Все незажившие раны

Ян Птачек бредёт по потемневшим коридорам Сухдольской крепости, и с каждым шагом его ноги словно наливаются свинцом, будто неведомая сила тянет его к земле. Он должен был чувствовать удовлетворение, им удалось заполучить пушку Перст Божий и взять в плен фон Бергова, того проклятого вражьего пса, что без колебаний выдал Индржиха Иштвану Тоту, который после... пытал его в сырых, затхлых подвалах замка Троски. ПЫТАЛ. Мысль о том, что Индро пришлось вынести, вонзается Яну под кожу, как ржавый гвоздь. Фон Бергов шляхтич. А это значит лишь одно, ему грозит не казнь, а только плен. И потому, стискивая от ярости кулаки, Ян был вынужден согласиться на его заключение. Хотя в глубине души, а это бывало с ним крайне редко, он был на стороне Шмуэля, который бы всё решил сразу и по-простому. Меч, мол, всё бы уладил. Ян медленно опускается на лавку рядом со сторожкой. Дерево тихо скрипит под его весом, и вновь воцарается тишина, нарушаемая лишь отдалённым эхом шагов и потрескиванием факелов на стенах. Вокруг никого. Никого, кто бы нынче увидел его таким — сломленным, измученным. Со вздохом он закрывает лицо руками и давит на веки, будто надеясь тем самым избавиться от воспоминаний, что терзают его все эти дни. Он вновь и вновь прокручивает это в голове. И каждый раз нутро сводит той тошнотвортной тревогой, что была, пожалуй хуже даже воспоминаний о собственной казни. Этот кошмар преследует его как тень, хоть он сам того даже не пережил. Покуда Индржиха истязали, он сам в ту пору, скованный, трясся в телеге по дороге в Малешов. Но всё одно казалось, будто именно те дни и стали самыми страшными в его жизни. Он верил, что Индро никого не выдал под пытками. Ни словечка не вымолвил. Это Богута, страшась за своих, раскрыл Иштвану Тоту, где скрывается Ян Лихтенштейн. И потому всё обернулось куда горше. А Индро смолчал. Терпел боль, тупые удары молота по костям, жар раскалённых клещей, острое лезвие ножа разрезающее кожу. А Яна не было рядом. Чтобы вырвать его из рук палачей, разрубить цепи и увести в безопасное место, где можно залечить каждую рану. Так же как Индро был подле, когда спасал его. Это должен быть он. Ян жаждал быть тем, кто выручит. Героем в глазах своего друга. Он столько раз воображал это, так ясно, что само видение резало сердце, словно клинок. Глаза Индро, сперва распахнутые в изумлении, когда бы Ян явился в пыточную замка Троски. А потом улыбка. То особенное сияние во взгляде, когда он бы выкрикнул его имя. - Ян, я знал, что ты придёшь! И он, Ян, был бы рядом. Он бы и вправду пришёл. Разрубил бы цепи, обнял крепко, прижал к себе, и на сей раз уже Индро прижался бы к нему, к Яну, в поисках утешения, защиты, спасения от боли, страха и отчаяния. Так, как это когда-то сделал он сам. Ян помнил тот миг слишком ясно. Как он сам тогда, дрожащий в отчаянии, прижимался к Индро, когда его, наконец, сняли с проклятой петли. Как их заперли в тесной, затхлой каморке, покуда ждали, когда фон Бергов придёт в себя. Как он вцепился в Индро, будто боялся вновь провалиться в пустоту. Вцепился в его рубаху и уткнулся лицом в его шею, как испуганный, сопливый мальчишка. Яна трясло. Он не мог вдохнуть. Сердце билось так яростно, будто рвалось из груди. А Индро был рядом. Неуклюжий, но надёжный. Держал его. Поглаживал по вспотевшим волосам, шептал в ухо, что всё уже позади. Что теперь он в безопасности. Что он снова с ним. И Индро было всё равно, что Ян грязный, что пряди немытых волос липли к вспотевшей коже, что от него несло, потому что там, на виселице, он обмочился от страха. А потом тот поцелуй. Едва заметный, лёгкий, как дыхание, касание губ Индро к его холодному лбу. Маленький жест. Почти ничто. Но то врезалось в память Яна глубже всего. Глубже, чем он когда-либо себе позволял признать. Тишину его тяжёлых дум нарушил шум со двора. Сначала едва слышный гул, а потом раздражённый женский голос, что резко вырвал его из воспоминаний. Ян тяжело вздохнул и медленно распрямился. Тело затекло от долгого сидения, но любопытство взяло верх над усталостью. Он спустился с верхних стен замка и облокотился о деревянное перило. Старая, почерневшая древесина тихо скрипнула под его тяжестью. Внизу он увидел троих, Индро, Шмуэля