радиоактивный след в криоконите

Осаму попросил не судить строго его навыки гида, но не то чтобы Чую волновали энтузиазм и правильные паузы в его словах — он поглощал дорогую информацию. Чуя задерживается у одной из вывесок с историей создания института, потом с биографией одного из основателей, слышит отголоском название очередной лаборатории. — В общем, вот здесь воздух выкачан до сверхвысокого вакуума, чтобы изучать поверхности материалов. С атомной точностью. Слышишь? — Мы можем туда зайти? — Чуя кивает на полуоткрытую дверь, где видит некую вещь, которую он бы охарактеризовал как космический аппарат. — Что? — Они почти перекрикиваются с разных концов пространства, потому что будничные стены гудят. — Туда? Нет, ты и так без пропуска, не наглей. — Если что — влетит-то не мне, — говорит еле слышно. — Чего-чего? Ха, тут, в лабе лазерной обработки, кстати, года два назад с интенсивностью излучения переборщили и чё-то взорвалось — горелым сахаром смердило, вроде, неделю. А от Чуи сейчас воняет восхищённостью. — Тут с рентгеновскими аппаратами маются. Там чаще всего я отсиживаюсь, помогаю с настройкой микроскопа, — продолжает, будто рассказывая, что сегодня ел на завтрак. — Ты ещё и с оборудованием работаешь? — Ну, да? На правах названного младшего лаборанта иногда посижу, пообрабатываю данные, с которыми больше никто долго маяться не хочет. — То есть, тебе ещё и на эксперименты дорога открыта. Блять, вау, — рассуждает Чуя, всё ещё активно вглядываясь в детали вокруг. Осаму изнемождённо вздыхает — обычное состояние, ничего не значащее; проявляется, когда ему приходится говорить. Пока они проходят мучительно долгие метры из-за постоянных остановок, Осаму узнаёт, что Чуя тот ещё задрот. Точнее, он из тех психов, кто шатался по всяким естественнонаучным олимпиадам со средней школы и читал школьные учебники. Впечатляет и трогает их воля к жизни, лишь слегка притуплённо временем резонирует. После того как они проходятся по основным лабораториям института, Осаму механическими движениями идёт вглубь, в один из тонких коридоров, в которые не просачивается жёлтый свет. Молча, слыша несмелые шаги за спиной — он не удивится, если в какой-то момент они насовсем затихнут, и не оборачивается ни разу. Останавливается так же механически, встаёт к одной изогнутой по краям двери спиной. Встречается взглядом с Чуей, и происходит самый молчаливый, но бесконечно понятный зрительный контакт — Чуя не доверяет, Осаму тоже; Осаму рискует попробовать, оглянув его с ног до головы, и Чуя глазами соглашается. Дверь в железный контейнер открывается.

