adiaphoron

В археологическом музее Кембриджа

В каменном гробу четвёртого века нашей эры

Есть скелеты женщины, землеройки и мыши.

У женщины слегка обглодана кость лодыжки.

Закостенев, лежит на спине прямо

С гранитной ухмылкой застывшей

Эта древняя музейная дама

В компании ничтожных землеройки и мыши,

Поглодавших денёк её лодыжку.

(«Все дорогие мертвецы», Сильвия Плат»)

***

      Первое, что делает Рюджин, когда открывает глаза, – поворачивает голову, чтобы столкнуться взглядом со своим отражением. Её спальня, – самая большая в доме, – залита солнечным светом. Прохладный октябрьский ветерок треплет тонкую ткань занавесок. Она слышит, как заводится мотор машины дяди, как открывается входная дверь, как Юна, топая, бежит по лестнице, чтобы успеть к самым первым блинчикам. Приятный аромат свежей выпечки наполняет лёгкие, и впервые за последний месяц Рюджин понимает, что может дышать.       Она встаёт, слегка потягиваясь, и снова смотрит на своё отражение. Всё так же, как и раньше, – те же растрёпанные синие волосы, бледная, словно бумага, кожа, длинные руки с выступающими венами. Ничего не изменилось. Ничего не могло измениться, но всё-таки… Рюджин сжимает руки в кулаки, чтобы убедиться, что всё ещё может управлять своим телом, жмурится, выгибает спину. Холод окутывает худое тело, заставляя волны мурашек бегать по коже.       Да, это всё ещё она, Шин Рюджин. Невыносимо-живая и почти здоровая, как и месяц назад.       – Ещё один дерьмовый день, – бормочет она себе под нос, прежде чем пойти в ванную.       Вода снова слишком холодная, чтобы мыться было комфортно, но это одна из тех вещей, которые Рюджин не собирается менять. Вода должна быть холодной настолько, чтобы она чувствовала, как мышцы сокращаются, а кожа покрывается мурашками. Это всегда напоминало о том, что она жива, что её тело всё ещё может что-либо чувствовать, а значит – Рюджин должна заботиться о нём. Это похоже на то, как человек ведёт себя, когда заводит котёнка или щенка. Её (или себя? Рюджин до сих пор не знает, как правильно) надо кормить, мыть, одевать, чтобы не было слишком жарко или холодно, защищать от тех, кто может причинить вред. С последним Шин конечно, не очень хорошо справляется, но зато всегда терпеливо залечивает раны и даже почти не скулит от боли. Это ведь тоже достижение, не так ли?       Она стягивает волосы в хвост, надевает любимые толстовку и джинсы и спускается на кухню. Саран сидит на своём любимом месте, поближе к плите, и мило болтает хвостом, терпеливо дожидаясь новый порции куриных отрубей. Юна рядом, листает Твиттер, лайкая милые посты о новорожденных волчатах из зоопарка в паре часов езды. Она выглядит такой же спокойной, как и в то утро месяц назад, когда Рюджин… Нет, доктор сказал, что ей не следует вспоминать об этом, чтобы не разрушить и так достаточно хрупкое равновесие.       Она натягивает на лицо улыбку и садится напротив. Тётушка с милым смешком слабо бьёт лопаткой по руке, когда Рюджин пытается стянуть у неё из-под носа ещё горячий блинчик.       – Обожжёшься, – предупреждает она. – Подожди, я сейчас полью твою порцию сиропом.       – Спасибо.       – Готова к школе?       – Конечно, – кивает Рюджин. – Я хочу снова поиграть в баскетбол. Надеюсь, Чер не думает, что теперь сможет выиграть меня.       – Просто… если тебе нужно ещё немного времени…       – Нет, спасибо, тётя. Я в порядке.       Тётушка не верит, но всё равно ничего не говорит. Она осторожно поправляет чёлку Рюджин и мягко, по-матерински, поглаживает её по щеке. Несмотря на то, что они живут вместе уже почти пять лет, она до сих пор не знает, когда должна вести себя в такие моменты, поэтому просто морщит нос и глупо смеётся. Юна наливает в её любимую кружку с кроликом травяной чай, и Рюджин пьёт, хотя его вкус каждый раз вызывает у неё приступ тошноты. Но это то, что нужно делать, а значит – Шин это сделает. Не ради себя, потому что ей уже давно плевать на это слабое уродливое тело, а ради дяди и тёти, и Юны, которая смотрит на неё с такой любовью, что сердце сжимается.       – Что ты хочешь на ужин?       – Не знаю. Пулькоги?       – Хм… Я куплю мясо сегодня, когда буду в городе. Может, чего-нибудь ещё?       – Нет, спасибо, я поужинаю в городе, – Юна качает головой. – У меня… эм… планы.       – О, ладно, но ты же помнишь, что должна вернуться домой не позже десяти?       – Да, конечно, – Юна смотрит на часы. – Ещё пять минут, и мы опоздаем.

