелые, обжигающе теплые, будто тело вспоминает, что оно еще живо. Плечи дрожат, дыхание сбивается сильнее, и он уже не в силах сдерживать рыдания.       Мир вокруг начинает меркнуть, краски уходят в серый туман. Веки тяжелее, чем целые горы, но руки Лололошки все еще крепко держат его, и это последнее, что он чувствует.       Тело Джона медленно растворяется в дымке, как след от костра в утреннем ветре. Следом за ним тает и Лололошка. Тихо, без звука, уходя туда, где уже нет времени, боли и пустоты, следом за Джоном.       Джон никогда не думал, что умрет в собственноручном одиночестве, возглавляемом бессилием.