adiaphoron

Снова и снова старый зернистый фильм

Обнажает конфузы – промозглые дни

Детства и юности с прилипчивыми мечтами,

Лица родителей на длинных стволах, то строгие, то в слезах,

Его довёл до слёз сад искривлённых роз.

Лоб его в буграх, как мешок с камнями.

Воспоминанья толкутся, пробиваясь на авансцену, как кинозвёзды, вышедшие в тираж.

Таблетки его не берут – ни красные, ни пурпурные, ни голубые –

Как они озаряют скуку затянувшегося вечера!

Эти сладковатые планеты на время

Отвоевали ему жизнь, крещённую в не-жизни,

И сладкое заторможенное пробужденье беспамятного младенца.

Теперь таблетки выдохлись и поглупели, как античные боги.

Их маково-сонные краски не помогают ему.

(«Бессонный», Сильвия Плат)

***

      На самом деле Рюджин считает, что «ненависть» – слишком громкое название для того чувства, которое она испытывает к Йеджи.       Она ненавидит другие вещи. Например, этот город с его тихими улочками и старинное здание церкви с чёрными окнами, которые со стороны выглядят как глазницы на черепе, школьную систему, ублюдков, которые шепчутся за спиной Юны. При одной только мысли о них жар разливается в груди словно магма, текущая из жерла вулкана.       А Йеджи…       Йеджи ей просто не нравится. Она всегда впереди: лучшая в школьной команде бегунов, главная любимицы каждого учителя и желанная гостья в каждом доме, а значит, та, от которых такие, как Рюджин, традиционно держатся подальше. Белая блуза с длинными рукавами и клетчатая юбка хоть и выглядят достаточно просто, но сидят на ней так хорошо, что Шин невольно начинает чувствовать себя виноватой за то, что попалась не в смокинге, а в древнем лонгсливе и рваных джинсах. Может, следовало хотя бы побрызгать волосы лаком или накраситься? Кажется, у Черён была с собой косметичка…       Когда Крис подходит, она невольно отшатывается в сторону.       – Извини, – он мягко улыбается. – Я не хотел тебя пугать. Просто... эм… ты великолепно играешь.       – Да, я в курсе, – Рюджин заставляет себя нагло ухмыльнуться. – Понимаю, что мне не стоило брать гитару…       – Что? Нет! Нет, мы… ох, дай мне пару секунд, чтобы привести мысли в порядок. Короче, как ты наверняка знаешь, мы с Йеджи входим в церковный хор, но с прошлого года я начал думать о том, чтобы немного видоизменить этот клуб.       – Петь не в церкви?       – Ты когда-нибудь слышала о Всемирных Хоровых Играх?       – Нет, но надеюсь, что это что-то типа «Голодных Игр».       Крис пропускает шутку мимо ушей.       – Если кратко, то это крупнейшее соревнование среди вокальных коллективов. Разумеется, все участники на высоте и прочее, и я даже не надеюсь туда попасть, но среди подростковых коллективов по всей стране проводится аналог этого конкурса. И я хочу участвовать.       – Ну, флаг в руки.       – Я могу быть с тобой честен, Рюджин?       – Рискни.       – Я понимаю, что хор в том виде, в котором он существует сейчас, годен только для пения в нашей церкви. Мы талантливы… ну, по большей части… но для того, чтобы впечатлить зрителя нужно нечто большее. Поэтому я поговорил с другими ребятами, и некоторые из них согласились объединиться во что-то типа отдельной группы только для этого конкурса. Но обязательное условия – наличие собственной группы.       «О, чёрт…» – проносится в голове Рюджин.       – Только не говори, что я – единственная, кто имеет играть на бас-гитаре.       – Не единственная, но лучшая, – он смущённо улыбается, заползая пальцами в кудрявые каштановые пряди. – Я бы не просил, но мы с Йеджи так много сделали, чтобы добиться разрешения от руководства школы и церкви, и родителей… я думаю, что, если не соберу группу, то подведу её.       – Слушай, я… – Шин переступает с ноги на ногу. Крис – хороший парень, но она полная противоположность тому, кого можно назвать командным игроком. Для группы она будет кем-то вроде Сида Вишеса для «Sex Pistols», то есть проблемой, которая в конечном итоге всё уничтожит. – Мне жаль, но я плохо работаю не в соло. Чер – отличная барабанщица, и она согласится, если ты будешь вести себя вежливо, но я не могу.       – Я же говорила, – подаёт голос Йеджи. – Бесполезно.       Оттеснив Криса, она встаёт напротив Рюджин, скрещивая руки на груди так, что под тонкой тканью блузы верёвками проступают напряжённые мышцы.       – Можем поговорить по-другому.       – Будешь меня бить, пока не соглашусь? – Губы снова кривятся в ухмылке. – Учти, что это можем мне понравиться. Очень.       – Не рассчитывай, извращенка.       – Было бы на что.       – Я просто хочу предложить сделку.       – Можно подумать, у тебя есть что-то, что можем меня интересовать. Даже тело, – скользит взглядом от тонких ног до острых глаз. – На троечку. С большой натяжкой.       – Я могу сделать так, чтобы тебе не пришлось ходить на терапию в церковь.       – Врёшь.       Йеджи пожимает плечами.       – Если не веришь, не соглашайся, но тогда тебе придётся три раза в неделю по два часа разговаривать с психологом, который, кстати, дружит с моим отцом. И очень религиозен.       – А если соглашусь?       – Я скажу отцу, что занятия в хоре будут оказывать на тебя более положительный эффект, потому что тебя будут окружать ровесники. К тому же твоя сестра в хоре, а Криса мой отец считает ответственным и порядочным парнем. Он решит, что это хорошая идея.       Рюджин снова проводит кончиками пальцев по лакированной поверхности гитары, пока Йеджи не сводит с неё равнодушного взгляда. Работать с ней – риск, потому что очевидно, что ни она, ни кто-либо из её семейки не питает к ней тёплых чувств, но всё же это шанс избавиться от обязательной терапии. И не то чтобы Шин против общения с психологом, но единственный психолог в городе сотрудничает с местной церковью, так что все их сеансы наверняка превратятся в затяжную проповедь. В группе у неё хотя бы будет шанс послушать любимую музыку, а не заумные рассуждения старого фанатика.       – Хорошо.       – Твоё второе умное решение за жизнь, Рюджин. Поздравляю.       – А какое первое?       Не меняя выражения лица, Йеджи кивает на задравшийся край лонгслива.       – Сама догадайся.

