Все незажившие раны

Ян не знает, что сказать. Не потому что не знает ответа, а потому, что не имеет сил признать его. Как разъяснить Индро, зачем сцепился с его братом, не выдав при том, сколь паршиво у него на душе в последние дни? Как вымолвить вслух, что Шмуэль не сказал ничего, чего бы Ян сам о себе не знал, и всё же каждое слово било по живому? Он ненавидит кошмары, что терзают каждую ночь. Ненавидит тревогу, что гложет и днём. Чувства, которым он не может, а пожалуй, и не хочет дать имя. В душе смута. В голове глухой шум. Он чувствует себя слабым. Никчемным. Жалким. И, может быть, самое страшное ненужным. Последние дни Индро всё чаще проводит время с Шмуэлем. И оно и понятно, они братья. Узнали об том лишь недавно, но связь меж ними только крепчает. Им всегда было о чём поговорить. Индро рассказывал брату о Мартине, о жизни в Скалице, о детстве, что давно минуло, но по-прежнему жило в его сердце. А Шмуэль делился рассказами о своем народе, о иудейских законах, о диковинных и непривычных вещах, о коих Индро доселе не слыхивал. Ян всё чаще видел их вместе. Наблюдал исподтишка, как они смеялись. Как Индро ловил каждое слово брата, будто надеялся вернуть все утраченные годы, что они провели врозь. И всякий раз, глядя на них, Ян чувствовал, как больно колет в груди. Он не завидует Шмуэлю. Или очень старается не завидовать. И всё же... Никогда ещё он не был столь одинок. Позапрошлой ночью Ян пытался отвлечься. Он спустился в подвал Сухдола и напился в компании Богуты и Комара. Надеялся, что вино одурманит его. Что, быть может, он наконец уснёт. Без снов, без мыслей, без этих чёртовых чувств. Но веселья не вышло. Вино было горьким, а глупые байки товарищей утомительными. Обычно он пропускал такую болтовню мимо ушей. Пьяные споры, похабные шутки, нескладные байки. Всё это было частью таких вечеров. Но тогда он не смог выдавить из себя даже и капли веселья. Как ни силился, мысли снова уносились прочь, туда, где боль. После третьего кубка он молча встал и направился к лестнице. Никто даже не пытался его остановить. Он вышел во двор. Ночной воздух был холодным, плотным, будто налитый свинцом. Где-то вдалеке тявкнула собака, ветер поднял пыль меж камней. Всё, чего он хотел, добраться до своих покоев, закрыться там и остаться в одиночестве. Но тут он услышал это. Смех. Сначала женский. Весёлый, звонкий, беззаботный. А за ним другой. Глубокий, искренний, до боли знакомый. Он застыл. Звук доносился из распахнутого окна купальни. Тело само двинулось вперёд. Ян подкрался почти неслышно. И прежде чем понял, уже стоял под окном, заглядывая внутрь. Он увидел его. Индржих сидел в бадье, расслабленный, глаза светились смехом. За его спиной стояла Зузана, служанка Петра Писецкого, и мягкой тряпицей тёрла ему спину. Она что-то прошептала, сопровождая слова весёлым хихиканьем. Индро рассмеялся легко, непринуждённо, тем смехом, что был так мил Яну. И игриво плеснул в неё водой. Зузана взвизгнула, шутливо шлёпнула Индро по уху. Он только вновь расхохотался и откинулся на край бадьи, позволяя ей продолжать. Теперь её движения стали нарочито медленными. Тряпица скользнула вниз по его груди, задержалась на шрамах. Ян видел её взгляд, восхищённый, жадный. Он должен был уйти. Должен был отвернуться. Но не смог. Что-то внутри удерживало его. Заставляло смотреть. Тряпка скользнула ниже. К животу. Ещё ниже. Ян задышал чаще, сам не зная зачем. Зузана наклонилась, прижалась к Индро щекой, что-то нашёптывая. Кузнец запрокинул голову, его веки дрогнули, а с губ сорвался тихий вздох. А затем... Она задрала юбку и вошла в бадью. Индро смотрел на девушку затуманенным взглядом, с выражением, которое Ян не желал видеть. Птачек продержался до первого поцелуя. А потом сил больше не осталось. Резко развернувшись, почти бегом кинулся прочь. Не осознавал, куда бежит, просто нужно было уйти. Прочь от этого видения, что выжглось в памяти. От смеха. От всплесков воды. От чужого счастья, которое не имело к нему ни малейшего отношения. Он ворвался в свои покои, тяжело дыша, и рухнул в постель. Мысли путались. Сердце колотилось. Что, курва, с ним происходит? Он чувствовал боль. Глухую, жгучую, под самым сердцем. Боль без имени. Печаль, которой он не понимал. Индро его друг. Ян должен был радоваться, что тот нашёл утешение. Господь ведает, как сильно его оруженосец в том нуждался. Но эта ночь не принесла Яну покоя. Только лишь бессонные часы до рассвета. Он лежал, глядя в темноту, пока вновь не вернулись кошмары, которые, кажется, никогда и не уходили.