и Катерину. Катерина размахивала руками, её голос становился всё резче, а Шмуэль, привалившись к колодцу, усмехался. Яну не было видно его лица, но по смеху он понял, тот явно получал удовольствие от происходящего. Индро, вечно рассудительный, что-то спокойно втолковывал Катерине, но было ясно, что его слова не достигают цели. Катерина скрестила руки на груди, уставилась на него исподлобья, а потом вдруг резко схватила за руку. Индро только рот раскрыл от удивления, но прежде чем изрёк хоть слово, женщина уже тащила его к кухне. Ян встретился взглядом с Шмуэлем, всё ещё смеющимся вслед удаляющейся паре, и, неторопливо спустившись по лестнице, остановился рядом. - Что тут стряслось? - спросил он спокойно, с ленцой в голосе. Шмуэль медленно повернулся. На его лице на миг мелькнуло странное выражение. Отвращение? Неприязнь? Презрение? Всё это длилось лишь мгновение, но Ян заметил. Не то чтобы Ян особенно радовался обществу Шмуэля. Впрочем, он и не сильно старался понять, отчего они друг другу не по нутру. А ведь Шмуэль для Индро почти как брат. И Индро наверняка бы хотел, чтобы они поладили. Может, стоило хотя бы попытаться. - Сухой Чёрт на кухне надрался и к девкам лезет, - произнес Шмуэль с усмешкой в голосе. - Вот Индро и пошёл таки спасать честь дам, пока Катерина кого-нибудь не прирезала. Ян тяжело вздохнул и облокотился о деревянный столб под навесом. Индро. Рыцарь в золотых доспехах. Снова спасает беспомощных дев от пьяниц, разбойников и драконов. Всегда готов поступать правильно. А Катерина... Она это видит. Ян не мог не замечать, как порой она на него смотрит. За ужином именно она первая подмечает, что у Индро пуст кубок. И тут же подливает ему вина. До Жижки ей и дела нет. До Яна и подавно. А уж о Кубенке и речи не идет. Впрочем, у того кубок всегда пуст. Катерина редко улыбается. Но стоит Индро пошутить, пусть даже глупо, неуклюже, она непременно засмеётся. Ян никогда не жаловался на внимание женщин. Даже здесь, в Сухдоле, кухарки да банщицы стреляли глазами, хихикали, стоило ему пройти мимо. Только вот они видят лишь внешность. Молодого знатного шляхтича, что умеет блистать на пирах. А Катерина, она в Индро разглядела совсем иное. Ей по сердцу то, что в его душе. И не одной ей. Даже дочка Рутхарда краснеет каждый раз, стоит Индро пройти мимо. Она тоже поняла, какой он человек честный, верный, добрый. Не потому, что он сделал ради неё и отца, а потому кем он был. А Ян? Заглядывал ли кто‑нибудь когда‑нибудь в его душу? Ну, коли и заглядывал, то увиденного хватило с лихвой. Ян не помнил ни одного, кому был бы дорог. По-настоящему. Кроме одного человека. - Ты чего такой? - голос Шмуэля вывел его из невеселых дум. Ян едва заметно вздрогнул. Чёрт. Сколько он тут простоял, пялясь на стену? Он распрямился и махнул рукой, будто отгонял назойливую муху. - Пустяки. Но Шмуэль так просто не отступил. Он какое‑то время пристально вглядывался в его лицо, а потом повёл плечами и направился к кухне. Ян последовал за ним. Внутри пока было пусто. Воздух тянул жареным мясом и дымом от факелов. Скоро набьётся народ, Жижка и вся их свора, но пока миг тишины. Ян опустился на лавку, скинул капюшон и скрестил руки на груди. Шмуэль развалился напротив, закинув ногу на ногу, и между ними легло странное молчание. Не неловкое. Но и не дружеское. - Значит...ты теперь вроде как брат Индро, - наконец нарушил тишину Ян. Муль усмехнулся — зло, будто заранее знал, что разговор потешит. - Наполовину, - спокойно ответил он. - Его отчим таки был моим родным отцом. Так что, вельможный пан, не изволь тревожиться. Он наклонился ближе, словно собирался выдать тайну, и добавил тихо, вкрадчиво: - Крови у нас общей нет. В его голосе было что‑то… странное. Не насмешка. Презрение. Ян стиснул зубы. Почему это прозвучало как намёк? И с чего, чёрт возьми, это его задевало? - Ну и славно, - холодно бросил он. - Повезло Индро. Он криво усмехнулся, но чувствовал, как напряжение оседает в плечах, будто тяжёлый плащ. Прекрасное начало сближения. Шмуэль продолжал глядеть на него с тем же ленивым весельем. С таким видом, будто нашёл себе новую забаву на вечер. - Не расчесывай себе нервы, - протянул он медленно. - Я на твою привилегию таскать Индро за собой, как