***

      Рюджин знает, что этот дом рано или поздно станет для неё смертью.       Он стоит на отшибе, скрытый от посторонних глаз густыми лапами елей и белыми досками сломанного забора высотой почти в человеческий рост. Посеревшие от времени стены покрыты въевшейся грязью. Коврик с надписью «Добро пожаловать!» у двери выглядит издёвкой, но Шин всё равно вытирает об него ноги. Так учил отец. Говорил, что это всего лишь вежливость, способ показать хозяевам, что ты их уважаешь.       Что ж, Рюджин не уважает хозяев этого дома, но всё равно стряхивает с кроссовок грязь.       – Мам, пап, – громко зовёт она, закрыв за собой дверь. – Я дома! Как на том свете? Холодно, темно и страшно? Здесь примерно так же.       Взгляд цепляется за единственное фото на стене. Здесь мама ещё не сидит на наркотиках, а отец не пьёт. Они оба обнимают её, пока она смеётся так громко и счастливо, как может только ребёнок.       – Привет из худшего мира в лучший, – улыбается Шин, проводя пальцами по лицу отца. – Надеюсь, там у тебя получилось покрасить дом в синий. Жаль, не смогла тебе помочь. Я пыталась, ты знаешь. Просто… кто же знал, что Юна вернётся? Я не хотела её пугать. Я… почему я вообще говорю это тому, кто меня, блять, не услышит?! Я сошла с ума, пап. Как и мама. Наверное, это семейное.       Рюджин поднимает голову, чтобы не заплакать.       Они умерли достаточно давно, чтобы она могла смириться. Да, её не любят. Никогда не любили. И, наверное, никогда уже и не полюбят. В ней нет ничего, кроме ненависти к себе и боли. Она живёт за их счёт, питается, зубами цепляясь за редкие хорошие моменты, чтобы окончательно не сойти с ума.       Юна и Черён, тётя… они удерживают её на плаву, словно обломок корабля выбившегося из сил моряка, пока бескрайнее море уносит их куда-то вдаль, к горизонту. И Рюджин знает, что утонет, но из упрямства оттягивает этот момент.       – Я ещё успею умереть, – шепчет она, рукавом куртки стирая с рамки толстый слой пыли. – У меня для этого вся жизнь. Хорошая шутка, пап?       Скинув ботинки, проходит в гостиную, заваливается на продавленный диван. Он отвечает глухим, полным тоски скрипом, который отдалённо напоминает плач.       Папа часто спал на нём, и Рюджин нравилось будить его, запрыгивая на живот. Он всегда смеялся и поднимал её на руки, словно она была самолётом. Маму эту раздражало, но кого тогда волновало её мнение?       – Отец алкоголик, мать наркоманка, а дочь курит травку. У нас отличная семья, да? – Смеётся Рюджин, поджигая косяк. – За вас и вашу спокойную вечность в адском плане, мама и папа. Надеюсь, увидимся нескоро. Впрочем, обещать не могу.       Она растворяется в дыме, закрывая глаза, чтобы заснуть. Ветер бьёт по окнам и в доме слишком холодно, но Рюджин плевать. Покой наполняет тело, и ей хочется заморозить его в себе, запечатать, как воспоминания о том дне, когда из этого дома окончательно исчезло тепло.       «Интересно, смерть похожа на это?» – Думает Шин. – «Если да, то им, наверное, было не так уж и страшно. Хорошо для них».