····⚔····

— Ян! Голос Индро вырвал его из тяжёлых мыслей так резко, что Ян вздрогнул. — Пане, прошу, поговори со мной. Голос тихий, но в каждом слове слышиться искреннее беспокойство. А глаза, эти проклятые синие глаза, будто пытающиеся заглянуть в самую душу. Глядят в лицо, будто ищут там правду, как уже бывало ни раз. И Ян всякий такой раз чувствует себя странно, будто Индро и впрямь может всё о нём знать. И сейчас он бы с радостью отвёл взгляд. — То... была моя вина, — выдыхает он почти беззвучно. — Я не должен был поднимать руку на Шмуэля. Сам не знаю, что на меня нашло. Индро приподнимает бровь. Он ничуть не сомневается, что Ян отлично понимает, что на него нашло. — Могу ли я спросить о чём вы с ним толковали? — осторожно спрашивает он. Ян вдыхает. Но слова не идут. — Индро, я...— он запинается, не зная, как продолжить. — Может, тебе стоит пойти глянуть, как там твой брат, — вырывается у него, раньше чем успевает обдумать, говорит ли это всерьёз. — Со мной всё... всё ладно... просто... просто... — Договорить глупость он уже не в силах. Потому что в тот самый миг чувствует, земля уходит из-под ног. Все эти дни. Все ночи. Вся эта путаница, одиночество, сомнения, все эти чувства, что он так долго в себе душил, теперь рвутся наружу. Он зажмуривается. Потому что ежели не сделать этого сейчас, ежели остаться под этим заботливым взглядом, ежели Индро хоть слегка коснётся его, Ян не вынесет. Он боится. Боится, что слёзы прорвутся раньше, чем он успеет их сдержать. Боится, что рухнет прямо перед ним, и Индро увидит его настоящего. Не пана. Не воина. А почти сломленного человека, который больше не знает, что делать со своим собственным «я». И ежели это случится, что тогда? Что ежели Индро увидит правду? Что ежели поймёт, что все остальные были правы? Что его пан жалкий, слабый человек, у которого всё валится из рук. Что он не более чем испорченный, эгоистичный шляхтич, недостойный ни его преданности... Ни, тем более, его дружбы. Взгляд Индро смягчается. В лице Яна что-то переменилось, едва заметный блеск в глазах, дрожание губ, в том было больше, чем в любых словах. Внутри него велась борьба. Что-то глубокое. Болезненное. И Индро чувствовал, это важно. Но пока не ведал, что именно. А Ян явно ещё не был готов открыться. Кузнец видел, как его пан прикусил губу, потрескавшуюся и опухшую. Как заморгал быстро, будто хотел что-то вымолвить и передумал. У Индро кольнуло в сердце. Ему хотелось подойти, утешить, протянуть руку, сказать, что всё сладится. Что он рядом. Но он боялся. Боялся, что неосторожное прикосновение, неловкое слово или резкий жест оттолкнут Яна обратно в молчание. В одиночество. Туда, куда Индро уже не дотянется. — Добро, — мягко говорит он наконец. — Схожу, погляжу, как там Муль, но потом сразу возвернусь. Принесу мазь для глаза, обработаю как должно. Согласен, пане? Голос мягкий, почти шёпот, мирный и бережный, словно тёплое покрывало, что укрывает от боли. Индро вглядывается в лицо пана ещё раз. Он выглядит бледным и измождённым. А теперь, с близкого расстояния, стали заметны и тени под глазами, не столь явные, как фиолетовый фингал, расползшийся по скуле, но столь же красноречивые. Немые следы бессонных ночей и тяжких дней. Спал ли он вообще в последнее время? Индро вздыхает, почти неслышно. Он знает, Яну всегда нужен был простор. В последнее время его пан часто бывал отстранён, молчалив. И Индро... он пытался дать ему эту свободу. Не душить расспросами. Не тянуть слово за словом. Думал, поступает мудро. Но теперь уверенности в том не осталось. Может, не стоило оставлять Яна наедине с его думами. Может, пристало быть ближе. Слушать даже когда молчит. Нет. Так дальше не годится. Не после того взгляда. Сломленного. Безнадёжно пустого. Он больше не оставит его таким. Ян лишь кивает. Безмолвно. Благодарный за то, что не требует слов. Потому что чувствует, голос бы его подвёл. Он медленно поворачивается. Идёт медленно, с каждым шагом тело отзывалось болью, оно ясно даёт понять, что держится лишь силой воли. С опущенной головой, с глазами, вперившимися в каменный пол, Ян направился к лестнице. Под его шагами скрипят доски. И он всем нутром ощущает, Индро внимательно глядит ему вслед. Молча. Тем взглядом, от которого щемит меж лопаток.