] [

Чуя помнил, как Дазай расписывал задачи на экзамене за буквальные несколько минут, а потом сидел, амплитудно покачивая ногой, обводя цифры и буквы более правдоподобными формами, потому что один раз его отправили на постыдную пересдачу из-за «нечитаемого решения». — Учитывая то, что я вечно хотел описать как можно понятнее свои доводы в решении и это, у меня, типа, был тяжёлый нравственный выбор. — Осаму смеётся вдогонку своим словам, дышит клубами пара от чая в руках. Чуя не любит чай с мелиссой, да и чай в принципе, но Осаму пытается убедить, что чай с лесом — это вкусно. Если вода со вкусом травы и земли — это лес на вкус, то, стало быть, он прав. В языке тела Чуи не наблюдаются никакие нервозные признаки — возможно, в принципе; но Осаму в любом случае читает это так, что того в данный момент всё происходящее устраивает. — Да, проблема. Не пробовал походить на уроки правописания? — Как выяснилось, язык Чуи — это колкости. По совпадению, Осаму на уроки подколоведения ходил, так что ему в этом флёре сосуществовать удобнее, чем рыбе в воде. — Неа. Научи. — На горшок не научить тебя ходить? В семь вечера стены института ещё грохочут чужими голосами, преимущественно механическими. От запаха естественной науки легко почувствовать себя чужим, но в этой лаборатории на хвосте всего здания он смешивается с запахом бензина от близлежащей автодороги, он отрезвляет. Чуя не спрашивает, почему Осаму так внезапно ушёл на заочное. Когда увидел, как чётко тот встраивается углами плеч в отверстие для недостающего пазла в этой заброшенной лаборатории, стало ясно, что он здесь, вроде как, дома. Осаму отрывисто, сходя на беззвучие, тихонько насвистывает какую-то выдержанную мелодию. — А ты знаешь, откуда берётся дефект масс? — Без какого-либо тона. Чуя смотрит с недоверием. Он не любит участвовать в играх с неизвестными правилами. — Это доп. программа? — Какая-какая? Чуя чувствует себя глупо, вкрапливая свои ответы в его с невозмутимым голосом, но повторяет. — Необязательная. Не знаю, — сдаётся сразу, чтобы резко и без неожиданностей, словесно поднимает руки. — Пф, программа научпопа и переводного экзамена по профильной математике. Ладно, что это знаешь же? Возможно, Осаму за это время отучился эмпатичному и аккуратному отношению к чужим словам, но и Чуя в этом отношении не слишком нежный. — Ты за кого меня держишь? — То есть знаешь, но не интересовался, чё это вообще за херь? — Осаму ещё немного в том подростковом бунте, где хочется много и выразительно материться со сверстниками. Он крыл выразительными, сидя дома за параграфами с курса ядерной физики; крыл выразительно главы про использование ядерных технологий; неслышно матерился себе под нос, когда его вызывали решить задачку к доске. — Ну и чё это за херь. — Чуя тоже. Вопросительный тон еле распознаётся, да и слова сжёвываются. Спрашивает неохотно, но выбора нет: гуглить слова Осаму — это как-то слишком болезненно для гордости. — Только предупреждаю: начинай с момента после посвящения в «е равно эм цэ квадрат», иначе я начну гнить. Как твой розмарин на подоконнике. — Ну, короче. Тут лучше разложенную формулу видеть, но смотри. Масса атомного ядра равна его энергии покоя, а она в свою очередь состоит из суммарной энергии покоя нуклонов плюс их механической энергии. Ядро — устойчивый объект, так? — Стабильный, да. Бор всё за тебя сказал. — И выходит, — Осаму его уже хорошо знакомо игнорирует, — потенциальная энергия такого взаимодействия будет отрицательная, и она же будет больше по модулю положительной кинетической, иначе, чуднáя штука, но нуклоны разлетелись бы в разные стороны. То есть, суммарная механическая… — Тоже отрицательная. — Осаму не пропускает своё «да», и «следовательно…», а замолкает, и на его удивление Чуя эту тишину не принимает. — То есть, общая энергия покоя ядра, тоже определяющая массу, будет меньше энергии покоя нуклонов. Вот и перевес. Выходит, дело в этом. — Да, ну, почти. Сама эта величина — это энергия связи, а дефект масс — энергия связи на квадрат скорости света. — Делённая. — Ну да. — Ненавижу, когда это не договаривают, будто в любой формуле мира это очевидно. — А, ну, если честно, мне показалось, я сказал, что делённая, — Осаму договаривает, съезжая щекой по ладони, — так-то меня тоже это бесит. И вот, тишина. Осаму подсознательно не хочется давать тому время задумываться, зачем он здесь, но в чужом скучании в моменте находит только отстранённость и усталость — Чуя о чём-то думает, и Осаму не может дёрнуть ни за какие проводки, чтобы этот его мыслительный мотор заглох. Через какое-то абсолютно несуществующее для Осаму время Чуя заявляет, толкаясь на деревянной табуретке с колёсиками к сумке, оставленной в углу, что ему нужно идти, и Осаму соглашается в ночи показать, где находится ближайшая автобусная остановка. Идти не так далеко, так что диалог ограничивается «сюда, налево» и «да раз в десять минут точно ходят, не ссы». Осаму подошёл чуть поодаль сидящего на скамейке Чуи, облокотившись на пузырчатые слои краски стенки остановки. Вокруг — темень, и, как оказалось, вечный рыжий огонь в волосах всё же тухнет, где-то после семи вечера. Думает, что хочет прикоснуться к его волосам. Пару раз приземлить раскрытую ладонь в рыжее мёртвое море, вытянуть пальцами по паутине тепло. Думает, что так сковывает его руки, как замок. Признаёт себе, что это «странно». — Когда я заразился этими «нормально» и «странно», не знаешь? — Осаму склонен продолжать непонятные словесные игры. Чуя хмыкает, стреляет в него вялым боковым зрением. Чуется, что он привыкший к странным вопросам. Осаму это снова нравится. — Просто твои копии. Копируешь то, что видел. Мы все так делаем. — Слова клеятся неестественным образом после почти двадцатиминутного молчания, получается как-то не по-человечески, сонтезированно. — Приходи завтра, вечером. — Просто говорит, почти перебивая; не оставляя паузы между чужими словами и ещё не обработав услышанное. То, что всё «нормальное» создано копировальной машиной — не новость. Его «нормальность» спроектирована на общих сведениях, примечаниях, сковывающей неосведомлённости. Неловко существовать, когда тебе недосказали, как. Гордиться своей ловкой манипуляцией всей этой конструкцией — человеческим телом — и управлять ей уже почти дистанционно, подталкивая какие-то там рычажки носком, не смотря, только изредка подтягивать бегунок громкости, чтобы не тратить силы на «что ещё раз?». А потом «чудом» сбиваться самолётом в скалах Анд, внезапно упускать из рук руль, заглючить в механических движениях на секунду и холодиться пóтом до смерти. Это всё когда проявляется новое «нормально». Непринятие, отвержение органов, реакции глаз. Спроектированное собственным мозгом «нормально» живёт только в своих четырёх стенах, а если их нет — не приобретает способность существовать вовсе. Свет автобуса расфокусировался волной в тумане; Осаму последний раз думает, что применяет это «нормально» как попало. Но в чём можно этот подход обвинять, если люди «как попало» иногда живут? Кожа ладони касается рыжих волос одну миллисекунду, макушка из-под неё ускользает, и следующие десять полных он бессознательно гладит влажный воздух. Он наблюдает, как Чуя доходит до входа в полупустой автобус, как заходит — только слышит спиной. Осаму понимает, что за всё это время даже ни разу не взглянул вверх на звёзды.

