Волчонок в клетке

Море ещё хранило тяжёлую, утомлённую рябь, и корабль мягко, но уверенно резал его боками, возвращая Телемаха домой. Солёный ветер, ещё недавно казавшийся освобождением после бесконечных разговоров и дипломатических уловок, теперь нес с собой тягучее, почти липкое ощущение, что что-то в этом берегу было не так. Он стоял у борта, ладонью заслоняя глаза от полуденного солнца, и вглядывался в линию пристани. Там, где должны были быть привычные силуэты рыбаков и слуг, теперь стояли они — женихи. Чуждые морю, чуждые честной работе, но странно оживлённые его приближением. Их лица сияли слишком открытыми улыбками, движения были чуть резче, чем положено тем, кто просто рад вернувшемуся сыну хозяина. Телемах нахмурился. В каждой приветливой складке этих лиц угадывалась игра, словно кто-то репетировал радушие, но не успел спрятать оскал. И всё же взгляд его, как будто притянутый невидимой нитью, остановился на одном человеке. Антиной стоял чуть впереди остальных, в тени от мачт, но свет словно нарочно находил его черты. Он легко махнул рукой, почти лениво, как старый друг, встречающийся после долгой разлуки. Но в этой мягкой дуге запястья, в наклоне головы Телемах увидел что-то другое — слишком обдуманное, слишком уверенное. И от этого приветствия, столь изящного и лишённого видимых угроз, по спине прошёл холод, как будто море в одно мгновение стало глубже и темнее. Ветер шёл порывами, и с каждым новым порывом в груди принца крепло тонкое чувство, как запах грозы перед дождём, но столь же неотвратимое. Что-то в их выстроенных улыбках не вязалось с тем домом, который он оставил, отправляясь в путь. Он опустил взгляд туда, где в деревянном ящике у борта лежал его лук. Тот самый, с которым его отец, по словам матери, умел творить чудеса: согнуть тетиву, как обычную ветку, и метнуть стрелу с точностью молнии. Ладонь сама нащупала знакомую рукоять. Движение вышло неторопливым, почти рассеянным, но мышцы плеча уже помнили, как в нужный момент натягивать тетиву до предела. Корабль замедлял ход, плавно поворачивая к пристани, и стук волн о борт глушил редкие крики чаек. Моряки ждали его приказа бросить канаты, спустить сходни, но Телемах не торопился. Он стоял, опершись на лук, будто на трость, и не сводил глаз с фигур на берегу. Антиной всё ещё был там, чуть впереди остальных, и в его приветственном жесте уже чувствовалось нетерпение — рука снова легко качнулась в воздухе. — Слишком тёплый приём, — произнёс Телемах, не повышая голоса, но так, чтобы его слова унеслись к берегу вместе с ветром. Антиной ответил улыбкой, той самой, в которой тепла хватало лишь на то, чтобы прикрыть сталь. — Что ж, сын Одиссея, — крикнул он в ответ. — Мы встречаем тебя, как подобает хозяину дома… или, по крайней мере, тому, кто им пока остаётся. Телемах чуть склонил голову, и пальцы его легли на тетиву так, будто проверяли её упругость. На пристани женихи переминались, но никто не подходил ближе. Вода между ними и кораблём казалась единственным честным расстоянием в этой встрече. Слова Антиноя ещё висели в воздухе, как ядовитая дымка, когда принц, не меняя позы, краем глаза уловил движение там, в гуще женихов. Необдуманно резкое, слишком точное, чтобы быть случайным: рука, уходящая за плечо, блеск дерева, дрожащая, готовая сорваться стрела. Время сжалось до тонкой нити. Сердце ударило так сильно, что звук собственного пульса заглушил шум моря. Телемах бросил корпус в сторону — движение резкое, почти звериное — и в следующую секунду свист стрелы рассёк воздух там, где мгновение назад было его плечо. Стрела, вонзившись в деревянный поручень, задрожала, словно сама была поражена промахом. Моряки за его спиной вскрикнули, а он, всё ещё с лбом, влажным от морской соли, держался за лук, ощущая, как дрожь, настоящая и неприглушённая, пробегает от пальцев до самого позвоночника. Страх был плотным, ощутимым, почти материальным, как тяжёлая ткань, брошенная на плечи. Он вдруг понял каждой клеткой тела, что эта игра приветствий и тонких намёков кончилась. На его жизнь только что по-настоящему охотились. Глаза поднялись — прямо на Антиноя. Тот всё ещё стоял, как ни в чём не бывало, лишь уголок губ чуть дрогнул, будто он едва удерживал улыбку, которая знала ответ на вопрос, кто выпустил стрелу. Тишина между ними натянулась, как тетива, готовая лопнуть. Телемах стоял, молча, сжимая лук так, что побелели костяшки пальцев. Он не спешил отвечать, не позволял даже дрожи страха прорваться наружу — только взгляд, острый, как наконечник стрелы, был устремлён на Антиноя. Тот же, словно вовсе не заметив покушения, медленно повёл взглядом вдоль палубы корабля, на лица моряков, ещё не оправившихся от шока. И его голос, когда он заговорил, был неприятно ровным, почти лениво-добродушным, но от того только страшнее. — Уберите свидетелей, — сказал он в полуголос, словно приказывал прибрать обронённый кубок. — Всех. Он сделал шаг вперёд, и солнечный блик скользнул по его плечу, заострив черты лица. — А волчонка, — Антиной едва заметно кивнул на Телемаха. — Приручить уже не выйдет. Значит, придётся… — он на секунду прищурился, и в этой паузе слышно было только, как волны лениво ударяют о борт. — …убрать. Женихи за его спиной зашевелились, кто-то уже шагнул к воде, а кто-то, как тень, исчез в переулках у пристани. Воздух вокруг Телемаха стал тяжелее, и море, ещё недавно его союзник, теперь казалось слишком широким, чтобы бежать, и слишком узким, чтобы спрятаться. Первое движение он уловил краем зрения — едва заметный блеск, вспыхнувший между домами на берегу. Затем короткий, резкий свист, и сердце Телемаха рванулось в горло. — Осторожно! — вырвалось из него, но звук слова утонул в следующем