····⚔····

— Прости меня, брат, — негромко произносит Шмуэль, когда Индро тихо присаживается рядом. В его голосе впервые звенит вина. Он осознаёт, что нарочно подначивал, но до драки доводить не следовало. — Так, может, скажешь теперь, что стряслось? — ровно спрашивает Индро, бросив на него короткий, внимательный взгляд. Как и у Яна, губа у Шмуэля разбита. Он машинально трёт переносицу, словно проверяя, не переломана ли. В остальном выглядел вполне целым. — Мы о тебе говорили, — признаётся Шмуэль и опускает глаза в пол. — А потом всё как-то вкось пошло. Я сказал, что мне не по нраву, как он к тебе относится. Ну своими словами. Индро устало выдыхает. — И как же, по-твоему, он ко мне относится? — Как к дурню последнему, — резко бросает Шмуэль. — Прости, брат, но глядеть тошно, как он из тебя делает мальца на побегушках. Насмехается, будто ты простой оруженосец, что сапоги его чистить должен. Я понимаю, ты у него в службе, перечить не можешь, но кто-то ж должен был сказать. Чёрта с два он вправе так с тобой обходиться. Ты же ему уже не раз шкуру спасал! А он всё одно с тобой, как с холопом, будто ты ему вечный должник. Муль говорит в сердцах. Резко, но не со злостью — скорей с горечью. Индро это понимает. Понимает, что брат желает его защитить. И не злился. Как бы мог? Но... — Сильно сказано, не находишь, Муль? — вдруг подаёт голос Богута с другого конца стола. Говорит ровно, но в тишине трапезной его слова звучат, как булыжник брошенный в омут. Индро мельком глядит на него с благодарностью и вновь поворачивается к брату. — Ошибаешься, Муль, — говорит негромко. — Понимаю, многое тебе может казаться странным, ты ж Яна едва знаешь. Но поверь, ни в словах его, ни в просьбах зла нет. — Я слышал, как он тебя кличет. Видел, как гоняет. — Порой зовёт меня кузнецом или деревенщиной в шутку, — спокойно перебивает его Индро. — И верь мне, в том нет ни презрения, ни насмешки. Уже давно нет. Сперва-то мы и вправду едва терпели друг друга. На лице его мелькает тень улыбки — не весёлая, а скорее усталая, примирённая. Тени прошлого всё ещё шли за ним следом, но он уже научился с ними жить. — И, ежели ты не заметил, Ян — шляхтич. А я в его службе. Носить его вещи, исполнять поручения это не унижение. Это моя работа. — Только вот он сам таки сказал, что ты ему друг, — нахмурившись замечает Шмуэль. — А друга, кажись, за кашей не посылают. Индро смеётся. По-настоящему. Без насмешки, просто с лёгким весельем над братом, что так яростно горячится. — А ты что думал, Муль? Что оруженосцу и вовсе ничего делать не нужно? — приподнимает он бровь. — Не помогать с доспехами, не за конём глядеть, не за ранами, а только шататься рядом, охотиться, да в бани ходить? И чтоб звал он меня не иначе как “дружочек мой медовый”? Вот уж пан Гануш бы на то глянул. Голос его живой, с тенью веселья и доброй усмешки, но в том нет ни намека на то, что бы задеть брата. — И потом, — добавляет он тише, но твёрдо, — многое из того, что я делаю, не по приказу. А потому что сам так думаю. И желаю. Взгляд Индро остаётся ровным, чистым. В его словах нет ни тени сомнения. Шмуэль молча уставился на него. И не он один, за столом воцарилась тишина. Даже самые говорливые притихли. Комар удивлённо вскидывает бровь, Богута сжимает челюсть, но никто не пророняет ни слова. — Знаешь... Ян и мне жизнь