ручного пса, не посягаю. Ян хмуро уставился на него исподлобья. Что опять мелет этот иудей? - До него рано или поздно дойдет, - продолжил Муль. Внутри у Яна всё сжалось. Он медленно выпрямился, чувствуя, как в груди закипает ярость — горячая, жгучая. Нет, этот еврей не мог сказать такое всерьёз. - Что ты, зараза, такое несешь?! – рявкнул Ян резче, чем хотел. Муль усмехнулся. В его глазах – ледяное спокойствие. Именно этого он и добивался. - Так в том же все и дело, гой? - голос его сделался твёрдым, насмешка исчезла, осталась лишь колючая язвительность, холодная и острая, как сталь. - Боишься, что теперь Индро станет заботиться не только о твоей благородной шкуре? Что у него, кроме отца, объявился таки ещё один живой родич? Его взгляд вонзился в Яна, словно клинок. Один только вид шляхтича, это самодовольное, надменное, холеное лицо вызывало в Муле отвращение. Но пуще всего злило его то, как Птачек обходился с Индро. Сколько раз он слыхал от него презрительное «ты всего лишь деревенщина», «простолюдин», «холоп». А Индро? Будто и не слышит. А может, слышит, да давно попривык. Ни слова в ответ. И всё равно заботился, чтоб у Птачека было всё и еда, и покой. А этот надменный паныч и пальцем бы не шевельнул, чтобы самому до котла дойти. Муль чувствовал, как в нём закипает злость. Индро не раз спасал Птачеку жизнь. Сознаёт ли это надутый дурень? Ведь иной раз смотрит на Индржиха так, будто перед ним холоп последний. — Ты ничего не ведаешь, и мелешь вздор! — Ян подался вперёд, голос звенел, как натянутая тетива. — Индро мой оруженосец. Он служит панам из Липы и Пиркштайна, коли ты, слепец, не признал цвета его щита и ваффенрока. И он мой друг! Шмуэль тихо усмехнулся. Но в том звуке не было ни капли веселья. — Ну, конечно. Друг...— протянул он медленно, с ледяным презрением. Наклонился ближе, глядя прямо в глаза. — Только вот знаешь что? Мне бы такой «друг», что обходится со мной как с дерьмом, и даром был не нужен. И давай уж прямо, держать тебя на этом свете стоит ему, должно быть, ох как много сил. Их взгляды сцепились. Между ними повисло напряжение — опасное, как гроза. Шмуэль ждал, что сделает Ян. Ударит? Заорет? Попробует сочинить благородный, ледяной ответ в своем духе? Но Ян молчал. Сжимал челюсти так сильно, что казалось, сейчас треснет кость. Шмуэль в душе довольно усмехнулся. Ну вот, все же задел за живое. Оба были так увлечены ссорой, что даже не заметили, как в зал начали подтягиваться остальные. Жижка, Богута, Янош и Комар, все они коротко переглянулись, и молча уселись в стороне, подальше от спорщиков. Никто не вмешивался. Пока. — Ты хоть знаешь, курва, с кем говоришь?! — голос Яна хлестнул, как плеть. Он чувствовал, как в нём бурлит гнев, как кровь стучит в висках, будто молот. Как этот пёс смеет говорить с ним так? Как смеет твердить, что он обращается с Индро как с дерьмом? Что он ему не друг?! Против воли в его памяти встают картины, которые он давно пытался похоронить. Он и Индро в колодках в Тросковице. Его собственный голос злобный, уничижительный, что Индро обуза, что все пошло наперекосяк с тех пор, как он стал его оруженосцем. Ты просто деревенский болван, глупый чурбан, слышал он свой голос, наполненный презрением. А потом... худшее. Насмешки про родителей. А твои родители, м? Кто из них может тобой гордиться? Позже он просил прощения. Но какой в том толк? Слова назад не воротишь. И теперь, когда Шмуэль кидал ему это в лицо, Ян чувствовал, как горят щёки. Потому что в словах еврея была правда. Проклятая правда. Муль видел, что его слова бьют в самую цель и не думал останавливаться. Коли Индро не встанет сам за себя, он встанет за брата. И пусть этот панский индюк хоть лопнет с досады. — Ой вэй, судя по тому, как ты визжишь, словно гусак на бойне, попал я прямо в яблочко? — его голос был полон яда, и каждое слово впивалось Яну под кожу, как заноза. — Гляди, как бы кухарка не пришла прирезать тебя. Не хочешь слышать правду — так веди себя с друзьями достойно, ваше благородие. Тогда, глядишь, и не придётся потом от стыда глаза прятать. У Яна заколотилось сердце. Слишком быстро. Слишком громко. Что‑то в нём оборвалось, и кулак рванул вперёд раньше, чем он успел подумать. Его костяшки с треском