радиоактивный след в криоконите

Осаму читает от скуки газету, которую оставили какие-то годы назад пылиться среди полок. Пишут про Кекертак-Аваннарлек, что с гренландского — «самый северный остров». Люди умеют омрачать север, поэтому считывать эти буквы уставшими глазами — то же, что мучительно медленно вести хамелеоновский лёд по коже, подплавливая его о свою кровь. Но холод и ледяной океан — это симпатично. Симпатично с тем, что самые северные острова — иногда просто насыпь на айсберге. Вокруг — одобряющая тишину заброшенная лаборатория, в которой больше ни души уже лет как десять. Под Осаму — табуретка с сероватым налётом из иссохшего дерева, с колёсиками. В углу стоит относительно новая пластиковая, но Осаму предпочитает ей по обыкновению деревянную и уродливую. Бесконечные термо-, вольт-, амперметры; из интересных — спектрофотометры: один из аспирантов учил его дефинировать термины по этимологии, и это, вообще, хорошая идея, стабилизирующая мир. Но физики не знают латыни и греческого уже несколько веков, а ведь spectrum — видимое, φωτός — свет, μέτρηση — измерять… Мерная посуда и колбы; прощающийся с жизнью одноканальный осциллограф; муфельная печь — человек наконец может ощутить, будто обуздал терморегуляцию Вселенной; и разные-разные детекторы для каждого из методов — сцинтилляционные в том числе, — которые, кажется, уже не поддаются распознаванию. И вытяжной шкаф в самой глубине лаборатории. Разумеется, все особо опасные и интересные реактивы растаскали по университету. Преимущественно подогнало это событие то, что Осаму начал этим пользоваться. Если интересно, как именно — ему было любопытно вмешать порошок алюминия в серную кислоту и нагреть. Сейчас он понимает, что это глупо. Можно было попробовать что куда интересней, пока была возможность, и добавить туда, например, марганцовки. Когда лаборатория перестала быть нужна, сюда свалили всякое старьё, поэтому всё естественнонаучное — в кучу. Ещё: под жёлтыми газетами здесь иногда скрипит радио, разумеется, заглохшее. Это место, где безопасно. А на той полке — присохший осадок от разлитого раствора. Почти металлический грузовой контейнер. Домашний уют разлит по каждой склянке; слоем пыли лежит на древних, как научруки этого института, учебниках и журналах; дует из деревянного, заклеенного скотчем, окна. Осаму же отлынивает от того, чтобы дописать эссе по литературе. Нужно отослать преподу до вечера. Фейнман своими «шутками» подал хорошую идею для таких случаев — плавно, осторожно и искусно уводить тему в немного более желаемое, чем культура периода Мэйдзи. Не нужно иметь что-то против, просто иногда выходит так, что на глаза в конспекте по теме попадается 1908 год, а Осаму вспоминает Масатаку Огаву, который ошибочно «открывает» ниппоний, 43-й химический элемент. Вообще, он здесь уже какое-то продолжительное время. В смысле, вообще. Можно сказать, вместо лего — были мензурки и графики. Мори, из-за которого Осаму оказался тут, говорил, что когда-то он возомнил себя профессионалом дозиметров, поэтому собрал абсолютно все существующие на территории института. Исследовательского. Если точнее: естественно-научных исследований радиохимии. Когда он засыпает здесь, за столом, вмазавшись щекой в бумагу с формулами, иногда ему снится, как на полу, не выше уровня лужи на асфальте, разливается океан из реактивов. Даже ощущение, с которым ноги тонут в химии, помнится отчётливо. Иногда, в дневной дрёме, когда по стенам бьют исследовательские механические волны, в ушах сонтезически раздаются живые звуки высвобождения тепловой энергии. Иногда в центре по ночам, где-то за стенами, раздаётся железный акватический гул, будто вырвавшийся из нутра океана, либо замедленный скрип гигантских шестерёнок (лап механического кузнеца). Выходить в соседние корпуса по ночам запрещено, поэтому Осаму просто научился под это засыпать, пока в воображении под эти звуки съезжали каменные лавины. Первое время, когда Осаму здесь был, оно, это место, уменьшило его в размере. Дело ли в квантовой физике, не в ней — в силу своего еле-еле переступившего двузначное