спас, — продолжает Индро спокойно, не повышая голос. Он говорит не ради бахвальства, он говорит правду. - Тогда всё было скверно. За нами гнались разбойники, а я едва на ногах держался. Ян на себе волок меня до местной знахарки. Не давал сознание потерять, всё твердил, что все будет ладно, держал меня, не отпускал. А когда нас догнали, он и не думал спасаться. Бросился в драку, рисковал собой, чтоб прикрыть меня. Меня своего слугу. Простого деревенского кузнеца. Он на миг умолкает. В его глазах мелькают образы — кровь, грязь, тупая боль и страх, что лезет под кожу. — Я тогда и руки толком поднять не мог, — тихо добавляет он. — А Ян... он едва не погиб. Один из тех сукиных сынов изрезал его, как свинью. Может, я и вытаскивал его не раз... но знаю точно, случись такое ещё, он бы не раздумывал. Снова сделал бы то же. Ради меня. Он смотрит Шмуэлю прямо в глаза. Спокойно. С твердостью. — Да, может, тебе и чудно слышать, но так оно и есть. Ян называет меня другом и в том нет ни лжи, ни притворства. Пусть со стороны не всегда заметно, но мы держимся друг за друга. Рискуем друг ради друга. И мало людей найдётся, кому я доверяю так же, как ему. Голос его стихает, растворившись в той тишине, что повисает в трапезной. В тишине, где всякий шорох слышится вдвое громче, даже молчание. — Ну... а я могу подтвердить, пан Птачек не такой уж мерзавец, каким некоторым мерещится, — подаёт голос Катерина, что входит в зал с кувшином вина в руках. В её словах слышится насмешка, но больше добрая, тёплая, нежели колкая. Она ставит кувшин на стол и подолом утерает пот со лба. — На днях слыхала, как он Сухого Чёрта отчитывал за ту дурную затею сжечь Малешов. У Птачека аж вена на лбу вздулась, так был взбешён. Не мог поверить, что кто-то из нас и впрямь мог о такой мерзости помыслить. По роже Чёрта видно было, сам опешил, не ждал такого от паныча. — Ага, и то верно, я аж охренел, — ворчит Сухой Чёрт и усмехается, привалившись к лавке. — Сидит такой важный щенок, а тут вдруг лезет ко мне со своей сраной моралью. Уж думал врезать ему для порядка, но потом решил, не стану змей босыми ногами будить. — Ты шо такое балагуришь? Да его ж соплей перешибишь, не? — хохочет Янош с полным ртом хлеба. — Да не про него речь, — Чёрт лениво машет рукой в сторону воображаемого Птачека. — Про Индро нашего. Он кивает на соседа по столу. — После той нашей «дружеской возни» под Малешовом у меня до сих пор в ушах звенит. И, скажу тебе, второй раз с ним тягаться охоты нет. Если кто и кинется грудью за честь своего пана, так это вот этот молчаливый мститель. — Он поворачивается к Индро с широченной ухмылкой. — Верно ведь, малец? Индро только закатывает глаза, откидывается назад и что-то бурчит под нос, с видом человека, которого без спросу втянули в глупую байку. За столом раздаётся дружный гогот, и впервые за долгое время на кухне будто дышать становится легче. Шмуэль молчит. Сидит, опершись локтями о стол, пальцами рассеянно водит по краю доски. Все те слова, и Индро, и Катерины, и даже насмешка Чёрта, задели его сильнее, чем он мог помыслить. — Прости меня, Индро, — выдыхает он наконец. Его голос становится заметно тише. — Я не знал, что всё вот так обстоит. Ежели б знал, ну, может, и не наломал бы столько дров. — Пустяки, Муль, — мягко улыбнулся Индро. В его словах ни упрёка, ни иронии, только искреннее прощение. — Просто впредь... постарайся быть помягче к пану Птачеку. Под всей его бравадой скрывается куда больше, чем с первого взгляду видно. Шмуэль усмехается, вскидывает руки ладонями вверх, будто сдаваясь. — Ладно, винюсь. Слово даю, — отозывается он с лёгким, искренним смехом. Смехом, в котором слышалось примирение. Индро поднимается, обходит стол и кладёт руку ему на плечо. — Спасибо тебе, братец, — тихо молвит он с благодарностью.