***

      Даже после сотни, если не тысяч «серьёзных разговоров» наедине Рюджин не научилась чувствовать себя как дома в кабинете директора. Сценарий всегда один, – директор ходит по комнате, пока она впивается ногтями в бёдра, пытаясь сдержать очередной порыв злости.              Почему этот мудак всегда смотрит на неё так, будто она виновата во всех преступлениях страны?       Почему он ведёт себя так высокомерно?       Почему он позволяет себе прикасаться к ней?!       Рюджин терпеть не может, когда кто-то прикасается к ней так, словно это не имеет значение. Может, она и не любит своё тело, но не может позволить, чтобы всякие уроды трогали его. Поэтому, когда директор в очередной раз подходит к гостевому стулу сзади, чтобы положить руки на её плечи, она отталкивается от пола так, что бьёт его деревянной спинкой в живот.       Мужчина хмурится, но молчит. Садится напротив.       – Надеюсь, ты понимаешь, почему находишься здесь?       – Драка? – Равнодушно спрашивает Шин, пожимая плечами.       Причин дохрена, и они варьируются от мелочей типа лёгкого оскорбления какой-то девушки из числа наглых старшеклассниц до припрятанной в женском туалете травки. Да и драка была не одна. Или не драка? Сложно сказать, когда всё, что Рюджин помнит о том дне, – кровавая река, прорезающая себе путь по белому кафелю ванной.       – Не только. Тебя не было в школе месяц. Я хочу знать причину.       – Вам же писали из больницы. Я простудилась, подхватила воспаление лёгких.       – Настоящую причину, Шин Рюджин, – он опирается ладонями в край стола, нависая над ней, словно спокойный утёс над бушующим морем. Рюджин хочет вскочить со стула, расплющить его грёбаный нос, услышать хруст костей и увидеть, как высокий ворс серого ковра окрасится в кроваво-красный. О, она так сильно хочет этого, что почти сходит с ума, но всё-таки заставляет себя остаться на месте и даже улыбнуться.       – Пневмония. Двустороннее воспаление лёгких. Это единственная причина, по которой меня было.       – Ладно, как скажешь, – он садится за стол, открывая личное дело Рюджин. – В любом случае, после той драки школа понесла ущерб. Разбитый стеклянный шкаф в кабинете химии, некоторые достаточно дорогие реактивы. Мы не заводили этот разговор с твоими опекунами, потому что понимали, что они были куда более озабочены твоим здоровьем, чем возмещением ущерба, но теперь, когда ты вернулась, нам придётся поговорить об этом.       – Я могу сама всё оплатить.       – Можешь, но я предлагаю компромисс. Обе наших уборщицы отпросились по болезни на эту неделю. Разумеется, убирать всё тебе не придётся, но на этой неделе в актовом зале планируется несколько мероприятий, и им потребуется помощь в уборке.       – Всего неделя?       – Да.       – И мне не придётся общаться с тем, кто устраивает всю эту фигню?       – Нет.       – Ладно.       Директор удивлённо моргает, словно не верит, что Рюджин в самом деле могла согласиться.       – Ты уверена?       – Убирать дерьмо не так уж и сложно. И мне не придётся тратить деньги. Как ни крути, я в выигрыше, сэр.       – Что ж, если ты согласна, то можешь приступить сегодня. Господин Со всё тебе покажет.