мгновении. Стрелы, словно стая тёмных птиц, рухнули на палубу. Две вонзились прямо в груди его людей — резкий, глухой удар, приглушённый телом, и моряки осели, будто из них выдернули саму силу стоять. Один ещё попытался вдохнуть, хрипя и хватаясь за древко, но из уголка рта тут же потекла алая струйка. Юноша застыл, ощущая, как на щеку и губу легли тёплые, обжигающе-соленые капли — кровь, чужая, живая ещё мгновение назад. Запах металла ударил в нос, и вместе с ним пришла ледяная ясность: это уже не угроза, это — бойня. Его тело застыло. Никогда прежде он не видел кровь так близко. Не порез на пальце, не царапину у охотника, а целые жизни, обрушившиеся на палубу тёмными, густыми лужами. Они расползались между досками, медленно заполняя щели, и Телемах вдруг почувствовал, как земля — нет, весь мир — уходит у него из-под ног. Пальцы судорожно сжали лук. Он пытался дышать, но каждый вдох будто утягивал вглубь этот металлический запах. Всё, что было мгновение назад — слова Антиноя, солнечные блики на воде, мягкий ветер — теперь казалось далёким, как сон, из которого его вырвали хищным, безжалостным толчком в реальность. Принц стоял, придавленный к палубе тяжестью увиденного, когда снизу, из-за борта, донёсся глухой скрежет и стук — чужие руки хватались за канаты, сапоги с глухим шлепком ложились на мокрые доски. Уверенные крики отдавались в груди, как удары барабана, подгоняя его к решению. Он втянул в себя воздух, стиснул зубы, пальцы вцепились в лук. И в следующее мгновение он сорвался с места бегом, по скользким доскам, к борту. Прыжок был слишком длинным, и море встретило его мелководным ударом. Колени хлестнуло о твёрдое дно, боль вспыхнула до рези, но он уже поднимался, не давая себе секунды на стон. Вода бежала с его одежды тяжёлыми каплями, а он сам — прочь, туда, где скалы и береговой склон могли хоть как-то укрыть. Он знал: против такой толпы, вооружённой и безжалостной, у него не будет ни шанса. Сердце гнало его вперёд, стучало так, что казалось — этот звук слышен всем. Позади уже раздавались шаги — плеск, шлепки по мокрому песку. Кто-то гнался за ним. И вдруг — резкий свист, обжигающий ухо: стрела пролетела так близко, что он почувствовал, как её тень скользнула по его щеке. Она с глухим ударом вонзилась в песок перед ним, дрожа, словно сама была жива. Телемах не обернулся. Он только сильнее вжал лук в ладонь и бежал, зная, что сейчас единственное оружие — это не стрелы, а каждый следующий шаг, который всё ещё отделяет его от смерти. Песок под ногами сменился редкой травой, потом жёстким, усыпанным хвоей грунтом. Принц, не сбавляя хода, свернул в тёмную полосу леса, где густые кроны прятали небо и приглушали свет. Ветки хлестали по лицу, рвали одежду, но он бежал, почти спотыкаясь о корни. Лёгкие горели, сердце стучало в висках, и с каждым новым вдохом в груди рождалось одно слово, одно имя: — Афина! — выдохнул он, голос сорвался на хрип. — Афина, помоги! Он бежал дальше, почти не разбирая дороги, чувствуя, как за спиной трещат ветки под ногами преследователей. — Афина! — снова, громче, с отчаянной надеждой, что она услышит и появится с копьём, с ярким светом в глазах, чтобы прогнать эту стаю. Но лес отвечал только эхом и стрёкотом насекомых. Ни вспышки божественного света, ни голоса, что всегда был увереннее и твёрже любого оружия. — Афина! — третий раз, уже почти с криком, в котором был страх, злость и растерянность мальчишки, оставшегося один на один с волками. Ответа не было. Только стук его собственных шагов, тяжёлое дыхание и всё ближе — треск веток за спиной. Афина не приходила. И с каждым шагом всё сильнее становилось понимание: жить он сможет только если сам найдёт способ вырваться, без чудес и без спасителей. Он вдруг понял, что ноги сами несут его быстрее. Каждый шаг был уже не бегством, а рывком, как у зверя, которого вот-вот настигнут. Лес впереди густел, и он резко свернул в сторону, заметив дерево с толстыми, низкими ветвями. Обувь соскользнула по стволу, кора ободрала ладони, но он, стиснув зубы, тянул себя вверх, пока наконец не утонул в плотной листве. Листья прятали его фигуру, а тёмно-зелёная тень под кронами делала невидимым для глаз с земли. Телемах нащупал за спиной стрелу, выдернул её, положил на тетиву. Лук согнулся, но пальцы, сжимавшие тетиву, предательски дрожали. Он чувствовал, как каждая капля пота скатывается по виску, как сердцебиение отзывается в руках и эта дрожь не давала линии прицела стать ровной. И тут — голос. Неспешный, тягучий, в котором угадывалась усмешка: — Телемах… — Антиной тянул его имя так, будто не звал, а приманивал. — Волчонок… Я же знаю, что ты здесь. Голоса становились ближе, их было несколько, но именно этот, ровный и холодный, резал сквозь шум листвы. Телемах сжал челюсти, не позволяя себе дышать громко. Пальцы дрожали ещё сильнее, но он не отпускал тетиву, потому что знал: если обнаружат, стрелять придётся без права на ошибку. — Телемах, — протянул Антиной снова, шаги его стали тише, будто он крался, как охотник. — Знаешь, твой отец… Я всегда был уверен, что ты смелее него. Он говорил ещё что-то — о пристани, о «долгах», о том, что кровь на палубе якобы была неизбежной. Но Телемах уже не слышал. Все слова утонули в стуке сердца и в мерном дыхании, которым он пытался успокоить дрожь в пальцах. Он прицелился. Листья чуть дрогнули от ветра, тетива натянулась до скрипа. Взгляд был прикован к груди Антиноя, к месту, где одно точное движение могло бы поставить конец этой охоте. Стрела сорвалась. Всё произошло слишком быстро: лёгкое смещение цели, миг колебания в собственных руках и наконечник лишь разодрал край тёмного плаща Антиноя, вырвав полоску ткани. Тот замер. Затем