adiaphoron

Ты стоишь у классной доски, папуля,

На фото, которое мне дали,

Подбородок раздвоен, скрыл копыто сапог,

Но от этого менее чёрен едва ли,

Не менее чёрен, чем чёрт, ты смог

Расколоть сердечко мое на части.

Мне было десять, когда тебя закопали.

В двадцать я попыталась покончить с собой,

Чтобы быть рядом с тобой, с тобой.

Чтобы вместе были хотя бы кости.

Но меня с того света вернули

И склеили снова меня потом.

И я поняла, как жить мне впредь.

Я нашла такого, как ты, папуля -

Человек из «Mein Кampf», чёрный, как смерть,

С любовью к дыбе и сапогу,

И я сказала, что так тоже смогу.

Итак, я выход нашла, папуля:

Вырвала с корнем провод чёрного телефона,

Чтоб голоса червяками не проскользнули.

(«Папуля», Сильвия Плат)

***

      На вторую репетицию они приходят раньше. Юны ещё нет, но Джису сидит на том же месте, что и вчера, играя с полами своей клетчатой юбки, и Черён тянет Рюджин к ней. Сейчас, – после ночи размышлений и кошмаров, приправленных тяжёлой, холодной испариной, – то, что её втянули в группу, кажется не таким уж и ужасным. Всё, что нужно делать, – играть на гитаре и бесить Йеджи, и Шин считает, что отлично с этим справляется. По крайней мере, все струны (и вены) ещё целы, а Йеджи уже близка к нервному тику.       – Почему мы, проблемные ублюдки, приходим сюда раньше тех, кому это действительно нужно? – Спрашивает Чхве, усаживаясь так, чтобы обнять Черён и Рюджин за плечи. – Разве нас не должны ловить по всей школе или типа того? Какого хрена мы ведём себя так ответственно?       – Потому что мы кто-то типа каторжников, – пожимает плечами Рюджин.       – И?       – Ну, у тех, кто записался сюда самостоятельно, есть выбор. Что им будет, если они не придут? Крис состроит щенячьи глазки, но другие, – те, кто действительно обладает властью, – нихера не сделают. Но мы здесь не из-за Криса, не так ли? Ты ходишь, потому что тебя наказали, а я, потому что болтовня с местным психологом – куда более мерзкое занятие, чем наблюдение за этой христианской пародией на Space Girls. Нас послали Высшие Силы. Во всех смыслах.       – Да, я бы тоже послала эти Высшие Силы. Нахер.       – Поддерживаю, – кивает Рюджин. – Хотя они вряд ли поймут, почему мы их так ненавидим. В этом плане они поддерживают идею Платона.       – Что?       – Платон, – повторяет Шин. – Древнегреческий философ. Он писал, что к наказанию следует относиться как к благу, потому что оно восстанавливает гармонию или типа того.       – Зануда, – фыркает Джису.       – Привыкай, – Черён нехотя отрывает взгляд от рядов бархатных кресел. – Мозги этой сучки как жопа нашего директора – безразмерны.       – И на них тоже можно посидеть.       Они обсуждают задницу директора ещё несколько минут, пока певцы наконец не начинают собираться на репетицию. Йеджи в компании пары церковных подружек заходит первой, следом за ней Крис со своими друзьями, а затем уже прочие одиночки-неудачники. Директор, крутя огромной задницей, врывается последним и тут же начинает хлопать в ладоши, требуя, чтобы все встали в круг. Это больше напоминает собрание сектантов, чем репетицию, и Рюджин закатывает глаза как в фильмах ужасов, изображая, что бьётся в конвульсиях, пока Джису с трудом сдерживает смех.       – Что именно вас так забавляет? – Спрашивает Йеджи, и это становится её главной ошибкой, потому что она выглядит так раздражённо-забавно, что Шин и Чхве начинают безудержно хохотать. Даже Черён позволяет себе улыбнуться. – У меня что-то на лице?       – Нет, оно просто смешное, – честно отвечает Рюджин в перерывах между приступами смеха. – Не обижайся, просто… не знаю, это миленько.       – Что, прости? «Миленько»?       – Ну, да, типа… ты выглядишь забавно, когда злишься. Никто не говорил тебе это?       – Прошу внимания, – заметив, что «миленькое» лицо Йеджи становится красным от злости, директор снова хлопает в ладоши и качает головой. – Итак, как вы уже знаете, Крис при поддержке школьной администрации и Городского Совета организовал эту группу для участия в вокальном конкурсе, и первый его этап состоится в середине ноября. Я горд сообщить, что мы утверждены для участия!       Пока певцы аплодируют, Джису, сунув два пальца в рот, свистит так, что у Рюджин закладывает уши и строит из себя чокнутую фанатку.       – Я буду звездой, мама! – Кричит она.       Юна хихикает, но остальные смотрят на них как на психов. Впрочем, наверное, так оно и есть, и все они, – и Рюджин, и Джису, и Черён, – на самом деле просто больные подростки, затерянные слишком далеко от цивилизации, чтобы получить помощь. Как «Шершни», оставшиеся наедине с Дикими Землями и собственными проблемами, видениями.       И, если они – «Шершни», то Рюджин хочет быть Хави Мартинесом.       Быть пустым местом и умереть пустым местом, замереть на секунду, наблюдая как психика раскалывается на части будто тонкий лёд, а затем окунуться в холодную воду. Дальше всё просто: дрожь из-за сужения сосудов, потеря сознания, снижение температуры и смерть. Банальный и естественный итог.       Не нужно никаких сантиментов. Бросьте в яму или съешьте, только не подавитесь. И приятного аппетита!       Её мать съели черви, пробившиеся своими склизкими, мягкими носами сквозь стенки гроба, а её саму, наверное, съедят люди. Не в буквальном смысле, конечно, потому что они всё-таки не «Шершни» и тем более не в «Ганнибале», но метафорически. Люди сожрут её душу, растащат по кусочкам в свои норы будто крысы украденный из мышеловки сыр, и будут жевать, пока кровь не потечёт с уголков губ. И пусть жуют, – Рюджин плевать. Она здесь только из-за Юны, но их близость, как и всё в мире, не вечно.       Рано или поздно Юна забудет о ней, и тогда Рюджин позволит себе закончить так бездарно начатое существование.       – Ты чокнутая, Шин, – бормочет Черён. – Назвать главную гомофобку школы «миленькой»…       – Нет, я просто сказала, что она выглядит забавной, когда злится. И что это миленько.       – Знаешь, сучка, это ещё тупее, чем то, что ты обычно делаешь.       – Я просто пытаюсь опуститься до твоего уровня, – пожимает плечами Рюджин. – В любом случае, разве эта херня имеет значение? Это же просто фраза. Такая же тупая, как и я. Нужно быть абсолютным идиотом, чтобы решить, что это подкат или что-то в этом духе.       – «Идиот» и «гомофоб» – слова-синонимы, Рю. Эта девчонка может обвинить тебя в домогательстве или ещё каком-нибудь дерьме, а её папаша зароет тебя в землю.       – И ты думаешь, что я буду против?       В такие дни, как этот, Рюджин всерьёз жалеет, что тогда Юны успела выбить дверь. Она не любит думать о будущем, потому что там, очевидно, не будет ничего хорошего. Шин Рюджин не станет известной писательницей, певицей, актрисой или спортсменкой. Нет, она найдёт дерьмовую работу здесь, купит в кредит дом и сдохнет от алкоголизма в тридцать, как отец, или подсядет на наркотики и пропадёт чёрт знает где, как мама. Думая о будущем, люди плачут, но она не помнит, когда последний раз позволяла себе это делать. Плакать нужно по тем, кто этого заслуживает, – по хорошим людям, – а для таких, как Рюджин, и плевка жалко, не говоря уже о слёзах.       Она поворачивает голову, чтобы посмотреть на Черён. У неё в жизни так же много дерьма, но думает ли она о будущем так же, как Рюджин? Понимает ли она, что жизнь в идее своей абсолютно бессмысленна, и лучшее, что они могут сделать, – уйти, оставив как можно меньше проблем?       – Что? – Спрашивает Ли.       – Ничего, – губы Рюджин сами по себе растягиваются в улыбке. – Просто думаю, что ты красивая. Пожалуй, я схожу за газировкой. Кто-нибудь хочет?       Она тащится по пустому коридору до ближайшего автомата и прижимается лбом к холодной стене, пока оттуда-то из глубины здания доносятся христианские гимны и мощные завывания органа. Шин это пугает. В этом есть что-то неуловимо-мистическое, словно и эта музыка, и эти голоса – не созданная человеком произведение искусства, а рождённый неестественной сил зов откуда-то из глубины. Фанатики уверены, что Сатана придёт в мир под звуки тяжёлого рока, но Рюджин готова поставить всё, что у неё есть, что, если Апокалипсис и начнётся, его саундтреком будут церковные гимны. И пока огонь будет пожирать города, хор ангелов, сидящих на краях расколотого на две части неба, пропоёт заунывное «Аве, Мария».       Лёгкая боль, опутывающая позвоночник, уходит, когда металлическая дверь актового зала открывается. Заметив Рюджин, Йеджи хмурится, но не уходит, лишь скрещивает длинные, сильные руки на груди как учитель, поймавший на шалости нелюбимого ученика.       