***

      В первую секунду шумный школьный коридор кажется Рюджин чужим. Она цепляется побелевшими от силы нажима пальцами за лямки рюкзака, пока мимо, словно не замечая её, проходят один за другим люди. Это не то, к чему она привыкла за последний месяц; это не палата и не её комната.       Школа – натёртый до блеска пол, сложенный из мраморных кубиков будто детская мозаика.       Школа – арочные потолки с виселицами-люстрами.       Школа – Ли Черён, которая с грацией пантеры лавирует между островами учеников и прижимает Рюджин к себе, отрывая от пола.       – Ты вернулась, – бормочет она, утыкаясь Шин в плечо.       – Конечно, – Рюджин ухмыляется. – Без меня тебе некому было бы проигрывать в стритбол.       – Ты выигрываешь всего в семи играх из десяти.       – Что означает, что я на семьдесят процентов круче тебя, – отстранив Черён от себя, Шин шутливо бьёт её кулаком в плечо. – Сыграем сегодня?       – Конечно. В то же время?       – Вообще-то директор припахал меня к уборке в актовом зале. Сможешь задержаться на час? А потом я вся в твоём распоряжении.       – Без проблем, – улыбается Ли. – Домой всё равно можно не торопиться.       Рюджин открывает рот, чтобы ответить, но все слова внезапно проваливаются в горло, когда Юна проходит мимо. Она идёт по центру коридора, окружённая несколькими девушками из хора, с акустической гитарой в чехле на плече и улыбкой на пухлых губах. Рюджин готова поклясться, что ловит на себе её взгляд, прежде чем сестра эффектно отворачивает к одной из подружек.       – У тебя уши покраснели, – замечает Черён.       – Что?       – Говорю, у тебя уши покраснели. Юна всё ещё злится?       – «Злится» слишком мягкое определение, Чер. Она меня ненавидит. Будь я на её месте, то чувствовала бы то же самое.       – Эй, – сильная рука Черён обнимает Рюджин за плечо. – Может, мы и не так хорошо знакомы, но я уверена, что из всех, кого я встречала, у Юны самое доброе сердце. И она действительно любит тебя. Просто ей нужно время, чтобы отойти.       – Наверное. Я… я хочу подойти к ней, но… блять, не знаю… всё так странно.       – Я понимаю. Вам нужно встретиться наедине. Дома, например.       Нужно, но Юна почти не появляется дома. Она приходит после школы, оставляет вещи и уходит куда-то до вечера, чтобы, вернувшись, просто подняться к себе в комнату и заснуть. Рюджин не хочет влезать в её жизнь, но, чёрт, что случилось с тихой, домашней Шин Юной, которая выходила из дома только для того, чтобы поехать в школу? Рюджин правда хочет обсудить то, что произошло, но понимает, что сейчас не время.       Она не может разрушить то хрупкое равновесие, которое у неё с трудом получается поддерживать. Ей нужно вернуться в обычную жизнь, забыть о прошлом, не привлекать внимания. Всё, что Рюжджин смогла построить, ещё очень хрупко, а она слишком слаба. Сейчас любого слова достаточно, чтобы вернуть её в тот ад, в котором Шин была последние пару недель, и она боится, что в этот раз не выберется. Ей ясно дали понять, что больше никто не будет её спасать, и, честно говоря, Рюджин и сама не хочет, чтобы её спасали.       – Сука на три часа.       Какое-либо желание продолжать жить пропадает, когда Рюджин замечает в толпе учеников знакомый огненно-рыжий отблеск.       Итак, Хван Йеджи…       Первый, – и самый очевидный, – факт: она красотка. Серьёзно. Годы занятий лёгкой атлетикой, включающих в себя изнурительные пяти или даже шестичасовые тренировки привели её тело в идеальную, по мнению Рюджин, форму, включающую в себя выпирающие ключицы с потрясающей ложбинкой между ними и шесть обязательных кубиков. С лицом тоже повезло: от её тонких и острых, – лисьих, – черт лица сходили с ума все парни школы, а девушки были готовы убить, что научиться улыбаться так же, как она.       Второй, – такой же очевидный, – факт: у неё мерзкий характер. Нет, большую часть времени она максимально любезна и добра, как и полагается дочери главного мудака города, но Рюджин видит таких, как Йеджи насквозь. По крайней мере, начала видеть после того, как год назад Хван едва не выбила ей зуб за то, что та вошла в раздевалку, когда там переодевались легкоатлетки. Она просто хотела забрать забытый мобильный, а Хван (ну, или кто-то из её свиты) заверещал так, будто Шин начала затаскивать её в душевую или прямо в ад. Всё закончилось массивным синяком на скуле и разбитыми костяшками. Достаточно типично на самом деле.       Вердикт: красива, тупа и абсолютна гомофобна.       Таких девочек родители приводят в пример, а дети тайно ненавидят, потому что не могут быть такими же идеальными. Когда мама ещё жила с ней, то часто рассказывала о дочке какой-то подруги, которая получала только «отлично», всегда говорила «пожалуйста» и «спасибо» и солировала в церковном хоре. Рюджин не знала даже имени той несчастной, но уже терпеть её не могла.       Йеджи даже не смотрит на неё, когда проходит мимо, но Шин не отказывает себе в удовольствии показать ей в спину средний палец.       – А вот по этой части я скучала, – улыбается Черён. – Ну, идём на корейский?       – Да, я же совершенно не знаю этот язык. В какой стране мы живём? В Корее? Тогда почему я говорю здесь на английском?