медленно повернул голову вверх, и их взгляды встретились. В глазах Антиноя больше не было ленивой усмешки — только чистая, хищная жажда крови. — Нашёл, — произнёс он твёрдо, так, что у принца похолодело внутри. Антиной сделал шаг ближе к стволу, и этот шаг был уже не поиском, а началом броска. — Зачем? — сорвалось у юноши, хрипло, почти без воздуха. — Зачем ты это делаешь? Но ответа он уже не ждал. Пальцы ослабили хватку на луке, и он, едва не соскользнув с ветки, спрыгнул вниз. Удар о землю отозвался в пятках и коленях, но он тут же рванулся вперёд, ломая кусты, перепрыгивая корни. Лес жил своим тревожным гулом: в ветвях что-то шуршало, где-то вдалеке каркнула ворона, и всё это смешивалось с тяжёлыми шагами погони. Виски пульсировали, каждый вздох обжигал горло. Он бежал, чувствуя, как за спиной сгущается тень, как пространство между ним и смертью сужается до нескольких шагов. И вдруг — острый, жгучий удар в плечо. Воздух вырвался из лёгких вместе с криком. Стрела, пронзившая плоть, дернулась, словно желая закрепиться глубже, и от боли перед глазами на миг всё побелело. Телемах споткнулся и рухнул на бок, земля под ним была влажной и пахла прелыми листьями. Он тяжело дышал, пытаясь собраться с силами, подняться на колени. Рука нащупала ствол дерева, он уже готовился сделать рывок… Но что-то стальное и безжалостное обхватило его лодыжку. Хватка была крепкой, сжимавшей кость до боли, и в следующий миг он почувствовал, как его тянут назад, скользя по сырой земле, ломая под собой ветки. Листья и земля липли к лицу, и сердце в груди забилось ещё сильнее, теперь уже от первобытного, леденящего ужаса. Тело перевернуло, и он оказался на спине, с беззащитно распахнутым взглядом в серое, глухое небо сквозь ветви. Он успел только упереться локтями о землю. И тут холодная, жесткая ладонь, пахнущая потом, сомкнулась на его лице. Пальцы впились в скулы так сильно, что казалось они вдавят кость внутрь. Ладонь прижала его губы к зубам и перекрыла дыхание, глуша любой крик. Воздух стал плотным, душным, и сердце в груди забилось так быстро, что казалось, оно вот-вот вырвется. Инстинкт заставил его тянуться к колчану — к стрелам, к оружию, к спасению. Но пальцы едва коснулись оперения, как связка рассыпалась, острые наконечники, блеснув, упали в листву. Он попытался схватить хоть одну, но в ту же секунду чья-то тяжёлая нога прижала его запястье к земле. Давление было таким, что в кисти вспыхнула резкая боль, а сам он не сдержал низкий, сдавленный стон. Страх захлестнул с головой — не тот, холодный и отдалённый, что был раньше, а плотный, липкий, настоящий, парализующий. Дышать стало труднее. Ладонь на лице не давала вдохнуть глубоко, а лёгкие уже горели от нехватки воздуха. Сквозь расплывшийся от боли и слёз взгляд он видел Антиноя. Тот присел у его ног, держа обе лодыжки так, будто они были лишь верёвками, а не живыми конечностями. Пальцы Антиноя врезались в плоть, лишая возможности дёрнуться. В его глазах уже не было ни хитрости, ни игры — только глухая, тягучая жажда крови. Телемах знал: если он сейчас не найдёт способ вырваться, следующего вдоха может уже не быть. Антиной, по-прежнему сжимая его лодыжки, чуть наклонил голову набок и, скользнув взглядом по его лицу, произнёс с ленивой, почти издевательской усмешкой: — Вот он, сын Одиссея. Не волчонок, а щенок… и даже скулить не умеет правильно. Телемах зажмурился, чувствуя, как в груди поднимается волна ярости вперемешку с отчаянием. Он дёрнул ногами, пытаясь хотя бы ослабить хватку, но пальцы Антиноя держали его так, будто из костей вытянули силу. Свободная рука, дрожащая, метнулась к руке того, кто прижимал его рот. Короткие ногти вонзились в плоть ладони, раздирая её, оставляя царапины. Взгляд Телемаха скользнул в сторону на второго, того, кто всем весом вжимал его запястье в сырую землю. Лицо было затенено, но хватка неумолимая, как железо. По всей видимости, их было трое. Где остальные? Думать об этом времени не было. Грудь сдавило всё сильнее, в голове зашумело от нехватки воздуха. Слёзы вновь выступали на глазах, смешиваясь с грязью на щеках. Он собрал остатки сил, резко вывернул губы из-под пальцев и, словно загнанный зверёк, вонзил зубы в чужие пальцы. Человек за его спиной зарычал от боли и отдёрнул руку. Принц мгновенно, судорожно вдохнул, хватая воздух ртом, будто он был водой посреди пустыни. И тут же, не давая себе ни секунды, рванул свободную руку к земле, нащупал одну из рассыпавшихся стрел. Холод наконечника упёрся в ладонь — и он, не целясь, вогнал её насквозь в бедро того, кто держал его запястье. Раздался глухой, сдавленный крик, хватка ослабла. Вторая рука наконец оказалась свободна, и в этот же миг холод коснулся горла. Телемах замер. Остриё лезвия упиралось прямо в кадык, едва царапая кожу. Над ним стоял Антиной. Улыбка на его лице была не широкой — нет, она была маленькой, кривой, и от этого только страшнее. Он смотрел прямо в глаза Телемаху, не мигая, как хищник, который уже решил, что жертва никуда не денется. Даже несмотря на то что его лодыжки оказались свободны, Телемах не смел двинуться ни на волос. Антиной наклонился чуть ближе, так что холод металла на горле Телемаха стал почти невыносимым. Его голос звучал тихо, но в каждом слове была вязкая, мерзкая уверенность. — Жаль, — начал мужчина, словно взвешивая каждую букву. — Твой папаша не имел возможности научить тебя всему, что могло бы спасти тебе жизнь. Ни как вырваться из хватки, ни как не дрожать, когда на тебя смотрят вот так. Он слегка прижал лезвие, и Телемах почувствовал, как по коже скользнула тонкая струйка тепла. Антиной улыбнулся чуть шире, глаза его блеснули. — Но знаешь, — продолжил он. — Мне даже нравится, что