Пятая петля: Хроники Сторибрука.

«Мы становимся тем, чего боимся».

      Дом, спрятанный под сенью древнего дуба, дышал сыростью и утренним холодом. Он ещё не проснулся окончательно, но уже делал медленные вдохи. Утренний свет пробивался сквозь щели в этой живой броне небольшими лучами, пыльными, будто само время здесь текло медленнее и гуще. Кровать, на которой лежала Агни, была не такая мягкая, как в замке Тёмного. Твёрдая, слегка скрипучая. Девушка прислушивалась к своему телу, к своим ощущениям. Чувствовала тяжёлые, не отошедшие ото сна веки. Слушала кровь в висках, назойливое, почти обидчивое урчание в животе. Она знала о голоде, как о явлении, но не как о факте. Она шевельнула пальцами, и движение вышло неуверенным, будто связь между волей и мышцами отсутствовала.       Когда Агни поднялась, мир встретил её запахами. Густым коктейлем из остывшего очага, сырой древесины и пылью непрожитых дней, осевшей в углах. Девушка подошла к бадье, чтобы умыться. Она всё ещё привыкала к ощущениям свежей воды, запаху, прохладе. Одежда, добротно сложенная на стул, была едва влажная, но Агни не обратила на это внимание. Урчание в желудке оказалось сильнее раздумий о свежести наряда. Она взяла в руки глиняную чашку и наколдовала чай. Когда она сделала глоток, то почувствовала… ничего. Красивый янтарный напиток, но абсолютно безжизненный. В нём не было ничего, кроме тепла.       - Бытовая магия начала капризничать? Не хочет служить своей повелительнице? – раздался из дверного проёма знакомый голос, нарочито сладкий и до неприличия довольный.       Румпельштильцхен стоял, опираясь на косяк, с видом человека, оказавшегося около её домика совершенно случайно. Как будто он не провёл последний полчаса, неподвижно застыв под дверью, подбирая идеальный момент для появления. Он бы так никогда не сделал! Маг щёлкнул пальцами и в чашке оказался другой чай. Со вкусом и запахом свежей малины. Агни подняла на мага свой спокойный взгляд:       - Она не капризничает. Она просто… не знает вкуса. – Девушка сделала глоток чая, почувствовала сладкую кислинку, слегка поморщилась. – Твоя магия знает, как пахнет чай. Моя – нет. Может, вкус — это тоже память? А я… я ещё не успела её накопить.       Румпель вздохнул. По его лицу метнулась тень раздражения, но тут же растаяла, уступив место чему-то более мягкому, почти растерянному.       - Ах! – Он театрально закатил глаза, прислонив руку к груди. – Как же мы будем существовать, если каждый глоток чая не будет превращён в философский трактат! Может, обсудим мораль соли и судьбу перца?       Агни задумалась. Серьёзно, глубоко, уставившись в пространство перед собой.       - Это была шутка, дорогуша. Юмор. – Устало вздохнул маг. – Попробуй не принимать всё так буквально.       Со стороны леса что-то шевельнулось. Не зверь и не ветка, будто сама тень на миг изменила форму. Они оба бросили беглый взгляд в сторону звука, но тишина тут же сгладила всё, словно лес прикрыл лапой что-то, что не должно было быть увидено. Домик напрягся, замер, став ещё больше похожим на стража, охранявшего свой талисман.       - Лес сегодня беспокойный, - пробормотал Румпель себе под нос. – Не люблю, когда он дышит так настороженно.       Румпельштильцхен вспомнил одну важную вещь, которую ему обещал один принц и тут же поспешил откланяться. Исчез в красном густом дыме. А на столе, на серебряном блюдце, лежала свежая булочка с сахаром, оставленная там совершенно случайно. Мелкая оплошность. Агни не тронула булочку сразу, но в голове родилась мысль, а, возможно, ценный урок: «Человеческая забота всегда прячется. Маскируется под неловкость, забывчивость, случайность».       