***

      В некотором роде Чо-Гудон – идеальное место. Расположенное в долине между двумя горбатыми, как китовые спины, горами, оно одинаково и открыто дующим со стороны Жёлтого моря ветра и закрыто от посторонних глаз лесными зарослями, такими же древними, как вся планета или, на крайний случай, вся Корея. Население – две с чем-то тысячи, все знают друг друга если не в лицо, то по слухам, которые здесь растекаются по улицам со скоростью текущих с гор, чистых, как слёзы, ручейков.       Интернет здесь – чудо.       Сотовая связь, как сладости, только по выходным и большим праздникам.       Главная ценность – традиции.       Иными словами, если вы хотите вырастить детей вдали и от хорошего, и от плохого, то добро пожаловать в Чо-Гудон, худшее место на земле.       По крайней мере, для Рюджин это худшее место на земле, потому что она знает, что вписывается в него примерно так же, как кусок стекляруса в металлическую статую. Лишний элемент. Тот самый подросток, на которого смотрят исключительно с раздражением или, – реже, – жалостью, а после ухода с придыханием произносят что-то типа «бедные родители». Но родителям плевать, – мёртвые вообще не очень чувствительны к критике, – а значит, и Рюджин тоже, и она продолжает вести себя так же, как и обычно.       К чёрту этот город!       К чёрту всех!       Стряхнув учебники в рюкзак, Рюджин тащится к библиотеке и запрыгивает на ближайший подоконник, подтянув колени к груди. Рукав лонгслива сползает вниз, открывая запястье, но Шин не беспокоится об этом, – в это время в библиотеку приходят либо ботаники, либо психи, и и тем, и другим на неё абсолютно плевать.       Она раскрывает книгу, ползая взглядом, пока страницам, пока через пару минут не видит где-то на периферии зрения знакомый рыжий отблеск. Йеджи там, – сидит за ближайшим столом, разбросав учебники по деревянной поверхности, – и с лёгкой неприязнью поглядывает на название на жёлтой обложке.       Сложно не понять, о чём она думает, потому что её взгляд перемещается с обложки на запястье Рюджин, морщась, когда тяжёлый ска-панк в наушниках Шин становятся громче.       – Красноречиво, да? – Ухмыляется Рюджин, указывая на название книги. «Как умереть» за авторством Сенеки, хотя вряд ли Хван что-то говорит это имя. – Расслабься, это не инструкция.       – Мне плевать.       – Ага, – ухмылка становится шире. – Тогда не смотри на меня так, словно всерьёз планируешь связать и оттащить к терапевту. Ты знаешь, кто такой Сенека?       – Философ.       – Да, римский стоик. Он ввёл в историю понятие фатализма, хотя и не до конца понимал, что это такое. По его мнению, для человека нет смысла сопротивляться неизбежному, ведь всё, – и хорошее, и плохое, – часть природного порядка. Чуть позже эту идею украли христиане, а сейчас по этой же концепции учит людей жить твой папаша. Интересно, он вообще понимает, что живёт по идее язычника-самоубийцы?       – Ясно, – Йеджи встаёт, чтобы уйти, но Рюджин зовёт её по имени. – Что?       – Я слышала, что твой папаша говорил обо мне, когда меня выписывали. «Грешница, решившая вернуть Богу самый драгоценный подарок». Он действительно красноречив, верно? Так вот… передай ему, что мне плевать, но я не хочу, чтобы он лез с этим к моим дяде и тёте или сестре. И ещё… – ещё раз скользнув взглядом по последнему предложению, Рюджин лениво поднимается с места и с той же насмешливой улыбкой, что и раньше, вкладывает книгу в мягком переплёте. Йеджи испуганно смотрит на жёлтую обложку. Странное тёплое чувство появляется в самом низу живота, когда Рюджин кончиками пальцев касается нежной кожи на запястье рыжей. – Почитай как-нибудь. Я подчеркнула особенно интересные цитаты.