***

      То, когда всё выползет на поверхность, – всего лишь вопрос времени.       Глупо думать, что никто не узнает о том, что Рюджин пыталась покончить с собой, когда её запястья покрыты длинными розовато-белыми шрамами. Нужно быть идиотом, чтобы не заметить, а местные, к большому разочарованию Шин, обладают хотя бы парой извилин.       Она сразу же замечает на синем металле шкафчика белую листовку с большим чёрным крестом в центре. Ученики странно смотрят, но для местных это нормально. В конце концов они с Чер едва ли не единственные открытые лесбиянки в этом чёртовом городе. Черён тоже замечает это и сжимает челюсти от сильной злости.       – Я убью их, – шипит она сквозь зубы. – Я, блять, их убью!       «И да попадут в рай все, кроме тех, кто возвращает Богу подарки его», – именно так сказал отец Йеджи на последней проповеди, на которую Рюджин привели после выписки. Именно так было написано на листе большими кроваво-красными буквами. – «Хулитель имени Господня должен умереть, ибо камнями побьёт его всё общество».       – Рю…       – Кажется, местные святоши выходят на новый уровень, – улыбается Шин, легко срывая листовку. – Как думаешь, насколько уменьшатся мои шансы попасть в рай, если я выброшу это? Хотя… они и так равны нулю.       – Ты в порядке?       – Конечно. Они хотят использовать мои чувства против меня, но ты же знаешь, что у меня чувств. И тем более чувства вины, которым они хотят воспользоваться. Они думают, что знают меня вдоль и поперёк, потому что в курсе, что я лесбиянка и хотела покончить с собой. Видимо, никто не рассказывал им о вреде стереотипов. Можешь себе представить, моя прекрасная Черён, эти люди считают, что я жалею о том, что сделала. Нет, – Рюджин качает головой. – Мне плевать. Это просто… ещё одно неважное дело. Оно у меня и десяти минут не заняло, так почему я должна думать о нём как о чём-то значительном?       – Я не понимаю…       – Я тоже. В любом случае, – она комкает бумажку в небольшой шарик и с лёгкостью попадает в мусорное ведро в паре метров от них. – Теперь я точно попаду в ад. Устрою там лесбийскую вечеринку в котлах. Приходить только без одежды.       Рюджин напевает себе под нос строчки из «Slumber Party», когда ловит на себе растерянный взгляд Йеджи. Она смотрит с противоположного конца коридора, прижимая учебники и тетради к груди, и её руки трясутся словно в лихорадке. Волнуется? Но с чего бы? Такие мелочи, как листок на шкафчике ученика, директор даже буллингом не посчитает, тем более, не раньше, чем пять дней назад господин Хван сказал это перед всем городом. Ни одного повода для беспокойства о себе.       Тогда Рюджин улыбается, – без причины, просто потому что хочет. Этого оказывается достаточно, чтобы Йеджи стремительно пошла к своему классу.       – Мисс Святоша, – выплёвывает Черён, глядя ей вслед. – Уверена, что эта сука устроила всё это дерьмо.       – Слишком грубо для неё. Нет, она бы придумала что-нибудь поизящнее и привлекла больше зрителей, а не тратила бы силы на такую мелочь. Скорее всего это кто-то из её друзей из церкви.       – Ты ничего с этим не сделаешь?       – Могу наглотаться таблеток, – пожимает плечами Рюджин. – Да брось, меня здесь даже слушать никто не будет. Плевать.       – Но…       – Плевать, Ли Черён. Серьёзно. Эти ублюдки и волоска твоего не заслуживают. Может, пошлём этот урок нахер и немного поиграем?       – Я только за.