] [

Чуя спрашивает: — Откуда у тебя этот шрам? А у Осаму шрам от экспериментов. Он перекатывает на языке варианты «лучевой ожог из-за случайного воздействия радиоактивного материала» и «собака в детстве покусала». К своему удивлению придумывает, что пока ему незачем врать, и пробует, на время отсоединяя работающий на подсознании фильтр, рассказать всё, как есть. Всё начинается недельным молчанием, скрытым повреждением, смертью клеток — изменением кожи. Позже — громкое заявление о себе образованием корки из омертвевших тканей. После опадения струпьев — обесцвеченная эритема неправильной формы. Они, аспиранты, с которыми Осаму затесался в лаборатории, тогда экспериментировали с бета-излучателями. Небольшие, но довольно активные образцы. Всегда есть вероятность уронить защитный экран и поднять источник левой рукой. Поднимает повреждённую кость. Осаму знает, что от излучения могут быть и гангреново чёрные пальцы, и сгнивающие от апоптоза клетки. Облучён тот, кто пренебрежительно и иноземно носит халат на плечах, не продевая руки в рукава. Чую дестабилизирует мысль о том, что что-то было в этом для Дазая чересчур органичного — медленные проявления увечий с затишьями и рецидивами, деформациями кожи; отторжение собственных тканей. Осаму замечает отсутствующее выражение в глазах напротив — зрительный контакт для них редкость — и говорит спустя время: — Успокойся, внутренние ожоги страшнее. А Чуя молчит — потому что при воздействии бета-излучения умирает только поверхностный слой дермы. Ничего не говорит, потому что при более тяжёлых повреждениях обнажаются кровоточащие, болезненные эрозии и язвы. Не находится в ответе, потому что фосфор-32, стронций-90 и иттрий-90 повреждают более глубокие слои дермы и ведут к хроническому радиационному дерматиту, а тридцать процентов лучевых язв склонны к малигнизации. Осаму озадачен, ждёт уколов с вопросительными тонами. В какой-то момент тишина вбивает в такую прострацию, где слышит «можно дотронуться?»; возвращаясь на устойчивую орбиту эллипса, слова расшифровываются как: — Беккерель ебучий, мог бы хотя бы попытаться прогнать, что это случайность, и попробовать показаться немного адекватным. — Выбери своего бойца: наслаждаться адекватностью собеседника или его рассказами про то, что часы с радиевыми циферблатами, которые штамповали в начале двадцатого века, до сих пор радиоактивные. — Да я уже выбрал. — Спустя короткое время молчания. — Вот именно. Становится неловко от того, что этот факт, оказывается, так легко мог всплыть наружу. Иногда эта лаборатория ощущалась всезнающей с ними двумя, будто они здесь могли обсудить, какие из звёзд умрут в этом месяце, куда приведёт их определённая волновая функция, куда слетать со спектрофотометром, чтобы уловить свет от сверхновой нейтронной — и всё это тщательно запоминали в себе только стены. Спустя время Чуя всё равно толкает пол по юго-востоку и оказывается ближе. Заранее тянет руку, чтобы невербально предупредить, потом замедляется, когда одним указательным, наклонив голову, поддевает чёрный рукав. Осаму чувствует, что игра внутри ещё не закончилась, и устремляется оттянуть его сам. Венозная сеть более ясного — безжизненного — мрамора, забывшие свою родную пигментацию рубцы. Осаму с открытыми руками — что-то противоестественно беззащитное. И этот человек со сморщенным полиэтиленовым пакетом вместо руки и кисти посягает на человеческое доверие. — И, что? Чуя поднимает на него глаза, и оказывается, что он выглядит вблизи как-то по-особенному мешковато, с приподнятыми плечами, тонко, с проницательным карим. — Такое себе. — Чуя не определился в терминах. Осаму скатывает, поджав губы, взгляд на чужое предплечье. Вынужденно изучает воротник, пока Чуя не инициирует медленное отдаление, когда воздух уже резко теплеет из-за дыхания. — А ты… — Не, ни единого вопроса сейчас, только посмей.