***

      – Думаешь, они уже закончили? – Переспрашивает Черён, когда они входят в актовый зал.       Инструменты всё ещё на сцене, но людей нет, поэтому Рюджин, пожав плечами, заливает в ведро моющее.       – Даже если нет, то зал они должны были занимать до четырёх. Сейчас десять минут пятого, и мы уже проявили достаточно благородства, когда опоздали на целых десять с половиной минут. А они поступили как мудаки, потому что не убрали за собой.       Сложив акустические гитары в сложенные за сценой чехлы, Рюджин относит их в каморку за бархатными кулисами. Туда же отправляются пюпитры, нотные листы, немногочисленные медиаторы, – кроме одного, самого крутого, который Шин прячет в карман, – и прочая мелочь для музыки. Черён прохаживается у барабанов, пальцами поглаживая позолоченные тарелки.       – Когда-то мы неплохо играли, – напоминает она.       – Я и сейчас крута, – отмахивается Рюджин.       – Покажешь?       Прикасаться к собственности школы – плохая идея, но Рюджин уверена, что состоит из плохих идей.       Когда кожаный ремень ложится на плечо, а пальцы впервые дотрагиваются до струн, знакомое ощущение тепла скользит по плечам. Закрыв глаза, она чувствует, как знакомые горячие руки накрывают её собственные, показывая, как они должны держать гитару и лежать на струнах, а в ушах звучит бархатный баритон отца.       – Гитара, как девушка, Рюджин, – шепчет он с улыбкой. – Хотя тебе ещё рано об этом думать.       – На счёт «три», – подаёт голос Черён.       От низких вибраций толстых струн на бас-гитаре и тело Рюджин начинает дрожать. Он бьёт им, пока Ли не присоединяется в том же ритме.       – People try to put us d-down       Just because we get around       Things they do look awful c-c-cold       I hope I die before I get old       Любимая песня отца льётся из её губ, пока гитара звучит всё громче.       – Вот так, детка, – голос эхом отдаётся в затылке. – У тебя отлично получается. Ты почти как Пол Маккартни.       – Мне больше нравится Джедди Ли.       – Тогда ты почти как Джедди Ли. Главное, – продолжай играть.       – Рюджин! – Голос прорывается даже сквозь ритм и басы.       Когда Рюджин, едва не зажав палец между струнами, оборачивается, то ругательство само срывается с губ. Конечно, из всех людей она должна была попасться именно Хван Йеджи и её тупице-парню из церковного хора. Кажется, теперь ей придётся платить не только за сломанный шкаф с реактивами.