значение возраста не понял. Дух стен, люди с другой планеты (науки), другой язык; мимика лица, рук, широких халатов. Абсолютно новые людские странности, которые в какой-то мере в нём отзывались краткими электрическими импульсами, не активнее тех, что берутся с намагниченных свитеров. Ещё поцарапавшая память странность: Мори имел привычку говорить с самим собой шёпотом. Объяснять свои действия, бормотать планы, считать — это редкие случаи, когда удавалось слышать, что именно он там шипел полкам. Обычно это было неразборчиво, как редкие разряды воздуха, но невнятным шёпотом. Осаму это не умел понимать довольно продолжительное время. Его вовлечённость в человеческие нормы в тот момент испытывала колебания, смутные и мятежные, на микроуровне излучая «это странно, прекрати». Его система — на наноскопии, роботизированными руками собрана под копирку чего-то известного и неэнергозатратного, мало похожая на исправно рабочую, собранная на китайском заводе. Арктическая тишина, реагенты, кинетика приборов и незаконченные расчёты. Не чаще раза в месяц с ним происходит такая вещь, как очные экзамены. А потом: пересечения взглядами со смутно знакомыми силуэтами, первое попавшееся место, мятая жилетка; «удачи», «я тоже почти не спал!», «и тебе»; шутки про отчисление с теми, с кем он для удобства поддерживал общение по переписке — и спустя время рядом с ним идеально пусто. Смеются вокруг будто из прошлой жизни — толпа радиоактивных людей со стронцием в костях. Он привыкает к шуму и вглядывается в толпу, сканирует и, наконец, находит. Ближе к доске, к нему спиной, рыжая макушка молчаливо виснет над конспектом, спина — прямая, рядом — его друг, гогочет с соседом. Интересно, Чуя в курсе, что зияет дырой в математическом пространстве? Просто он исконно выглядит так, будто изменяет логику всего, в чём присутствует. Спустя время Осаму дописывает ответ к последней задаче, и проходит минут десять, как он: её перечитывает; прикидывает, как составитель дошёл до этой формулировки задачи; смотрит на часы. В какой-то момент взгляд цепляет рыжее неприглядное цунами, поднимающееся над своим обречённым местом, автоматически закидывающее сумку на плечо, беспощадно движущееся к преподавателю. Интересно, всё решил? Осаму в абсолютном неведении касаемо его успехов в учёбе — на семинарах и практиках сам не появляется, а на экзаменах Чуя выживает без единого дополнительного вопроса, иногда шипя своему соседу в ответ. Это конец его скудного перечня сведений, если отметать странное количество водянистых ощущений, не собирающихся атомами в массу, которую было бы возможно словесно истолковать. В этом семестре у них сменился преподаватель, ведущий лабораторные работы, и он требует их очного посещения даже таких, как Дазай. Точнее, так и должно быть для заочников, просто прошлый давал ему существенные поблажки, и Осаму здоровски долго пользовался удалёнными альтернативами. Так что: первая лабораторная в его исполнении за последние несколько лет, аудитория «915b». Немногословная инструкция о работе и затерянный на следующий час преподаватель. Перед ними — родной счётчик Гейгера, бумага для счётной характеристики, блок питания, и все цифры, придуманные человечеством, — в их распоряжении. Их группа должна состоять из пяти человек, но двоих — след простыл, третий особо неотзывчиво листает телефон, Осаму в моменте живёт ощущением присутствия Чуи на соседнем стуле, не пытаясь заглянуть ему в глаза. — И у вас всегда так? — спрашивает он так, будто между ними нормально — так обмениваться звуками, пока оба с опущенными глазами скребут по бумаге «7. схема установки (перечень схем, которые составляют…». — Всегда, — отзывается Чуя, не переспрашивая, о чём он именно. Осаму это нравится. «8. результаты прямых измерений и их обработки (таблицы, прим…». — Ну, давай покончим с этим. — Осаму замечает, что тот обгоняет его на несколько символов. Начинает елозить ручкой быстрее. «9. расчет результатов косвенных измерений (таблицы, примеры…». Чуя это замечает. «Цель работы: измерить, как ослабевает интенсивность β-излучения при прохождении через различные материалы (алюминий, пластик, свинец и т.