ты такой беспомощный. С тобой мы закончим быстро. А потом… — он сделал короткую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Потом мы зайдём к твоей мамочке. Развлечёмся, как полагается. Эти слова ударили в уши Телемаха сильнее, чем боль. Сердце его грохотало так, что казалось, его услышат все вокруг. Страх, злость и отвращение смешались в одно, жгучее, до дрожи в руках. Он уже открыл рот, чтобы выдавить хриплое: «Не смей трогать мою мать», но слова так и не успели сорваться. В тот же миг что-то тяжёлое и неотвратимое врезалось ему в скулу. Удар был таким сильным, что мир дёрнулся вбок, а он сам, потеряв опору, рухнул на землю, больно ударившись плечом и боком о корни. Во рту мгновенно появился горький, тягучий привкус металла — кровь. Боль в лице пульсировала в такт сердцу, глаза вновь заслезились. Над ним возник силуэт, чьи очертания казались расплывчатыми. Человек рухнул сверху и, не давая передышки, начал обрушивать кулаки на его лицо. Принц инстинктивно вскинул руки, пытаясь прикрыться, но каждая защита заканчивалась резким прорывом — костяшки кулаков пробивались сквозь слабое прикрытие, врезаясь то в щёку, то в висок, то в губы. Глухие удары отдавались в черепе тупой, вязкой болью. Воздух вырывался из лёгких с каждым толчком. — Я на тебе, щенок… живого места не оставлю! — прорычал тот, и Телемах понял по голосу — это был тот самый, кому он проткнул бедро стрелой. — Ты пожалеешь, что вообще родился! Каждый новый удар становился тяжелее. Мир вокруг колебался, краски расплывались, звук глох, превращаясь в гул. Глаза предательски закрывались — бессознание было уже совсем рядом, холодным краем прикасаясь к разуму. И вдруг, сквозь этот гул, он услышал голос Антиноя. Тот говорил не громко, но в его тоне не было ни капли сомнения: — Хватит. Кулаки остановились так резко, что тишина показалась оглушающей. Нападавший ещё дышал тяжело, срываясь на рваное рычание, но медленно отстранился, оставив Телемаха лежать на земле, с лицом, которое теперь пульсировало болью в каждом нерве. Он хватает ртом воздух, будто только что вынырнул из глубины, где его держали слишком долго. Лёгкие с трудом втягивали холодный воздух, горло сжималось, и каждый вдох сопровождался коротким, рваным стоном. Всё тело дрожало — от шока. Он видел размытые силуэты над собой, слышал только обрывки фраз, но сквозь этот гул вдруг прорезался голос Антиноя — отчётливый, хищно-спокойный. — …А может, мы ещё повеселимся с ним, — сказал он с тягучей усмешкой, делая ударение на каждом слове. — Но так, как он точно не забудет. Даже после смерти. Смысл дошёл до Телемаха не сразу, но когда дошёл — сердце ухнуло в бездну. Пальцы, до этого просто лежавшие на земле, начали судорожно сжиматься в грязь, а дыхание стало ещё тяжелее, будто кто-то прижал его горло. В груди поднялась волна яростного, животного ужаса, от которого хотелось кричать, но голос застревал где-то в груди, так и не вырываясь наружу. Всё вокруг казалось нереальным, как страшный сон, из которого он не мог проснуться. Принц попытался подняться, но голова будто была пригвождена к земле невидимой тяжестью. Каждый мускул шеи ныл, виски ломило, и при малейшей попытке поднять взгляд мир начинал раскачиваться, как палуба в бурю. Над ним, чуть в стороне, слышались голоса троих. Они не говорили тихо — наоборот, спорили, перебивая друг друга. — Да я сказал, я первым! — рявкнул один, глухо, с угрозой. — А с чего это ты? — огрызнулся другой. — Это он мне ногу проткнул, я своё заберу! — Хватит спорить, — протянул третий, голос которого Телемах узнал безошибочно. — Лучше подумайте, как сделать это так, чтобы убить в нём желание жить. Эти слова били по сознанию, как холодная вода, и Телемах почувствовал, как по телу прошла дрожь, но не от боли — от отвращения. В груди всё сжалось, желудок болезненно скрутило. Он, стиснув зубы, напряг руки, приподнялся на локтях, пытаясь хотя бы перевернуться на бок, и тут его вывернуло. Тело содрогнулось, и наружу вырвалась горькая, едкая смесь желудочного сока и крови, прямо на землю. Горло жгло, глаза заслезились, а каждый рваный вдох отдавался в груди резью. Телемах закашлялся так сильно, что лёгкие пронзила острая боль, будто внутри его царапали ржавыми лезвиями. Горечь рвоты и железный привкус крови жгли язык, дыхание рвалось короткими, сбивчивыми толчками. В этот момент он не чувствовал себя ни сыном Одиссея, ни наследником Итаки — только загнанным зверем, прижатым к земле, вокруг которого медленно сходились хищники. «Дальше… дальше…» Повторял он про себя, как заклинание, пытаясь удержаться в сознании и найти хоть какой-то выход. Мысли были спутанными, но в них ещё теплилась искра — бежать, пока не поздно, пока есть силы… Эта искра мгновенно погасла, когда из хаоса звуков прорезался новый — резкий захват. Чья-то крепкая, грубая рука вцепилась ему в предплечье, пальцы сжали так, что в кости будто вонзились гвозди. В следующий миг его дёрнули в сторону так сильно, что локоть едва не вывернуло. Принц, охваченный паникой, рванулся, изо всех сил пытаясь выдернуть руку, но хватка только усилилась. Он извивался, скреб ногтями по чужой коже, но понимал — тщетно. Сила противника была, как у железного капкана, и каждый рывок лишь делал боль острее. Телемах, когда его отпустили, задыхаясь от боли и безысходности, почти беззвучно прошептал: — Афина… Слово сорвалось с губ так тихо, что больше походило на стон. Но один из мужчин, стоявший ближе, всё же уловил этот звук, хотя и не расслышал смысла. — Что ты там бормочешь? — грубо рыкнул он и тут же сжал его волосы на макушке, задирая голову. От неожиданности принц дёрнулся, опираясь и вцепившись руками в траву под собой. Лицо нападавшего оказалось