врезались в скулу Шмуэля, и хлесткий, тяжелый звук разнесся по всей кухне. Шмуэль не раздумывает ни мига, отвечает сразу. И вот уже не осталось ни слов, ни разума. Только ярость. Они рычат, пинаются, обрушивают кулаки друг на друга, пока не валятся на пол, катясь по доскам, как два взбесившихся пса, каждый пытается прижать другого к земле. Посуда на столах дрожит, в воздухе разносятся звуки глухих ударов, хриплого дыхания и сдавленных стонов. Остальные наблюдают молча. Лишь Богута подрывается с лавки, но Жижка протягивает руку, останавливая. — Не лезь, — бурчит он, не отводя взгляда от дерущихся. — Пусть эти два осла разберутся. Глядишь, воздух чище станет. Богута замешкался. На лбу у него проступила тревожная морщина. — Всё бы ладно, да он шляхтич. Ежели Муль его покалечит — Птачек хоть завтра его на виселицу отправит. А бойцов нам терять не с руки. Но Жижка не успевает ответить — в кухню входит Индржих. Он быстро окидывает взглядом помещение, и сразу замечает два тела, яростно катающихся по полу. — Курва, вы что тут творите?! — выругивается он и бросается вперёд. Не дожидаясь объяснений хватает Яна и крепко прижимает к себе. В ту же секунду Богута наваливается на Муля, удерживая того. Оба парня продолжают вырываться и рычать как разъярённые псы, но вновь сцепиться им уже не дают. — Этот стервец первый начал! — выкрикивает Ян и яростно дёргается, пытаясь вырваться из хватки Индро. Но в следующую секунду, в самой гуще борьбы, его пронзает внезапная мысль. В любое другое время, особенно в те ночи, когда он просыпается в холодном поту, отчаянный и перепуганный до смерти… он бы всё отдал, чтобы Индро оказался рядом. Чтобы держал его вот так же крепко. Индро на миг замирает, встречаясь со взглядом Яна, и замечает, как в глазах пана мелькает что‑то странное. Что‑то далекое от ярости, лишённое названия. Но тут же вновь отводит глаза прочь. Давит вздох и поворачивается к Жижке. — Они уже грызлись, когда мы вошли, — бросает тот сухо. — Видать, решить не могут, кто из них пойдёт с тобой Сигизмундовых псов ловить. Индржих снова переводит взгляд на Яна и Муля, оба дышат тяжело, растрёпанные, лица пылают от ярости и драки. — И вот с этим сбродом, позвольте сказать, мы собираемся поднимать мятеж против рыжего ублюдка, — усмехается Жижка, качая головой. — Вам бы поучиться с друг другом ладить. А не то война выйдет быстрая. Повисла тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием двоих, что сверлили друг друга яростными взглядами. Напряжение спало, но ясно было, вражда между этими двумя еще не кончена. — Пусти, Богута. Я не полезу, — фыркает Муль, расслабляя напряженные плечи. Рукавом он стирает с губы кровь, а в голосе нет и капли раскаяния. — Сказал, что думал. А коли пан голубых кровей таки не стерпел — вина не моя. Ян не шелохнулся, но Индро чувствует, как тот напряжён. Как часто вздымается его грудь. Хватит. — Всё. Выходим, — твёрдо говорит Индро. Он кладёт ладонь на плечо Яна и выталкивает его за дверь, прежде чем тот успевает возразить. Надо увеcти его. Подальше от Муля. Подальше от этого спертого воздуха, густого от злобы, где эти двое с радостью сцепились бы снова. Снаружи уже сгущались сумерки. Тучи поглотили последние отблески света, ветер принёс вечернюю прохладу. Где‑то вдали сверкнула молния, резкая вспышка на горизонте, за ней последовала долгая тишина. Индро замер. То напомнило ему другую ночь. Ту самую, когда они бежали с Катериной, Жижкой и Богутой из Троски. Ночь, когда его пытали. Ночь, когда он убил Иштвана. Он тяжко вздыхает и резко поворачивается к Яну. Не хочет вспоминать. Не сейчас. Ян молчит. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд уткнулся в землю. Он плетётся рядом с Индро, плечи опущены, дыхание ещё тяжёлое. Бровь рассечена, под глазом медленно наливается тёмно-синий синяк, из разбитой губы струйкой тянется кровь. Волосы растрёпаны, одежда измята и перепачкана после драки. Он выглядит таким измождённым, таким одиноким, что у Индро сжимается сердце. Ян будто несёт на себе какой-то груз, от которого давно бы хотел избавиться, но не может. Но Индро его знает. Знает, коли Ян захочет — скажет. И всё же... — Эм… пане, — негромко начал он. — Скажешь мне, что там, чёрт подери, стряслось?