Дни текли, сменяя друг друга неспешно, но неумолимо. Они складывались в недели простыми земными ритмами, голодом, усталостью, сном. Агни училась искусству быть. Пыталась разжечь огонь не магией, а трением щепки о щепку, терпением и упрямством. Искры гасли, едва успевали вспыхнуть. Одна, всё же, упала на сухой мох и поленья, превратившись в язычок пламени. Агни наблюдала за ним заворожённо, как мотылёк за светом. Потом протянула руку, едва коснулась поленьев и дёрнула назад. На подушечке пальца показался маленький горячий волдырь. Она поднесла руку к глазам, разглядывая повреждение с тем же научным интересом. Чуть погодя над камином уже висел котелок с водой. Жидкость едва ли была похожа на похлёбку или суп, была бледной и водянистой. Потом, после щедрой щепотки соли, превратилась в морскую пучину. А потом… потом стала почти правильной. Горячей, наваристой, с плавающими кусочками овощей и травами. Не хватало чего-то неуловимого. Опыта. Или, может быть, души.       Румпельштильцхен, как тёмный ангел-наблюдатель, всегда появлялся в момент её наивысшего поражения. Он возникал и исчезал внезапно, но Агни уже привыкла к его появлениям. Язвил, сарказничал, шутил, но за каждым колким словом таилась тревога. Он удачно маскировал её, прятал под маской цинизма. Девушка научилась смотреть, что скрыто под этой маской. Видела, как его пальцы слегка подрагивают, как взгляд цепко хватается за её руки, проверяя новые ожоги, царапины, синяки. Однажды, когда она в очередной раз дёрнула руку от огня, вскрикнув от внезапной боли, маг оказался быстрее, чем тень успела упасть. Рука перехватила её запястье, поднеся обожжённую ладонь к своим глазам. Слишком близко, так, что дыхание коснулось кожи.       - Дорогуша, твои руки не созданы для ожогов и синяков. – пробормотал он, разглядывая ладонь. – Но это настоящая человеческая боль. Привыкай.       - Боль – это тоже память? – спросила Агни тихо, глядя на его лицо.       Его губы дёрнулись, пытаясь сложиться в защитную усмешку, но глаза выдали всё. В них бушевала буря: тревога, ярость и та самая нежность, которую он отрицал даже перед самим собой.       - Иногда память. Иногда предупреждение. В следующий раз будь умнее.       Агни задумалась настолько глубоко и надолго, что маг дважды открывал рот, чтобы что-то сказать и оба раза закусывал губу, отступая перед тишиной её размышлений.       Всю следующую неделю она стала ходить в деревни, разбросанные по опушке леса. Выглядела как странная женщина в плаще. Говорила с людьми, слушала. Старая вдова жаловалась на ноющие кости и сына, ушедшего в солдаты. Молодой плотник с гордостью показывал новый узор на ставне. Дети делились страхами о волке в красном плаще и мечтами о пирогах. Агни впитывала их эмоции, сложный узоры чувств, которые раньше видела только как абстрактные цветовые пятна на Полотне. Теперь она узнавала их изнутри.       Однажды, помогая рослому, но ещё не старому дровосеку разгрузить телегу, она поскользнулась на мокрой траве. Он, крепкий мужчина лет пятидесяти, инстинктивно схватил её за локоть, помогая ровно встать. Жест был быстрым, совершенно невинным. Отеческим. Вечером того же дня Румпель, прислонившись к косяку двери и скрестив руки на груди, ядовито спросил:       - О чём же столь увлечённо ты вела беседу с тем крестьянином? Он, кажется, очень вовремя подал тебе руку.       - Он рассказывал, как правильно складывать берёзовые дрова, чтобы они не сгнили на зиму. – Улыбнулась она в ответ.       - Ах, конечно! – фыркнул он театрально. – Ценная информация, жизненно необходимая!       - А ещё он рассказывал о погоде, о своей семье. Он был вежливый.       - Он мужчина. – Резко процедил маг.       - Ты тоже. – Тут же ответила ему Агни.       Он отвернулся слишком быстро, делая вид, что рассматривает трещину на стене. Пальцы вцепились в ставни, ноготки оставили небольшие полосы. Было видно, как он злится, нервничает. Его бесит, что Агни хочет блуждать по деревням среди этих… крестьян. Он мог бы сам её обучить всем премудростям смертных, но нет же! Она упрямая! Агни же всегда смотрела на него спокойно, но что-то в груди, там, где билось сердце, странно и плотно сжималось. Это было непривычно, неприятно… тепло. Первый намёк на человеческую эмоцию. Смущение? Влюблённость?       В те часы, когда она готовила, Румпель молча наблюдал, делая вид, что читал какую-то древнюю книгу или чинил безделушку. Нарочито бурча себе под нос, что в замке слишком темно, чтобы что-то увидеть. На самом деле специально приходил каждое утро. Взгляд всегда был прикован к Агни. Следил за каждым движением, мимикой, вниманием, будто от этого зависело будет ли суп сегодня удачный или нет. Он ворчал. Постоянно. Поправлял котелок с супом, если тот стоит слишком далеко от огня. Случайно находил пучки самых ароматных редких трав и небрежно подкидывал их на стол, делая вид, что избавляется от хлама. А когда терпение Агни было на исходе, и она щёлкала пальцами, пытаясь хоть что-то исправить магией, но вскрикивал:       - Не надо! Ты же всё взорвешь! – И в его глазах вспыхивала странная смесь ужаса и восхищения перед этой необузданной силой, которая так плохо умещалась в хрупких рамках смертной жизни.       Иногда, по вечерам, когда тени становились длиннее и гуще, он задавал вопросы. Не как Тёмный, жаждущий власти, а любопытный ученик, столкнувшийся с непостижимым.       - Что такое Цвет? – спрашивал он, глядя на закат. – Я вижу волны света. Вижу, как выглядит лес. Каким цветом обладает моя кожа. Но не понимаю. Почему твоя сила… не подчиняется мне? Почему у тёмного кинжала нет магии времени?       Агни отвечала всегда честно. Философски. Иногда с безжалостной прямотой, свойственной тому, кто видит суть, а не оболочку.       - Ты хочешь владеть тем, что по природе своей не принадлежит никому. Ты хочешь поставить клетку на ветер. Это невозможно. Это желание не даст тебе покоя. Оно будет разрушать тебя изнутри, пока от тебя не останется лишь пустая скорлупа жажды.       - Разрушить? Меня? – усмехался он. – Дорогуша, я был сломан, разбит в дребезги и собран заново так давно, что забыл, какого это – быть целым. – Затем добавлял уже тише. – И всё равно продолжаю собирать себя. Снова и снова. Из праха, воспоминаний… надежды.       По ночам, когда в замке Тёмного воцарялась глубокая ночь, часы Хранительницы – старые, вечные, единственная ниточка к прошлому – иногда звенели. Тихий звук, подобно колокольчику, звонил в другой комнате, среди прочих артефактов. Румпель вздрагивал от каждого такого звука. Каждый раз. Он замирал, где бы ни был. Пальцы сжимались в кулаки, а в глазах вспыхивала дикая настороженность, словно лес готовился к чему-то.       За время, что Агни прожила в домике, она научилась многому. Она поняла, что такое голод не как абстрактная потребность, а как сосание под ложечкой, слабость, урчание. Поняла, что такое раздражение, когда дождь мочил сложенные дрова, или когда молоко скисало раньше времени. Переживала стыд, когда ужин выходил не таким, и ей приходилось готовить заново под пристальным (и молчаливым) взглядом Румпеля. Она научилась смеяться над его колкостями, над театральными вздохами, над его ужимками. И от этого странного тепла в её душе было очень хорошо. Она стала частью Леса. Впитывала его запахи, слушала тишину. Стала частью дома, быта, этих простых земных забот. Стала частью смертной, человеческой жизни. А он… Румпельштильцхен стал частью её дней. Его язвительность – фоном. Незримая забота – одеялом. Он вплетался в ткань её существования тонкими нитями привычки, тревоги и того невысказанного перемирия, что установилось между ними.       