близко, и он долго, почти с любопытством, рассматривал разбитые губы, синяки и кровавые ссадины на лице своей жертвы. — За то, что ты мне ногу проткнул... — произнёс он тихо, но с такой злобой, что каждое слово резало слух. — Я тебе отплачу. В десять раз больнее. Неожиданно он резко ухватился за древко стрелы, торчавшей из плеча Телемаха, и выдрал её одним резким движением. Из груди юноши вырвался болезненный стон. Он прижимает ладонь к рваной ране, и почувствовал, как из-под пальцев хлынуло тёплое. Боль была такой, что в глазах потемнело, дыхание сбилось, и он на миг перестал чувствовать землю под собой. И где-то между этой адской болью и тяжёлым, рваным дыханием до него дошло — Афина его не слышит. Она не придёт. Не сейчас. Может, и никогда. Уголки губ дрогнули, и вырвался горький, отчаянный смешок. — Слышь, Антиной, — хмыкнул нападавший. — Кукушка у него поехала. Тот, стоявший чуть в стороне, усмехнулся, глядя сверху вниз на Телемаха. — Да ничего, — произнёс он, медленно подходя. — Мозги я тебе быстро вправлю. Мир вокруг Телемаха становился всё более размытым, будто кто-то натянул между ним и действительностью тонкую, мутную пелену. Лица этих хищников расплывались, звуки становились приглушёнными, и он уже не мог понять — кричат ли они или просто говорят. Голова кружилась так, что казалось: земля медленно, но неотвратимо уходит из-под него. Где-то внутри он понимал причину — из плеча всё ещё текла кровь, горячая, липкая, она пропитывала ткань, струйками скатывалась по боку. Каждое биение сердца отдавалось тупой пульсацией в ране, а с каждым новым толчком силы всё больше убывало. Он попытался пошевелиться, но в тот же миг почувствовал, как чьи-то руки обхватили его предплечья. Две — справа, две — слева. Пальцы сжимали крепко, без малейшего шанса вырваться, впиваясь в кожу, будто хотели оставить следы до костей. А затем за спиной ощутилось тепло. Тяжёлое, давящее, с едва уловимым запахом пота, вперемешку с чем-то острым, металлическим — запахом оружия. Чьё-то дыхание коснулось его шеи, и от этого по позвоночнику пробежала холодная дрожь, сильнее, чем от самой боли. Они замкнули круг. Внезапно резкий, жгучий удар обжёг щёку. Голова дёрнулась в сторону, и в ушах зазвенело, но вместе с болью пришла и пугающая ясность. Пелена перед глазами чуть рассеялась, и Телемах смог сфокусировать взгляд. Прямо перед ним, на корточках, присел Антиной. Его глаза светились опасным, холодным огнём, губы изогнулись в почти ленивой ухмылке. — Знаешь, принц, — протянул он тихо, почти ласково. — Я ведь могу сделать с тобой всё, что захочу. Могу… — Не надо… — перебил его Телемах, сам не веря, что эти слова сорвались с его губ. Голос дрогнул, почти сорвался на шёпот. — Пощади… прошу... Он ощущал, как эти слова разрывают изнутри его гордость, но сейчас в нём не осталось места ни для гордости, ни для упрямства. Остался только страх. По щекам вновь потекли слёзы — горячие, солёные, они обжигали свежие рассечённые раны, заставляя кожу пульсировать от боли. Он открыл рот, собираясь вновь что-то сказать, но слова так и не успели сорваться с губ — мужчина резко и грубо схватил его за подбородок, вдавив пальцы так сильно, что кости болезненно заныли. Голова принца дёрнулась назад, взгляд оказался вынужденным упереться прямо в глаза Антиноя. — Слушай сюда, щенок, — процедил тот, медленно, но отчётливо. — Во всём этом ты можешь винить только свою матушку. Ту самую, что как верная псина двадцать лет ждёт своего муженька. Всё ради того, кто, возможно, уже давно сгнил где-то в морской пучине. Его губы изогнулись в хищной усмешке, пальцы ещё сильнее вжались в подбородок Телемаха, не позволяя ни отвернуться, ни вырваться. — Ей словно плевать, что в Итаке нет короля. Плевать, что королевство гниёт изнутри. Она всё ждёт, всё надеется… А ты, бедный мальчишка, теперь расплачиваешься за её глупость. Телемах молчал, словно застряв между удушающей волной страха и тягучей, беспомощной яростью. Каждое дыхание давалось с трудом, грудь будто стянула тугая петля. Он наблюдал, как Антиной медленно, с какой-то демонстративной ленцой задирает подол его хитона, пальцы скользят по складкам мягкой ткани вверх. Сбоку раздался низкий, грязный смешок одного из тех, кто держал его руки. Смех этот был тягучим, мерзким, в нём чувствовалось предвкушение, которое только усиливало удушающий ужас. — Гляди, — прохрипел он другому. — Наш принц сейчас забудет, что значит быть гордым. Антиной склонился ближе, и руки его уже тянулись к перизоме — тонкой повязке, скрывающей наготу под хитоном. Взгляд его был голодным, губы чуть тронула ухмылка, словно он смаковал сам момент. И тогда что-то внутри Телемаха вспыхнуло. Даже с осознанием, что толпа сильнее, он собрал остатки сил и с резким движением ударил коленом мужчину подбородок. Удар был сильным, злым, рождённым из страха и отчаянного сопротивления. Глухой звук столкновения прорезал воздух, а Антиной коротко охнул. Руки, удерживавшие Телемаха, тут же сжались сильнее, впиваясь пальцами в предплечья так, что кости заныли. Он почувствовал, как за затылком обжигает горячий, неровный поток воздуха — кто-то из нападавших дышал ему в спину часто и яростно, словно с трудом сдерживая порыв вцепиться зубами. Внутри всё сжалось. Принц напрягся, готовясь к любому — к удару, к очередной пытке, к выкрику угрозы. Он ждал чего угодно… но точно не того, что услышал. Антиной выпрямился, провёл рукой по подбородку словно проверяя, не сломана ли челюсть, а затем вдруг расхохотался. Смех был странный — глухой, тянущийся, с безумными переливами, от которых по спине принца пробежал холодок. — Вот это да… — проговорил он, облизнув губы. — Всё ещё не сдаёшься? Очень хорошо, принц. Его