····⚔····

По пути к покоям Яна Индро ненадолго задерживается у своего сундука. Рукой нащупывает внутри маленькую глиняную баночку с мазью из ноготков, бутыль спирта для промывки ран и флакон с травяным настоем, отвар от боли. Всё это он бережно складывает в поясную сумку. Но у дверей Яна замедляет шаг. Рука уже почти косается двери, как он вдруг замирает и задумывается. Миг стоит в нерешительности, а потом, чуть помедлив, разворачивается и быстро шагает обратно, но уже скоро возвращается вновь с одеялом, перекинутым через плечо, и свёрнутой шкурой в руках. Может, Ян плохо спит потому, что теперь он тут один. В Чёртовом месте они делили одну комнату, и хоть там было тесно и не шибко удобно, Индро не припоминал, чтобы его пан тогда выглядел таким измождённым. А тут, в Сухдоле, будто с каждой ночью жизнь покидает его. И Индро больше не может закрывать на это глаза. — Просто устроюсь у очага, — бормочит он себе под нос, и уголки губ едва заметно дрожат в довольной усмешке. — А коли пан Ян заупрямится, скажу, что он по башке огрёб и я приглядываю. Ну, на всякий случай. Добрая отговорка. Ловко придумано, Индро, мысленно хвалит себя он.

····⚔····

Как только Ян, пошатываясь, добирается до своих покоев и захлопывает за собой дверь, его тут же накрывает тьма. Знакомая, липкая, густая, неподвижная тьма, полная шепчущих теней, что таятся в каждом углу. Он приваливается спиной к двери и замирает, тяжело дыша, будто после долгого бега. Потом резко подходит к окну, распахивает ставни, впуская в комнату холодный лунный свет. Серебряная полоска прорезает мрак, но не рассеивает давящую тяжесть, не здесь. С глухим стоном он опускается на кровать, упирается локтями в колени и утыкается лицом в ладони. Мысли налетают, словно вороньё на падаль. Он пытается их отогнать, заглушить, вытолкнуть из головы, но всё напрасно. Они лишь крепче вцепляются в разум, терзая изнутри. Нет… всё вышло из рук вон плохо. Чёрт бы это всё побрал. Как же он дал втянуть себя в эту глупую потасовку? Шмуэль наверняка уже всё выложил Индро, со своей той ехидной, самоуверенной ухмылочкой, будто Ян никуда не годен ни как друг, ни как человек. Мысль об этом впивается в голову, словно каленое клеймо, позорное, жгучее. И тогда это возвращается. Давление под рёбрами, будто тиски сжимают грудь. В горле пересыхает, дыхание становится тяжёлым, рваным. Это чувство... Слишком знакомое. Он понимает, что уже чувствовал это прежде. В Тросковице. После того, как, ослеплённый гневом, ушёл прочь от позорного столба, оставив Индро одного, отчаявшегося, преданного. Только потом до Яна дошло, сколь больно он ранил того, кто ему верил. Кто значил для него куда больше, чем он тогда осмеливался признать. Когда правда, наконец, пробилась сквозь его тупое упрямство, он сорвался с места и побежал назад. Но Индро, ясное дело, уже ушёл. В отчаянии Ян вспомнил разговор в корчме, тогда Индро упоминал о каком-то кузнеце. А потом, благодаря Баре, нищенке, что ютилась у тех самых колодок, он узнал, что кузнец по имени Радован держит мастерскую в Тахове. Ту ночь Ян провёл в заброшенном сарае, куда прокрался после заката. Продрогший до костей, один, раздавленный виной. А на рассвете отправился в путь. В путь, что должен был вернуть его обратно к другу. До деревни он добрался к полудню. Кузница стояла у самой