Шин медленно считает до десяти и поворачивается к рыжей.       – Что?       – Ничего, – ухмыляется Йеджи. – Просто смотрю.       – Разве тебе не нужно петь с остальными церковными детками?       – У меня соло, его всегда репетируют последним.       – И я тебе так нравлюсь, что ты решила просто встать посреди коридора, чтобы посмотреть на меня?       – Не переоценивай себя. Я просто жду, когда ты закончишь.       Пнув автомат, Рюджин достаёт из приёмника холодную алюминиевую банку и отходит на шаг.       – Вперёд.       – Разве тебе не нужно торопиться к своей новой девушке?       – К кому?       – Джису.       – А, – усмешка скользит по губам. – Ревнуешь или завидуешь?       – Было бы чему.       – Если бы ты вела себя чуть милее, я бы и тебя поносила на руках. Хотя… нет, ты не в моём вкусе.       – Тогда у тебя нет вкуса.       Рюджин думает, что, наверное, стоило бы злиться на этих фанатиков, но курсы управления гневом ясно показали, что это чувство бесполезно. Только идиоты планируют убийство, на каждом углу крича, кого собираются убить, верно? А Шин совершенно точно не идиотка. К тому же ей не нужны неприятности.       – И, кстати, – Йеджи проводит языком по пухлой нижней губе. – Так, к слову, я не думаю, что заслуживаю твоей ненависти. Я не понимаю, почему ты так ко мне относишься.       – Ты мне не нравишься, потому что ты гомофобка, а твой папаша религиозный фанатичный ублюдок, который намекнул, что лучше бы я сдохла. Но на этом всём! Всего две причины!       – Я не… не гомофобка… просто считаю, что это неправильно.       – Что и делает тебя гомофобкой. Я в курсе, понятие «логическая связь» слишком сложное, но хотя бы попытайся её нащупать, ладно? Если не А, то Б и так далее. И разве Бог не говорил, что мы не должны судить ближних своих?       – Говорит, – обречённо кивает Йеджи.       – Бог говорил, что мы должны любить всех, а это значит, что твой папочка уже нарушает пару заповедей, рассказывая всем и каждому, что мне было бы лучше сдохнуть. Кажется, в аду мы с ним будем вместе. Надеюсь, Сатана трахнет его так хорошо, что он не сможет открыть рот ещё пару тысячелетий.       – П-перестань…       Бросив банку в карман куртки, Рюджин уверенно подходит к дрожащей то ли от страха, то ли от холода Йеджи. Она смотрит ей в глаза, медленно поднося руку к её лицу, будто хочет заправить за ухо выбившийся из причёски локон, но не дотрагивается, и от этого по коже Йеджи начинают бегать мурашки. Рюджин знает, что это плохо и даже опасно для жизни в некотором роде, но ей нравится видеть, как очаровательное личико становится ярко-красным.       – Ты тоже попадёшь в ад, лисёнок. Это грех – быть настолько привлекательной.       Это нормально – хотеть большего, чем уже есть, но Рюджин осознаёт, что хочет самый главный приз. Она хочет не просто дразнить, играть, ей нужно прикасаться, чувствовать. Давно забытое чувство злости наполняет тело. Почему эта девушка так идеальна? Почему этой святой Мэри Сью нужно было родиться в том же городе, что и Рюджин? Почему Рюджин не могла умереть раньше, чем узнала, кто такая Хван Йеджи? Разве это, блять, справедливо?!       – Бог, наверное, решил остаться во внерабочее время, чтобы поработать над твоей красотой. У тебя ведь нет парня? Это хорошо, потому что ни один из них никогда не будет достаточно хорош для тебя. Ты знаешь это? Не отворачивайся, Хван Йеджи, смотри мне прямо в глаза. Вот так, молодец.       В больших чёрных глазах девушки напротив плещется страх, и Рюджин уже готовится остановиться, как взгляд Йеджи цепляется за её губы. Слишком явно, чтобы это казалось случайным, но слишком коротко, чтобы быть чем-то намеренным. Просто порыв души или что-то типа того.       – Ты не собираешься отвечать мне? Ладно, я не буду просить тебя об этом, хотя мне чертовски сильно нравится твой голос.       – Я не понимаю, что ты делаешь.       – Я тоже, – улыбается Рюджин.       – Я могу сказать, что ты приставала ко мне.       – Я тебя даже не трогала. Просто сидела напротив и делала комплименты. Разве не все девушки ведут себя так? В любом случае, – Шин отходит проводит рукой по волосам. – Не задерживайся здесь, а я пока вернусь к своей девушке.