пальцы, грубые и горячие, сжали бедро Телемаха так сильно, что под кожей словно вспыхнула боль. И, не разжимая хватки, он рывком дёрнул ткань вверх, а другой рукой одним движением сорвал перизому. — Но вот только шансов у тебя всё равно никаких, — тихо, почти мурлыча, произнёс Антиной. В тот же миг юноша резко дёрнул голову в сторону, зажмурившись и сжав зубы так сильно, что в челюсти что-то хрустнуло. Он не мог смотреть. Не хотел. Внутри всё сжалось в тугой, обжигающий комок отвращения, от которого тошнота вновь подкатила к горлу. Каждая клетка тела кричала, что это неправильно, грязно, чудовищно. Один из тех, кто сжимал его руки, наклонился так близко, что горячее дыхание обожгло ухо: — Смотри только вперёд, — прошептал он, и в его голосе было что-то хищное, липкое. Телемах уже хотел проигнорировать этот приказ, но вдруг холодная сталь коснулась кожи у шеи. Второй удерживающий прижал лезвие так близко, что любое неловкое движение могло закончиться смертью. Судорожный, рваный вдох вырвался из груди, и принц, с усилием проглотив ком в горле, всё же поднял взгляд. Антиной ждал. Его глаза скользили по лицу Телемаха с откровенной, отвратительной жадностью, и уголки губ дрогнули в мерзкой улыбке. — Вот так, — протянул он. — Держи на мне взгляд, маленький волчонок… Я хочу видеть, как ты сломаешься. Телемах почувствовал, как захват на его руках стал почти невыносимым — кожа под пальцами нападавших горела от силы сжатия. В затылок снова ударил горячий, тяжёлый выдох, и он понял, что те, кто держат его, почти не дышат от предвкушения. Вдруг Антиной подался вперёд, присев так близко, что между ними остался лишь сажень воздуха, и склонил голову, глядя прямо в глаза. — Теперь смотри только на меня, — тихо, тягуче сказал он, игнорируя уже произнесённый кем-то приказ. — Хочу видеть твой взгляд до самого конца. Телемах судорожно сглотнул, чувствуя, как кровь стучит в висках. Всё тело словно отказывалось слушаться. Антиной опёрся коленями о землю, приблизившись так, что принц понял — пространство для отступления исчезло. Чужие руки за спиной сжали его крепче, словно передавая невысказанный сигнал: «никуда не денешься». Холод, липкий и проникающий до костей, обвил его изнутри. Взгляд Антиноя оставался тем же — полным чуждой, хищной решимости. Всё, что происходило, и всё, что могло произойти дальше, было уже ясно без слов. Телемах вздрогнул, когда чужие руки схватили его под коленями и раскинули ноги по обе стороны от себя. Он чувствует, как дышать становится всё тяжелее, как кровь ударяет в голову. Антиной неожиданно хватает его за член, слишком крепко, слишком бесцеремонно. Давление было резким, болезненным — он невольно издал стон и дёрнулся, но захват на руках и ногах не дал сдвинуться. Всё его тело сжалось, словно пытаясь уйти внутрь себя. В ушах стучало, в горле поднялся сухой ком. Он почувствовал, как к горлу снова коснулось холодное лезвие, и страх стал почти физическим — плотным, удушающим. Антиной чуть склонился вперёд, наблюдая за его реакцией с тем самым взглядом, от которого мороз пробегал по коже. Лёгкая, едва уловимая усмешка тронула его губы. — Вот так, маленький волчонок, — произнёс он низко, почти шёпотом. — Будешь брыкаться — оторву голыми руками и скормлю тебе же. Телемах судорожно втянул воздух, чувствуя, что силы утекают, а мир вокруг теряет чёткие очертания. Боль и отвращение смешивались, превращаясь в тошнотворную волну, от которой хотелось закричать… но он лишь стиснул зубы, стараясь не издать ни звука.

***

— Антиной... молю... Сил кричать больше не было. Чужой вес нарастал, давление становилось всё ощутимее, грубые толчки учащались, не давая Телемаху ни вдохнуть, ни двинуться. Каждая мышца кричала, но удерживавшие его хватки были стальными. Он чувствовал, как жар чужого дыхания скользит по лицу, как пальцы вжимают его колени вниз, а внутри всё сжимается от осознания, что времени почти нет. Мысли метались в хаотичном вихре — бежать, кричать, звать Афину… но ни голос, ни тело не подчинялись. И всё же, где-то в глубине, из того же места, что и его ненависть, рождалась упёртая решимость: сделать хоть что-то. В тот момент, когда Антиной подался ещё ближе, Телемах рванулся — резко, всем телом, будто в последней отчаянной попытке сбросить с себя оковы. Боль вспыхнула в раненом плече, но он не остановился, дёргая ногами и свободными частями рук, словно тонущий, который готов утопить врага вместе с собой. Рывок сработал — кто-то из удерживавших его дернулся, хватка на мгновение ослабла, и в груди Телемаха вспыхнула искра надежды. Он рванул сильнее, чувствуя, как тяжесть на его ногах чуть сдвинулась… Но вдруг — резкий, обжигающий укол в шею. Лезвие скользнуло по коже, оставив тонкую, горячую полосу, от которой по телу побежала дрожь. Боль была такой острой, что он замер, будто в него вонзился холодный крюк. — Ещё раз дёрнешься — и я перережу тебе горло, — прошипел кто-то почти в самое ухо. Голос был низким и злобным, слова тянулись, словно змеиный шип. Кровь под подбородком начала медленно стекать вниз, смешиваясь с потом. Сердце Телемаха забилось так громко, что он почти не слышал остального. Он окончательно понял, что не переживёт этот день. Антиной видел, как принц застыл, как его глаза дрогнули от страха, и на губах появилась кривая усмешка. Он медленно выпрямился, вытирая ладони о ткань своего хитона, и шагнул ближе — так близко, что Телемах мог различить запах вина и пряного масла в его дыхании. — Вот так… — произнёс он тихо, почти ласково, но в этом шёпоте сквозила сталь. — Хороший мальчик. Слушайся, и, может, твоя смерть будет быстрой. Он склонился ещё ниже, опираясь ладонью о землю рядом с плечом Телемаха, и продолжил, уже