***

      – Мать твою, Ли Черён! – Кричит Рюджин, когда мяч, брошенный Ли, в сотый раз за день отскакивает от кольца за линию площадки. – Чем ты, блять, занималась, когда меня не было?! Трахала идиоток-чирлидерш?!       – Я тренировалась, – защищается Черён.       – Нихрена подобного! Не знаю, что ты делала этот ёбаный месяц, но уверена, что это не имело никакого отношения к баскетболу! Ты мажешь со второй линии! Второй, чёрт возьми!       – Не кричи на меня!       – Играй нормально, чтобы я не кричала! Мы не играли всего месяц, а ты уже попадаешь хуже девяностолетней бабули! Ты планируешь проводить матч с домом престарелых? Так вот знай, что они, блять, обыграют тебя! Моя мать даже под дозой забивала лучше, чем ты сейчас!       – О, правда? А я слышала, что у неё плохо получалось бросать всякие штуки. Ну, кроме тебя, конечно, – отвечает Черён.       – Как и у твоего папаши, – ухмыляется Рюджин. – А теперь закрой свой очаровательный ротик и попытайся попасть хотя бы раз, иначе до конца сезона просидишь на скамейке запасных. Эти ёбаные детишки всегда отнимают так много сил…       Она садится прямо на прогретое солнцем покрытие, прислоняясь спиной к металлической сетке. Где-то позади покрикивает их учитель физкультуры, а компанию девочек в школьной форме пристраивается ближе к ней и начинают один из своих глупых разговоров. Обычно Рюджин не считает себя выше других, – знает, что на самом деле находится на самом дне, – но эти девочки просто тупиковая ветвь эволюции, застрявшие в 80-ых Барби, пропахшие ароматами «Шанель», «Том Форд» и прочим лакшери-дерьмом, от которого Рюджин тянет блевать. Не то, чтобы она завидовала, ей плевать на деньги, просто бесит, что эти дуры льют на себя духи за несколько тысяч баксов, а затем рассуждают о росте бедности и помощи нищим. Может, на одного нищего бы стало меньше, если бы ваши мамочка и папочка отдали деньги ему, а не потратили на вашу вонючую воду в стеклянной баночке?       – Шин! – Зовет одна из них, и Рюджин нехотя открывает глаза.       – Какого хера надо?       – Правда, что вы с Черён спите вместе?       Рюджин с трудом подавляет смех. Та девушка, которая задала вопрос, – корейская версия Реджины Джордж, только без единой толики её харизмы, – смотрит на неё, скрестив руки на груди, пока её свита, – толпа безликих Хизер, – перебрасывается глупыми шутками. Возможно, запад и восток и разделяет бездна из традиций, но кое-что во всех частях света остаётся одинаковым. В частности, компании школьных стерв. И шоу на льду. Они отвратительны в любой стране мира.       – С чего ты это взяла?       – Ну, вы обе выглядите, как лесбиянки, и вы всегда вместе…       – Ну, ты тоже обычно не отходишь от своих подружек. Это значит, что вы устраиваете лесбийские оргии?       – Н-нет… м-мы не лес-есбиянки.       – Тогда не задавай тупых вопросов, а то ты понижаешь IQ всех в радиусе сотни километров.       Черён улыбается, и Рюджин подмигивает ей, улыбаясь так широко, как может.       Какая-то часть её клеток требует встать и снова наорать на неё, потому что мяч в очередной раз не попадает в корзину, но это желание исчезает так же быстро, как и появляется. У Ли бывают хреновые времена, когда они с матерью всю ночь стоят на коленях, молясь о спасении души, и Рюджин знает, что её долг – пережить эту жопу вместе с Черён. Пусть мажет столько, сколько захочет, Шин сама начнёт забивать больше, натирать ноги до кровавых мозолей и учиться за двоих, но не позволит Ли упасть так же, как она сама когда-то падала.       – Долбанные лесбухи, – бормочет одна из девушек.       – Тупые натуралки, – смеётся Рюджин и бежит к Черён, чтобы помочь с бросками.

