радиоактивный след в криоконите

После этого Чуя пропадает, вполне макроскопически, достаточно полностью и всесторонне. А у Осаму внутри что-то иссякает, когда он узнаёт, что Чуя не появлялся в вузе уже полторы недели. В какой-то момент впереди остаётся только чистая весна. Он с откровенно мрачным видом дерёт глаза о едкий свет ноутбука в лаборатории без света. Период, когда шрам на кости стабильно свежий. Он поневоле фиксируется на информации о родном городе Чуи: короткие статьи, «продолжительность чтения — 7 минут». Обращает внимание на предметы, которые могли иметь для него значение. Пока это проходит, свет преодолевает расстояние от Земли до границ облака Оорта, а он просто проживает какое-то количество месяцев под Солнцем, преодолевая апатичный трип. Интересно: скучать, но с молчаливым и редким сердцебиением — нормально? Осаму засыпает в пустой лабе, в холоде, в котором замерзают пауки и гибнут из-за промерзания тканей. Осаму ищет осмысленность в крайностях. Что, экспериментировать с болью больше не прокатит? Теперь боль будет гноиться в мыслях? В какой-то момент пришлось утрамбовывать кулаком все возникающие новые «эмоции» по этому поводу, потому что шагать по земле, когда по черепу волной прокатывается утяжелённое чувство отчуждения — вне возможного и против правил. Он думает, что всё благополучно подошло к концу, потому что отчаянная влюблённость в чужие проникновенность и понимание долго не живёт. Он засыпает в холодной лаборатории из раза в раз, забывая, что такое видеть во снах парады планет, вспоминает, что такое видеть во снах ничего, и даже без пледа. Парад планет — только свой, на полу, из стопок книг и чего-то шаровидного без названия. Ну, глобус-то есть. Пожелтённый временем и опозоренный неактуальностью. Осаму, чтобы читать, надевает очки — Земля в иллюминаторе видна. А потом задумывается, что было бы правильно уехать на какую-нибудь стажировку в обсерваторию. Задумывается, что правильнее всего — в горы, где пауки не умрут от промерзания тканей, а потерпят незамедлительное кислородное голодание и гипотермию с кристаллизованной гемолимфой и водой в клетках внутри. Частично так и происходит. Осаму досрочно защищает диплом, получает хлипкое приглашение на нескольконедельную иностранную стажировку, но ему всё равно. Со стучащим по ступеням крепким рыжевато-коричневым чемоданом спускается к площадке перед аэропортом, ходит между чем-то похожим на парк и, не задумываясь, глубоко верит в свою удачу и теорию вероятностей странных совпадений. Он же, в конце концов, ненастоящий. И он действительно его видит: всё ещё с красным светом, отчуждённостью, чёрным капюшоном. — И что ты делал всё это время? — спрашивает Осаму, заставший Чую за одним из ноутбуков на скамейках. — Умоляю, не говори, что программировал. — Ага, эйчаром устроился, — отзывается Чуя, мыча последние слоги в стакане с чёрным кофе. Поднимает на него взгляд, такой, с которым провожают самолёты Япония–Южная Корея. В пропасть, которая в тот момент между ними, сыпятся с её вершин мелкие камни — естественно, это слышно обоим. Но где-то всё равно скребётся чувство, что северный — к южному. — Что, настолько грустная работёнка, что даже не скажешь? Осаму в лёгких при наборе воздуха для слов колется, потому что в этой ситуации всё ещё виновато плавают варианты того, как он мог помочь. Потому что Чуя — был где-то и в проблеме, Осаму — был вне проблемы и в благополучном порядке. Чуя с приподнятыми бровями опускает взгляд опять на клавиатуру — думает попытаться выключить мир. — Ладно, понял. — Продолжает Осаму. — Скажи честно, ты хотя бы в порядке? — Забей, — Чуя переосмысляет сказанное и решает сказать что-то на выдохе. — В конце концов, может, я всё так и планировал, откуда тебе знать? — Не, врёшь. Насколько было больно отрываться от науки ему, Чуе? На каких анестезиях чувств уходил из вуза? Тяжело представить. — Как скажешь. Там посадка не твоя, случаем, заканчивается? — Кивает в сторону, не глядя. — Моя. — Иди. — М? — Не слышит половины из-за прострации, в которой может невооружённым глазом наблюдать за тем, как движется прямолинейный свет. — Чего не идёшь? — Честно — по инерции сюда припёрся. Не знаю, надо ли оно мне. У Чуи проскакивает саркастический смешок. — С чего вдруг? — Думаешь, мне охуенно хочется лететь на шесть недель в Сингапур с пересадкой в Шанхае? — Почему нет. Хотя да, согласен, нет ничего безудержно веселее офиса. — Скучающе, наклоняясь обратно к ноутбуку. — Поехали со мной. — Без раздумий. — У меня нет денег. — Тоже. — У меня есть второй билет. — Я не хочу лишнюю дозу радиации. — Игнорируя чужую внеземную самонадеянность. — Сам знаешь, что смешно. Максимум три лишних микрозиверта в час — ничто. — Никогда не знаешь, какой зиверт вгрызётся в твои клетки и сделает их раковыми. — Ага, но есть вероятности. И у меня всё ещё два билета. — А у меня — шестидневная работа. — Справимся. — Да ты что? — Хочу тебя поцеловать. Наконец, взгляд «да когда ты уже улетишь» слезает плёнкой. Оказывается, под ней был тот же истомлённый проникновенный скепсис, по которому, как оказалось, легко скучать. — А я хочу к папе. — Судя по тому, что ты рассказывал — не хочешь. — Думал, мы перечисляем вещи, которые в ностальгическом прошлом. Осаму преодолевает приличное расстояние, через которое они перекидывались словами, и опускается рядом на лавку. — Что? — Чуя оживляется, будто от неожиданности, что картинка вдруг предстаёт в детализированном hd. — Попробовал поносить в кармане стеклянную трубочку с хлоридом бария? Хочешь мне передать? — Не, я без новых лучевых ожогов, хватало душевных истязаний своей покинутостью. Чуя почти закатывает глаза, но мир растекается старо-забытыми красками, и всё, стало быть, навсегда остаётся здесь. День не заканчивается до тех пор, пока все источники света не умрут на небе и не родятся заново — они люди свободные, поэтому могут себе позволить провести ночь воскресенья на понедельник где-то вне нормальной реальности. Что-то идёт под откос — и Чуя узнаёт всё о Осаму; нечто взрывается — и Осаму узнаёт всё, о Чуе в том числе. Собственная опустошённость от высказанности оседает внутри, как криоконит. Шум шагов об асфальт — физика мира точно в какой-то момент поменялась. Остаётся здесь: на посадке в Сингапур, с двумя истёкшими билетами, взмокшими футболками, сухим воздухом на губах, ударной волной.