громче, так, чтобы слышали все: — А ведь я мог бы просто пустить стрелу в твою спину на пристани. Но нет. Я хочу, чтобы ты понял, как бесполезны твои силы. Чтобы ты успел осознать, что тебя ждёт — и ничего не смог сделать. Пальцы Антиноя сжали его подбородок, заставляя поднять взгляд. В этих глазах не было жалости — только холодная жажда подавить и унизить. Телемах хотел отвернуться, но острие у шеи напомнило, что любое движение может стать последним. Внутри всё кричало, но тело предательски подчинялось. — Отпустите его, — и сразу после этих слов, с недовольными вздохами, мужчины отпустили его руки и с твёрдым шагами отошли. Телемах шатается на месте, не ощущая опоры за спиной. Руки, усыпанные красными пятнами, почти не ощущаются частью тела. Не успевает он прийти в себя, как Антиной резко вдавливает его голову в землю, навалившись сверху. От резкого соприкосновения рана на плече вспыхивает адской болью. Принц, не в силах сдерживаться, болезненно стонет, хватаясь за рану. В момент он ощущает, как в его губы твёрдо впиваются чужие. Телемах чувствовал, как внутри что-то ломается. Сопротивление ускользало, словно песок сквозь пальцы, и на его место приходила истерика. Грудь сжимало так, что становилось трудно втянуть воздух, а слёзы, горячие и солёные, обжигали кожу на щеках, растекаясь по свежим ссадинам. Мир вокруг казался тусклым и искажённым, звуки глухими, будто он оказался под водой. Но одно он ощущал ясно — наглое, мерзкое вторжение в его личное пространство. Антиной приблизился слишком близко, так близко, что дыхание стало чужим, тягостным присутствием, прорывающимся в него, не оставляя ни малейшего выбора, ни капли свободы. Телемах чувствует, как темп снизу учащается. Отвращение поднималось из глубины живота, смешиваясь с унижением и паническим страхом. Дрожащие пальцы ухватились за широкие плечи насильника, стараясь оттолкнуть, но хватка на его теле оставалась непреклонной. Воздух исчезал, словно его вытягивали из лёгких силой. Телемах судорожно рванулся, но хватка только усилилась. Горло сдавило, и к горечи слёз добавился панический жар, захлестнувший каждую мысль. Он пытался вдохнуть, но лёгкие наполнял только обжигающий страх. Всё вокруг расплывалось, звуки становились глухими, как будто он нырнул в чёрную глубину, где нет ни света, ни спасения. Лицо Антиноя оставалось перед глазами — искажённое, тяжёлое, будто вырезанное из камня с одной лишь эмоцией: властью. Слёзы катились без остановки, жгли свежие ссадины, капали на землю. С каждым мгновением становилось всё труднее удержаться в сознании. Мир качался, и в этот хаос вплеталось одно-единственное желание — чтобы всё это прекратилось.

***

Мир расплывался в сером тумане. Звуки спорили между собой — тяжёлое дыхание, глухие голоса, какой-то нервный смешок. Телемах уже почти не чувствовал собственное тело, будто оно принадлежало кому-то другому. Лёгкие жгло, каждая секунда казалась вечностью. Внезапно тяжесть, навалившаяся на него, чуть отступила. Сквозь мутный звон в ушах он услышал раздражённый голос — резкий, приказной. Хватка мужчины на бёдрах ощутимо ослабла. Кто-то из нападавших, видимо, посчитал, что пора изменить план, или настала его очередь. Телемах судорожно вдохнул — воздух ворвался в грудь так больно, что в глазах потемнело. Он закашлялся, и вместе с кашлем из горла вырвался низкий, хриплый стон. Слёзы смешались с потом, а сердце билось так быстро, что казалось оно вот-вот вырвется наружу. — Нет. Я ещё не закончил. Слова прозвучали, как приговор. Он снова придвинулся ближе, и Телемах ощутил навалившуюся на него тяжесть. Тело принца отозвалось холодом и тошнотой, каждая мышца сжалась в паническом отказе. Но руки, удерживающие его, не дрогнули. Воздух вокруг стал вязким, как туман перед бурей. Телемах зажмурился, чувствуя, как сердце бьётся в горле, а разум судорожно ищет выход, которого нет. Телемах, чувствуя, как тяжесть Антиноя давит на грудь, с трудом поднял руки. Каждое движение отзывалось в раненом плече вспышкой огня. Пальцы скользнули к шее врага и попытались сжаться, но хватка была жалкой — слабая, неровная. Одна рука и вовсе почти не слушалась, словно её вовсе не существовало. Антиной замер лишь на миг, ощутив это движение, а затем медленно склонился ниже. Его губы исказила ухмылка. — Вот оно что, волчонок ещё дерётся, — прошептал он с ядовитым наслаждением. Юноша пытался надавить, но пальцы соскальзывали, силы уходили, будто сквозь пальцы просачивался песок. Мир то и дело темнел, дыхание сбивалось, в ушах звучал только гул крови. А глаза Антиноя смотрели прямо в него — жадно, зло, будто сама смерть решила насладиться его беспомощностью. Юноша ощущал, как каждый толчок становится тяжелее и больнее предыдущего, но не издавал ни звука. Сквозь рябь затуманенного сознания вдруг проступила резкая деталь — рядом с его головой, так близко, что можно было коснуться, лежал кинжал. Лезвие, обагрённое свежей, ещё не успевшей потемнеть кровью, оставляло алый след на полу. Мысль о том, что этим клинком, вероятно, совсем недавно давили ему к горлу, пронзила слабым холодом, но страх не успел полностью оформиться. Дрожащая, предательски слабая рука, потянулась к оружию, как к последней возможности удержаться в реальности. Пальцы едва коснулись холодного металла, скользнули, не имея сил сомкнуться. Сознание плыло, ускользало, и каждое мгновение превращалось в борьбу между отчаянным желанием удержаться и неизбежным погружением в темноту. Холодное лезвие в его пальцах дрожит, но Телемах не в силах его поднять. Он моргает и в то же мгновение перед ним уже чужая рука. Дрожащая ладонь бессильно уступает — нож почти без сопротивления оказывается в чужой руке. Антиноя усмешка режет