] [

Началась зима, в которую Чуя пробирался к нему, во всеми людьми из этого института забытую лабораторию, и круглыми сутками писал свою курсовую, потому что там было бесконечно тихо, если не скрип полок и монотонное радио из рта Осаму — самый удобный звук для того, чтобы легко замаскировать в настройках мозга под белый шум. Осаму с его пишущейся курсовой он никогда не видел. Чуя отвечает на его бессознательный поток в предночи (который Осаму, расслабившись из-за иллюзии безучастности слушающего, выдал будто бы бесконтрольно) редко, но понятливо и необычно легко. — Вау. — Что? — Чуя в качестве вопросительного зрительного контакта поднимает голову, которую окунает в записи, когда пишет. Он занимал подлокотник дивана в качестве стола; Осаму, облокотившись, сидел к нему спиной на полу. Он по инерции хотел как всегда проглотить удивление, но Осаму слушает понимающий тон и не может отказаться от того, попробовать говорить то, что никогда не говорил. Сказать, пока окно распахнуто и его слова перебивает громовой ветер. В конце концов, пусть, если что, от него откажется мир — он переживёт. — Я обычно не объясняю свои чувства другим, чтоб ты знал. — Попробуй на этот раз. Что-то щёлкает. Осаму понимает, что не знает, за какую сторону этой плотины бесформенного «чувства» зацепиться, где скинуть якорь. Ему нужна инструкция. — Не могу привыкнуть к тому, как ты меня понимаешь. Ты не думаешь именно как я, но почему-то умеешь разбираться в этом. Каждый раз, общаясь с тобой, возникает чувство, что в моих мозгах копаются. И у меня срабатывает авария. — А авария — со звуком смеха, — угадывает Чуя. И Осаму где-то в этом моменте цепенеет, потому что взгляд перед ним не с разливающимся в непонимании осуждением, а с осмыслением. Эмпатия, которая яркая и предсказуемая. У Чуи не ровная душа, и из неё и прорастает неравнодушие. К тому, что Осаму произносит своим ртом. Он говорит — человек смотрит и ловит, понимает, отзывается как-нибудь неразборчиво, затем продолжает его мысль, и Осаму до крайностей согласен. Иногда до крайности не, но когда правила головоломки усложняются, становится ещё интересней. В какой-то момент Чуя, откровенно входя в дух взаимного подкалывания, интересуется, что Осаму думает об объятиях. Осаму предельно откровенно отвечает, что не знает. Чуя решает играть в его плоскости, поэтому отвечает, что он тоже. Осаму замечает, что волосы Чуи, лоснящиеся на щеках, — ржавый лес. Замечает, что Чуя весь целиком — безопасное излучение, которое локально термически поражает — обжигает — грудную клетку; от которого мутирует только сердце. В какой-то другой день он полуоткрытыми глазами замечает в лаборатории спящего Чую, шатается и падает рядом. Просыпаются тем же вечером, переплетаясь шеями. Буквально — местность взрывается спорами, кто кого пытался придушить. Осаму безумно потирает шею, а Чуя в поту смахивает с себя тень от чужой руки на груди. Хотя, казалось бы, чего себе врать, если очевидно, что они здесь, потому что оба поверили друг другу по внешности? По лукавому чутью и наобум. Безответственно, не обезопасив себя общими фактами друг о друге, «как попало». Осаму и голоса его толком не слышал до того, как они сели за один лабораторный стол. Знал его по тому, как он бесшумно добирается до своего места, когда опаздывает; рыжему присутствию; зелёной топорщащейся куртке в волдырях и чёрному капюшону на голове. Когда Чуя очередной раз идет в лабораторию, как будто ищет не только место, но и человека. Идёт по январю, в который все промерзают до дрожи, до 39,9.