Но по ночам… По ночам маг сбрасывал эту неудобную для него кожу. По ночам он возвращался в свой замок и становился собой. Тем, кем всегда был. Замок Румпельштильцхена. Каменный кокон, склеп для живого, обитель, пропитанная магией и одиночеством, стало частью фундамента. Он сидел в своём кабинете, в кресле. Перед ним на столе лежали её часы. Не просто механизм. Дверь. Та самая магия, о которой он грезил в самой темноте своей чёрствой души. Вечность, сама суть мира, заключена в круглый, изящный корпус из латуни и хрусталя.       Он долго смотрел на них. Потом медленно протянул руку. Палец коснулся стекла циферблата. Оно было… тёплым. А тиканье стрелок было похоже на биение сердца. Тук-тук. Тук-тук. В груди у Румпеля что-то дрогнуло.       - Ну? – Прошептал он в тишину едва дрожащим голосом. – Покажи мне. Открой свою тайну.       А в ответ тишина. Злость зашевелилась в его груди. Он поднял часы, сжал в ладони, ощущая их тепло, молчаливое неповиновение и ударил стеклом о дубовый стол. Звук получился глухим, коротким и тут же исчез. В отражении на выпуклом стекле что-то мелькнуло, похожее на серебристые нити и тут же исчезло. Он ударил снова. Сильнее. Отчаяннее. И снова ничего. Ни вспышки, не трещины, ни намёка на подчинение. Только тихий презрительный щелчок шестерёнок внутри. Злость не выдержала и прорвалась наружу. Она захлестнула его, смывая тонкий слой той мягкости, что появилась за последние дни.       - Я потратил века! – крикнул он в пустой комнате, вскакивая с кресла. – Века на поиски высшей силы! Искал артефакты, заключал сделки, продавал души! И вот… когда она сама приходит ко мне… Ничего не происходит!       Румпель яростно швырнул их о каменную стену, надеясь, что они наконец сломаются. Часы отскочили от стены с глухим стуком и мягко упали на толстый ковёр. Бешенство охватило мага полностью. Он смахнул со стола всё: хрустальные шары, древние свитки, склянки с зельями. Всё полетело на пол, разбиваясь, рассыпаясь. Схватил фолиант с заклятьями и швырнул его в камин. Пергамент вспыхнул мгновенно, издавая пронзительный крик. Столик с реагентами тоже был опрокинут, и по полу раскатились пузырьки с жидкостями всех цветов радуги. Только спустя минуты, когда ярость выдохлась, он опустился в кресло среди обломков своего гнева. Маг прижал ладони к вискам, чувствуя, как кровь стучит по венам. На краю уцелевшего столика, среди осколков хрусталя, лежал небольшой клочок бумаги. На нём, ровным и довольно знакомым почерком было написано: «Не пытайся постичь невозможное». Румпельштильцхен издал усталый смешок, лишенный тени былого сарказма.       - Конечно, - прошипел он, глядя на записку. – Конечно, она бы так и сказала.       Он взял листок и бросил бумажку в огонь. Пламя жадно лизнуло её, и записка тут же свернулась в чёрный пепел. Но на миг, всего на одну секунду, Румпелю показалось, что в сполохах огня мелькнула тень. Вспыхнула янтарным светом и исчезла. И в гнетущей тишине разрушенного кабинета, среди запаха гари и разлитых зелий, Румпельштильцхен понял одну простую истину. Потерять её – эту невозможную, неловкую женщину, которая варит невкусный суп и смеётся над его шутками, не понимая их – будет для него гораздо больнее, чем так никогда и не получить божественную, непостижимую силу.