***

      – Земля вызывает Хван Йеджи!       Крис щёлкает перед её носом, когда она в очередной раз впивается взглядом в до нелепости яркую обложку с огромными чёрными буквами на жёлтом фоне. «Подарок» от Рюджин. От той самой Рюджин, которая, кажется, преследует её с тех пор, как им исполнилось по четырнадцать, и делает всё, чтобы вывести Йеджи из себя.       От той самой Рюджин, о которой её отец говорит чаще, чем о Йеджи.       От той самой Рюджин, которая раздражает её до боли в груди.       – Йеджи! – Снова зовёт Крис.       В этот раз Йеджи нехотя переводит взгляд на него.       – Что?       – Ты вообще слушала, о чём я говорил?       – Что-то о хоре?       Он разочарованно качает головой и опускается на стул. Тяжёлые бархатные кулисы закрывают дверь в костюмерную от любопытных глаз, хотя вряд ли найдётся кто-то, кто придёт сюда после закрытия. Крису просто нравится это место, а Йеджи не против немного поваляться на местном диване, – единственной удобной мебели в школе.       – Живая музыка – обязательная часть для тех команд, которые хотят пробиться в высшую лигу, а в школе нет ни одного толкового барабанщика, не говоря уже о басистах.       – Ну, пусть кто-нибудь из тех, кто играет на акустике, перейдёт на бас.       – Мы пробовали, и это звучало мерзко.       – Тогда обойдёмся без баса.       – И проиграем, – он скрещивает руки на груди. – Бас – ритмическая основа, Йеджи. Если у нас нет баса, то нет ритм-секции между гитарой и клавишными, а ещё мы проваливаемся в создании ритмического ощущения, понимаешь? Никакого «грува». Нет ничего хуже для музыки, чем отсутствие «грува»!       – Ладно, – Хван поднимает обе руки. – Мы выделим ещё неделю на то, чтобы найти басиста, но, если ничего не выйдет, придётся переучивать тех, кто играет на акустике. Или вылетать из соревнований.       – Боже…       – Крис.       – Да, нельзя всуе. Прости, – Крис качает головой. – Просто мы так долго добивались разрешение на создание группы, а теперь всё может рухнуть только из-за того, что у нас не получилось найти двух человек. Это так обидно.       – Мы справимся.       – Надеюсь, потому что я уже ни во что не верю.       – Зато я верю, – мягко дотронувшись до его плеча, Йеджи улыбается. – Мы найдём кого-нибудь.       Как по воле магии или Высшей Силы, в этот момент сквозь драпировку из тяжёлого бархата и дверь доносятся тяжёлые басовые ноты. Едва не свалив стул и коробки со старыми костюмами, Крис открывает дверь и тут же замирает, а сердце Йеджи пропускает удар.       Конечно, из всех людей в городе именно Шин Рюджин должна уметь играть на бас-гитаре.       В её тонких, худых почти до истощения руках инструмент выглядит комично-большим, и всё-таки она справляется с ним как профи, то зажимая, то отпуская струны в ритме незнакомой для Хван песни. Она поёт что-то о поколении, о том, что хочет умереть до старости, и это слишком сходится с подчёркнутой строчкой из её книги.       «Раньше ты умрёшь или позже — неважно, хорошо или плохо — вот что важно. А хорошо умереть — значит, избежать опасности жить дурно».       – Мы обязаны пригласить её, Йеджи!       – Не смей…       – Но… она – то, что нам нужно. И Черён… это шанс! Рюджин!       В тот момент, когда Шин, резко развернувшись, едва не роняет гитару, Йеджи уже знает, что ничем хорошим это не закончится.