сильнее, чем само лезвие. — Ну что, — тихо, с ленивым наслаждением. — Хотя бы теперь у тебя будет шанс. Сделать хоть что-то, показать, что ты вообще способен на движение. И, словно играясь, он возвращает оружие обратно, вкладывая холодный металл в ослабевшие пальцы, будто дарует подарок, но с оттенком издёвки. Лезвие ложится в ладонь, как насмешка над беспомощностью. Телемах поднял взгляд на лезвие. Металл был холоден, тяжёл и совершенно чужд — как вся его сила, вся надежда, что ещё оставалась. Он попытался сжать рукоять, но пальцы дрожали, будто песок просыпался сквозь них. Вторая рука, та, что была ранена раньше, лежала безжизненно, словно её больше не существовало — мышцы отказали. Каждая рана отзывалась отдельной болью. Ссадины на лице жгли от слёз и пота, рубцы на щеках и подбородке стягивали кожу при каждом вдохе. Шея болела от давления, оставленного лезвием, плечо пульсировало огнём, когда он пытался хоть немного подняться, а ноги все ещё ныли от ударов и падений на землю. Кровь под собой оставляла липкий след, смешиваясь с потом и землёй. Каждое движение, каждый вдох — мучительная комбинация боли и усталости. Мир, казалось, сузился до этих ощущений: боль, бессилие и холодное, безжалостное лезвие в руках. Антиной опустил взгляд прямо на принца, его губы изогнулись в холодной, почти наслаждающейся усмешке. Его голос был тихим, но каждый звук резал сознание Телемаха, словно сталь: — Вот ты и сломлен, маленький волчонок. Он сделал паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе, дав почувствовать всю безысходность. В глазах Антиноя не было жалости — только холодная уверенность, что сила уже на его стороне, а сопротивление окончательно сломано. Телемах тяжело дышал, чувствуя, как каждая мысль о борьбе тает, оставляя лишь боль и страх. В его голове всплыли обрывки воспоминаний. Мягкий свет его детства, запах ладоней матери, тёплое прикосновение её рук. Он видел, как она рассказывала о отце, о его отважных путешествиях, о том, каким он был смелым и честным. В этих рассказах даже самые страшные бури казались преодолимыми, а мир — безопасным местом. Он вспомнил её смех, лёгкий и чистый, который звучал как музыка в тишине их дома. Воспоминания о тихих вечерах, когда она нежно поправляла волосы, читала сказки, рассказывала истории о том, как важно быть смелым и никогда не терять надежды. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с болью, но вместе с ними пробивалась и слабая искорка силы — воспоминания о матери давали чувство, что он всё ещё может держаться, что где-то внутри него есть что-то, что невозможно сломать. Но каждый вдох давался тяжело, и реальность снова возвращалась с давлением, холодом и безжалостным взглядом Антиноя, напоминая, что у него не осталось ничего, кроме воспоминаний. Телемах, тяжело дыша, перевёл безжизненный взгляд на мужчину. Слова давались ему с огромным усилием, каждый вдох был мучительным: — Делай с моим телом что хочешь… — выдохнул он, голос с трудом прорезал горло. — Но… не смей трогать маму... Слёзы жгли щеки, раны на лице пульсировали, тело дрожало от усталости и боли. В каждом слове чувствовалась смесь ярости и отчаяния, слабость и сила переплетались вместе, создавая тяжёлую атмосферу полного бессилия, но непоколебимого внутреннего морального стержня. Антиной, усмехнувшись, склонился ближе, наслаждаясь каждым моментом: — О, волчонок, — сказал он тихо, с ядовитым наслаждением. — Ты сломлен, но всё ещё дерзишь. Интересно, на сколько хватит твоей смелости. Его глаза блестели холодной уверенностью, будто он уже предвидел, как принц продолжает корчиться между страхом и ненавистью, но всё равно не сможет нарушить их правила. Юноша, несмотря на слабость и боль, вдруг собрал остатки воли. Его взгляд стал острым и решительным, и на лице появилась усмешка. Он понял, что даже в такой безвыходной ситуации есть способ показать свою силу духа. С последним рывком он сумел перехватить кинжал, вгоняя его в собственную шею, ровно в кадык. Сердце бешено стучало, дыхание затруднилось, из уст доносились только болезненные хрипы, но в этот момент Телемах показал, что даже сломленный волчонок способен на решительный поступок. Он замер. Тело перестало слушаться, ладонь соскользнула с рукоятки кинжала на землю, дыхание становилось прерывистым, а взгляд стекленел. Под его шеей что-то растекалось, оставляя тёмный след, и даже в этом хаосе он ощущал, как жизнь постепенно ускользает. Антиной же остолбенел, на его лице впервые появилась настоящая растерянность. Он замер, не зная, как реагировать, словно перед ним оказался не сломленный волчонок, а сама неизбежность, которую невозможно сдержать. Усмешка сорвалась с губ, заменённая растущим шоком и тихим, напряжённым молчанием. Привыкший к контролю и давлению, мужчина ощутил на мгновение странное — смесь шока и уважения к решимости, которая осталась до самого конца. Подчинённые замерли, даже самые жестокие не могли скрыть изумления — сила, которой проявил волчонок, была не в теле, а в духе, который даже смерть не смогла полностью сломить. Антиной откинулся назад, усмехаясь. Он медленно поднялся на ноги, поправляя на себе одежду, и надвинулся над неподвижным телом Телемаха. Его взгляд был холоден и безжалостен. Словно проверяя преданность своих подчинённых, он демонстративно вынул кинжал из шеи юноши, удерживая его в руках, и устремил взгляд на них. — Разберитесь с этим, — произнёс он низким, властным голосом. — Разрубите его тело на кусочки и бросьте в океан. Все следы замять. Остальные уже должны было закончить с кораблём. Подчинённые мгновенно ощутили угрозу, напряжение вокруг сгущалось, а Антиной, с лёгкой усмешкой, добавил: — А я… отправлюсь навестить королеву.