𝓝𝓸𝓫𝓸𝓭𝔂 𝓱𝓪𝓼 𝓰𝓾𝓷.

Рагата никогда не отличалась яркостью, дерзостью или другими, полезными в современном обществе штуками. Хитрость тоже не ее конёк. В пять лет впервые украла и спрятала пару конфет с кухни, зная, что братья действуют как термиты, оставляя за собой лишь пустые тарелки. Авантюра удалась, но мать нашла фантики, и маленькой Мэри сильно влетело. В общем-то, к восемнадцати годам только пятки сверкали, ведь уже в шестнадцать начался активный поиск работы, а к концу семнадцати найдены варианты съема и собраны скромные накопления. Рыжая Мэри Витте, с неаккуратными пучками или косами за спиной, особой популярностью не пользовалась, ведь редко находила человека, который готов был терпеть то количество вины и робкости, которое лилось из нее ручьем, если только она случайно наступала кому-нибудь на ногу, пока бежала по коридорам, в надежде донести бумаги и оставить печати в срок. Работала за четверых, пока остальные задумчиво стучали ручками, пряча коробки с игральными картами от начальника. И все победы ее пахли поражением, ведь мать обозначила, что дочери у нее теперь нет, а братья быстро смирились с тем, что семья стала чуть меньше. "Нет дочери" это ярко сказано. Дочь была. Была, когда до мамы доходил очередной слух, что дочь оштрафовали на работе, что у дочери подняли аренду, что у дочери не хватает денег на квартиру за следующий месяц и не на что жить. В такие моменты она звонила и долго, упорно (так, чтобы точно укусить, да побольнее) рассказывала, как прекрасно все у ее братьев, какие хорошие из них фермеры, и как славно процветает семейный бизнес. Мэри в него не входила, и не очень-то хотела, но пока никто не видел ревела в три ручья. Плакать она очень не любила, но это на людях. А дома ее ждал только рыжий кот, такой же, как она сама. Голодное божье отродье терлось о ногу взвывшей хозяйки, и появлялись силы подняться, чтобы хоть кто-то в этой квартире остался доволен. Дома пахло сыростью, сигаретами, которые курил в вытяжку сосед сверху (сама Рагата никогда не курила, хоть в особо отчаянные моменты и пыталась, но выходил только припадочный кашель), дома стоял запах сырости из подъезда, сгоревшей турки с кофе, стирального порошка и теплых свитеров на батарее, брошенных надежд на поступление в нужный университет. Двенадцать лет, средь которых не было ни года, когда появлялись деньги хотя бы на то, чтобы начать откладывать. Зарплата улетала, а дома оставалось холодно и голодно, сколько бы ни жарила батарея, и сколько бы ни загорались в кастрюле макароны. Готовить она умела, но хватало задуматься, и вот кот орёт истошно за спиной, а перед лицом пляшут искры, опаляющие брови. Очень смешно потом было коллегам рассматривать красноватое и чуть облысевшее лицо Мэри, зато ей было не до смеха. Зато дома было тепло и всегда пахло заваркой, если турку так и не суждено было отмыть, и кот орал истошно, так, что первые три часа не было времени думать. Тепло и очень холодно. Чудеса. А чудеса ее только пугали, они ей были совсем не нужны. Потом одного брата свалила онкология, второй не выдержал работать за двоих, и уехал в неизвестном направлении, забрав с собой все их детские фантазии о будущем и фантики от конфет, смятые и пыльные, как древние фотоальбомы на их чердаке. И лишь он ее понимал. Тот, кто скрывался под аватаром открытой книги в соцсетях, тот, кто желал скорее выздоравливать и советовал к прочтению романы так, будто никогда не работал, тот, кто ел ее время как леденцы, разворачивая крохотные горошины обёртка за обёрткой. И лишь он ее любил. А она знала, что вовсе не та безупречная Мэри, которую он любит. Ей бы очень хотелось ей стать. Доброй, ласковой, всепрощающей и тихой. Будь она такой, она бы, наверное, светилась. В один момент, по клику дрожащего пальца стёрлась переписка длиной в бессонные ночи и прятки от начальства на работе, начавшиеся только из-за того, что он снова, проснувшись к обеду, обнаружил, что вчера оставил книгу на свету, и страницы стали бледнее, как "старые черные лебеди, за жизнь обросшие сединой" и хоть птицы не седеют, романтик все равно ещё час описывал серебряные перья в темном волокне крыльев. А она слушала, и в какой-то момент совсем оглохла. Больше никого не искала, поняла, что любить совсем не умеет и не хочет, а только создаёт ложные надежды. Чувствовала себя очень виноватой от того, что совсем не скучала, даже плакала от вины, но тоски по нему так и не почувствовала, хоть и говорила себе, что она есть. И снова погрузилась в рутину, где опять её ждали печати, спрятанные карты и звонки от матери, на этот раз напоминающие о долге перед родительницей едва ли не каждый час. Выработалось умение высчитывать время, чтобы получилось списать сброшенный звонок на коллегу, который отключил его, пока она ходила к принтеру, или случайное касание кнопки "сбросить вызов" из кармана брюк. Оправдание всегда находилось, а верила ли мама-другое дело Усталость копилась в позвоночнике и затекала в мозг через нервы, от чего в один день, забежав в туалет, Рагата отключилась возле раковины, оставляя на полу разблокированный телефон, заполненный не распечатанными файлами В цирке стерильно чистые полы и невозможно рассечь лоб даже о самый острый угол. Ну, по крайней мере, до неё это было не возможно. После падения в туалете наступило грандиозное падение на цирковой пол, от которого рагата потянула шею, отбила лицо и едва не сломала спину, в которой ломать было нечего, ведь позвоночника у нее теперь нет. А первое, что проступило сквозь звон в ушах-оглушительно громкий хохот. Было очень стыдно, пока не прояснился нелепый силуэт смеющегося. С тех самых пор, Рагата научилась не рассказывать, чего ты боишься, ведь потом по твоей комнате могут разгуливать армии сороконожек, а также быстро поняла, что без словесной перепалки (в идеале-драки, но до этого редко доходило) ее никто не отпустит. Бесит? Да. Обидно? Да. Груст но? Да не очень...