***

      – Где ты была? – Шёпотом спрашивает Юна, когда Рюджин вваливается в класс почти с десятиминутным опозданием. Небольшая комната почти мгновенно наполняется неприятным запахом крепких сигарет, и учитель морщится, но продолжает урок.              – Курила.       – Ты в порядке?       – Конечно. Почему ты спрашиваешь?       – Я видела… ну… шкафчик.       – А, эту хрень. Забудь об этом.       – Думаю, нам следует поговорить.       – Прямо сейчас?       Рюджин с улыбкой наблюдает за тем, как Юна закатывает глаза.       – Нет, тупица. Я знаю одно место – зал в восточном крыле, там никогда никого не бывает. Только школьный оркестр. Сразу после уроков.       – Без проблем.       Она не слушает учителя. Он говорит что-то о мировой истории, но это волнует её так же, как муравьи, живущие на их заднем дворе. Марие-Антуаннете отрубили голову? Что ж, Рюджин надеется, что та хотя бы успела поесть пирожных перед смертью. Кого вообще волнует судьба последней королевы Франции, когда вокруг творятся события драматичнее Великой Французской Революции?       Она с трудом досиживает уроки и, закинув на плечо почти пустой рюкзак, идёт к залу, про который рассказала Юна. После уроков восточное крыло обычно пустует, потому что тут нет ничего, кроме пары лабораторных кабинетов и каморок уборщиков, поэтому Рюджин нравится это место.       Её шаги эхом отражаются от стен, пока не прерываются скрипом старой двери.       В нос бьёт аромат затхлости, старости, но и он отступает, когда она видит на пластиковом стуле свою сестру. Юна сидит, прижав колени к груди, будто ребёнок, ожидающий взрослого, и руки инстинктивно сжимаются в кулаки так сильно, что ногти прокалывают кожу на внутренних сторонах ладони.       Она помнит тот день поминутно:       обычное утро с блинчиками и кофе, школьный день, она возвращается первой, потому что дядя и тётя на работе, а Юна на дополнительных занятиях. Это хороший план – закрыться в ванной, вытащить лезвия, сделать два надреза. Быстро и точно, Рюджин знает, что это займёт не более десяти минут.       Она читала, что многие пользуются снотворным, чтобы успокоиться, но у Рюджин нет смысла успокаиваться. Она и без этого ничего не чувствует.       Разбитый в драке нос немного саднит от боли, но это мелочь. Особенно на фоне того, что она собирается сделать.       Вода в ванне горячая, чтобы кровь вышла быстрее, на её левом крае три лезвия на случай, если рука в последний момент задрожит и случайно уронит одно. Рюджин садится в воду и делает первый надрез. Всё идёт хорошо, пока в дверь вдруг не начинают барабанить.       – Рю! – Кричит знакомый голос. – Рю, ты там? Почему на полу вода?       – Я всё ещё думаю о том, что бы случилось, если бы я не вернулась за струнами, – признаётся Юна, поворачивая к сестре опухшее от слёз лицо. – Ты бы… я бы потеряла тебя.       – Мне жаль, что я заставила тебя пройти через такое.       – Тебе жаль из-за того, что ты пыталась покончить с собой, или из-за того, что ты выжила?       – Второе, – без раздумий отвечает Рюджин.       – Рю…       – Я… этого больше не повторится.       – То, что ты больше не будешь пытаться покончить с собой, не значит, что ты перестанешь причинять себе боль. Всё, что ты делаешь, тебя убивает – сигареты, алкоголь, даже чёртов баскетбол, потому что не было ни одной игры, после которой ты возвращалась без повреждений. Это заставляет меня страдать, потому что я люблю тебя.       – Я знаю, но… это сложно.       – Я понимаю, что это мало поможет, но я с тобой. Я всегда на твоей стороне.       – Спасибо, – улыбается Рюджин. – Это миленько.       – Я люблю тебя, тупица. И ещё… теперь ты в группе, да?       – Йеджи разболтала?       – Мы с ней не разговариваем.       – О, – Шин хмурится. Всего полтора месяца назад Юна смотрела на Йеджи как на иконы, и что же такого могло случиться, что сейчас она ведёт себя так? – Ну да, я согласилась играть, чтобы не ходить на терапию. Тот парень из церкви кажется мне жутким.       – Мне кажется, Йеджи может плохо на тебя повлиять.       – Потому что она гомофобка? Расслабься, меня это не беспокоит. Не всем же быть такими умными, как мы с тобой.       – Она… кхм… я знаю, что она говорила о тебе гадости после того, как узнала, из-за чего ты оказалась в больнице.       – Ожидаемо.       – Ты уверена, что стоит играть в той же группе, что и она?       – Либо Йеджи, либо жуткий терапевт-фанатик. Лучше уж Хван, у неё хотя бы борода на шее не растёт.       Юна накрывает руку сестры своей.       – Тогда я буду с тобой.