дороги, неподалёку от корчмы. И едва до него донёсся ритмичный звон молота, как в груди шевельнулась надежда. Он выглянул из-за угла. И увидел. Индро. С закопчённой кожей на голых плечах, без рубахи, в одних перчатках. Сосредоточенный, будто на поле битвы. Каждый удар, точный, выверенный, крепкий. Пламя в горне билось, словно сердце в бою. Рядом стоял мужчина постарше, без сомнения, сам Радован. Прислонившись к балке, с руками скрещенными на груди, он наблюдал за Индро с выражением, какого Ян не видел у себя уже давно: смесь удивления и уважения. Когда Индро опустил готовое лезвие в бочку с водой, воздух разрезал резкий шипящий звук. Пар пошёл клубами. И Радован одобрительно хлопнул в ладони. — Ну и дела, парень, — пробасил он, перекидывая тесак из руки в руку. — Не думал, что справишься, если честно. Даже не знаю, выковал бы я сам такой тесак лучше. Он пристально оглядел Индро. Серьёзно, без лишних слов. — Ежели захочешь, место у меня для тебя всегда найдётся. Кровать, похлёбка, и гроши за честную работу, всё будет. — Спасибо, Радован, — выдохнул Индро, лицо его пылало от жара горна. — Возьмусь. — Вот и славно, — кивнул старый кузнец, вновь опираясь о балку. — Может, оно и к лучшему, что этот твой хитрожопый приятель слинял. А то гляди, снова в дерьмо бы втянул. — Это не так... — начал было Индро, но Радован лишь отмахнулся. — Сейчас об том не думай. У тебя работа есть. А ежели покажешь себя, слово даю, проведу тебя на эту свадебку. Индро пристально на него взглянул, будто обдумывая правдивость сказанных слов. Потом медленно кивнул. — Ты прав. И тогда Ян просто отступил. Не проронил ни слова. Даже не подошел. Лишь отвёл взгляд и развернувшись, побрёл прочь от кузницы. Прошел всего несколько десятков шагов и свернул в лес. Там, в холодной тени деревьев, он опустился у ствола берёзы. Прижался спиной к шероховатой коре. Пальцы сжал в кулаки. Челюсть стиснул до боли. И вот тогда, только в тот миг, он впервые осознал. Это не Индро нуждался в нём. Это он Ян, нуждался в Индро. И что Индро... всегда найдёт своё место в жизни. Даже без него. Легче, чем Ян когда-либо осмеливался признать. Эта мысль грызла. Жгла изнутри. Он так и не сказал Индро, что тогда пытался его сыскать. Что проглотил свой гнев, упрямство, стыд и желал всё исправить. Но, когда оказался всего в нескольких шагах от него, что-то удержало. Гордыня? Страх? Или просто та правда, которую он не хотел признавать, что уже поздно. Он не обмолвился об том ни единожды. Но нынче... здесь, в этой темной комнате, где по стенам пляшут тени, а лунный свет ложится тусклой полосой на подоконник, он уже не уверен, осталось ли у него хоть что-то от гордости. Он сидит один, беспомощный, глядя в пустоту, и ждёт. Ждёт, когда Индро войдёт в дверь. Ждёт голос, знакомый до боли. Ждёт близости, которая хоть на мгновение разгонит эту тяжесть. Страх потерять своего лучшего друга разъедает его изнутри. Но вместе с тем — он жаждет слышать его голос, просто быть рядом. Потому что только Индро умел вернуть его к жизни. Как будто, всякий раз когда он рядом, душа Яна обретает цельность. — Вот уж докатился, — хрипло выдавливает Ян, голос надломлен под тяжестью собственной насмешки. — Пан Пиркштайна и Липы, обделавшийся от страха, что потеряет своего оруженосца... Он шепчет это в темноту и крепко зажмуривается.