д.) с помощью счетчика Гейгера, и определить для этих материалов линейный коэффициент ослабления». — Слушай, думаю, за то время, пока мы здесь копаемся в задачках по поверхностной физике, до Земли дошёл свет с Солнца, — привычно забавляет пространство Осаму тоном, за которым обычно исправно следует редкий вежливый смех. — А давно поглощение бета-излучения — поверхностная физика? — Чуя, оказывается, в условиях университета всегда говорит низко и негромко. — Да и у Солнца больше энергии с термоядерного синтеза, чем у меня утром с завтрака. — Давно, уже полтора века как. Взаимодействие заряженных частиц с веществом и их потери энергии — привет Резерфорду. — Не выёбывайся сильно, если понял парочку слов из названий научных докладов. — Докладов? — Ну, на конференции. — Непоколебимый взгляд, расчёты. — Откуда ты знаешь? — Подозревающее, останавливающее ход планеты недоумение. — Эта конференция в вашем институте была во всех каналах, — отвечает, не отрываясь. — Это понятно. Просто откуда ты знаешь, что я там работаю? — Старается выдерживать тон безучастия, чтобы не нападать вопросительной интонацией. Осаму чувствует, как его подстрелили взглядом сбоку. — Я не знал, что ты уже работаешь, но то, что ты там болтаешься ещё с последнего года на очном, знает вся группа. — Чуя подмечает переломленные брови на чужом лице. — Не помню, от кого узнал, но я неделю слушал перешёптывания о каком-то гении, который улетел на север работать на устроителе, и я расспросил всё. — Вся группа? — Недоверчиво. — А что удивительного-то? Очевидно, это всем интересно. Мы там даже с экскурсией не были, а ты там ошиваешься, когда захочешь. «Очевидно». Что-что, а чтобы информация о судьбе кого-то из одногруппников среди того коллектива, который он знал, имела свойство быть всеобще интересной — не очевидно. Старые мысли отмерзают, их конденсат холодит затылок. Казалось, что Осаму был профессионалом по человеческому поведению. Именно профессионалом, а не «экстравертом» — тот, кто умел вглядываться в глаза чуть глубже, это видел. Он как бы обрастал связями по естественной инерции и не закрывал рта на общих занятиях, после них — никто его не видел. Будто всегда выполнял миссию — и снова, понятно, если уметь вглядываться в глаза чуть глубже. Но — вот напасть — у Осаму исправно на всех мероприятиях, которые подразумевают громкую музыку, болит голова. Первые наплывы терпеть и протанцевать можно, следующие — как двигаться после укуса австралийской тайпан и чувствовать парализовывание каждой клетки тела постепенно. Переносицу зажимает, левую часть окружности брови — и окончательно. Поэтому они пересекались на внеучебных мероприятиях какое-то количество раз, но посещения их Дазая постепенно пошло на нет. Чуя в скором времени перестал на них ходить тоже. Естественно, Чуя замечал, как его взгляд сменяется на фиксированный и изучающий, когда он отпустит какой-нибудь подкол. Конечно, Чуя замечал, с каким анализирующим паттерном он скользит по преподавателю, когда тот не смотрит в зал, и как «неосознанно» крутит в руках ручку, периодически опуская глаза, чтобы, видимо, убедиться, что она всё ещё ровно между пальцами. Вообще, Чуя узнал достаточно, пока Осаму ещё был на очном. Например, его в каком-то странном смысле тронул взрослый шрам на руке — застиланная неестественными волнами кожа отчаянно тянулась на округлой косточке у основания кисти; безжизненная, грубая, слегка кровавая. Почти свежий. Тут откуда-то сзади доносится голос преподавателя, который объявляет, что работа закончена и им всем пора выметаться, и Осаму чувствует, как его лицо беспокоит неестественная улыбка. — Если хочешь — покажу. Чуя вдруг смотрит на него не прямо, но из-под рыжей редкой чёлки. Всё понимает, прокручивает слова в голове несколько раз и уже придумывает, что ответить, но переспрашивает. Сверкает глазами. — Что? Осаму понимает и даёт ему слово, что он серьёзно. Чуя не любит оставаться в дураках, но подкошен любопытством к единственному, что его привлекает из вещей на земном шаре. — Где ошиваюсь.