***

      Первые двадцать минут члены хора тратят на странные игры на сближение, поют детские песенки и творят остальную сектантскую херню, которая заставляет Рюджин с трудом сдерживать гомерический хохот. Она хочет сброситься в оркестровую яму, когда этот театр абсурда наконец заканчивается, и Йеджи предлагает всем желающим подняться на сцену, чтобы начать кастинг. Это касается только вокалистов, поэтому Шин тянет Черён на один из дальних рядов и только спустя несколько секунд замечает, что заняла место рядом со смутно знакомой девушкой.       Она чуть ниже и уже в плечах и бёдрах, с обесцвеченными до оттенка жидкого золота волосами, которые достают почти до середины спины. Её глаза, – тёмно-карие, бархатные, будто только что-то приготовленный кофе, – превращаются в полумесяцы, когда незнакомка улыбается. Это выглядит мило. По крайней мере, достаточно мило, чтобы Рюджин прошлась по девичьему телу заинтересованным взглядом.       – Шин Рюджин?       – Ну, минуту назад была. А ты… Чёрт, не могу вспомнить имя.       – Чхве Джису. Новенькая. Мы ходим вместе на биологию.       – Я её прогуливаю, – пожимает плечами Рюджин.       – Да, я заметила. Кажется, мы с тобой единственные, кто не собирается драться за главные роли, – она обводит взглядом зал. – Особенные.       – Типа того. Ты здесь по своей воле?       – Я? Ни черта подобного! Директор поймал меня за граффити и вынудил пройти прослушивание. Я хотела провалить, но оказалось, что никто из местных не так хорош, как я. У тебя та же история?       – Ага, – кивает Рюджин. – Драка, месяц прогулов, и я на сцене. А в журналах пишут, что для это нужно с кем-то потрахаться.       – Я бы согласилась на секс, только если бы меня убрали из этого идиотского хора.       – Теперь у нас, очевидно, нет выбора, – морщится Черён. – Радует, что я хотя бы не одна в этом дерьме.       – Мы с тобой, – улыбается Джису. – Шутить над этими лузерами втроём куда веселее. Мы могли бы быть как «Золотое Трио» – Рон, Гарри и Гермиона.       – Мне всегда больше нравился Малфой, – отвечает Ли. – Но ты можешь быть Пэнси, а Рюджин… эм…       – Я могу быть Блейзом Забини. Или Теодором Ноттом. Они крутые парни.       – Мне нравится. Ну, слизеринцы, покажем этим грязнокровкам с визгливыми голосами кто тут самый крутой?       – Да, чёрт возьми!       Ладно, возможно следующие несколько месяцев подготовки к выступлениям всё-таки будут не такими дерьмовыми, как Рюджин себе представляла.