***

      Первое, что говорит Рюджин, когда получает уведомление о том, что Джису добавила её в групповой чат:       – Кто бы, блять, сомневался!       Он называется «Серебряная четвёрка», а фото чата представляет из себя какой-то фан-арт с их грубо прифотошопленными лицами. Тут есть даже Юна, хотя Рюджин понятия не имеет, когда она стала Блейзом Заббини. Её мать определённо слишком святая, чтобы выходить за богатых мужчин и убивать их ради наследства. Хотя… кажется, Черён говорила, что это звучит как отличный план на будущее.       – Черён, блять, либо ты начнёшь забивать, либо я окуну твою голову в унитаз!       – А потом я сверну твою шею, Рюджин!       Она устало падает на уличное покрытие прямо рядом с Шин, опуская голову ей на плечо. Волосы жирные и грязные, будто Черён не мыла голову последние три дня, под глазами коричневатые синяки. Сами глаза красные, с лопнувшими капиллярами, и затуманенные, словно Ли провела последний час, куря траву в женском туалете.       – Я уже говорила, что твоя мать сука?       – Твоя тоже, – бормочет Черён.       Рюджин не помнит, почему они стали друзьями, но общие травмы наверняка сыграли большую роль. Они сцепились ими как вагоны товарного поезда, чтобы удержаться на рельсах и не съехать хер знает куда. Рюджин ненавидит суку, которая бросила её ради парня с белым порошком в карманах, но, если бы не она, они с Чер скорее всего не смогли найти общий язык.       – Знаешь, что нам нужно? Вечеринка! Настоящая, блять, вечеринка с алкоголем и травой как у тупых подростков из фильмов!       – Разве мы не должны вести здоровый образ жизни? – Хмурится Ли.       – Это не имеет смысла. Типа… мы же всё равно умрём, так? Завтра нас может сбить автобус, и я не хочу сдохнуть под ним, не накурившись.       – А я не хочу умереть накуренной.       – Зануда, – бросает Рюджин.       – Наркоманка, – пожимает плечами Черён. – Почему ты вообще мне нравишься?       – Потому что я твой пример для подражания. И ещё я горячая.       – И слишком самоуверенна.       – Это тоже может возбуждать.       – Как хорошо, что у меня есть вкус, и ты меня не интересуешь.       – Это взаимно. Кстати, у меня есть кое-что, но придётся прогуляться.       – Я не тороплюсь.       Со стороны старый дом семьи Шин выглядит как гнилой зуб в полностью отремонтированной и отполированной до блеска челюсти. Он всё ещё достаточно крепкий, но синяя краска, некогда покрывающая стены плотным слоем, теперь осыпалась в пожухлую траву как осенняя листва. Пахнет сыростью и гнилью, смертью. Чо-Гудон определённо не Дерри, но этот дом – её личный особняк на Нейболт-стрит, логово её личного монстра с двумя рядами челюстей и оранжевыми глазами, который приходит в каждый её сон, чтобы мучать, пожирать её изнутри.       Они с Черён одновременно вытирают ноги и проходят в гостиную, чтобы устроиться на продавленном диване. На календаре у двери отмечено 20 октября, – этот самый день, – а часы с разбитым циферблатом пять лет как застыли на отметке в 17:17.       – О, чёрт, – бормочет Ли. – Я забыла.       – Расслабься, это просто очередной плохой день.       – Шесть лет, да?       – Ровно, – кивает Рюджин.       – Обычно я не вмешиваюсь, но ты уверена, что пить сегодня – хорошая идея?       – Это дерьмовая идея, но мне насрать.       Кажется, виски во фляге – единственное, что поддерживает в ней жизнь. Рюджин прижимает ноги к груди, опуская голову на колени, пока горячая, как сама лава, жидкость обжигает горло.       Черён плюётся после первого же глотка.       Рюджин благодарит генетику за хорошую терпимость к алкоголю и отличные актёрские способности, потому что единственное, что выдаёт в ней пьяную – бледно-розовые щёки. Ей не нравится алкоголь, – слишком мерзкий вкус, – но Шин любит то, как чувствует себя после того, как напивается. Все проблемы словно исчезают, и она видит мир так же, как и остальные, – ярким, полным приключений и возможностей, а не проблем. Здорово чувствовать себя нормальной, даже если после этого становится так мерзко, что хочется вырвать сердце из груди.       Некоторое время они сидят в тишине, наблюдая за каплями дождя, молотящими по оконному стеклу.       Рюджин хочется выпить ещё немного, – всего пару глотков, – просто чтобы найти в себе силы хотя бы на слабую улыбку, на минуту забыть, насколько они никчёмна. Черён волнуется, хочем помочь, но как она может сделать это для той, которая этого не хочет? Было бы лучше, если в тот день Юна не вернулась домой раньше, не заметила запертую дверь, не смогла её выбить. Да, всем было бы лучше, включая её саму.       – Мы можем поговорить об этом, если ты хочешь.       – А как же золотое правило?       – Какое правило?       – Ты не говоришь о своей матери, а я не говорю о своей.       – Моя мама просто…       Черён не договаривает, а Рюджин не просит её продолжить.       Даже среди местных фанатиков Ли Хаын выделялась своим безумием как красный росчерк раны на бледном полотне коже. Не просто тощая, а буквально ссохшаяся от постоянных аскез, с непропорционально длинными руками и нескладным, узким, как у лошади лицом, она смотрела на мир как филиал ада на земле и в каждом, кроме священников, видела врагов. До двенадцати лет Черён не выходила из дома без сопровождения матери, но переходный возраст, сломавший стены послушания и полного раболепства перед материнским безумием, заставил её дать матери отпор. Наверное, это и привело к тому, что из всех людей школы Ли выбрала в друзья Рюджин, – лишённую любого контроля и почти бродячую, словно бездомная собака.       – Я не спрашиваю, – говорит Шин, накрывая руку подруги своей. – А ты не отвечаешь.       – Но постоянно молчать тоже плохо.       – Да, и тебе приходится выбирать, что хуже. Не знаю, как для тебя, но для меня куда хуже тратить время на рассуждения о том, почему моя мать, встав перед выбором между мной и белым порошком, выбрала не меня. Потому что я знаю ответ, и он мне не нравится. Ты можешь сделать так же. Попробуй.       – Что именно?       – Задай вопрос.       – Почему моя мать такая… такая… чокнутая?!       – Безумие это точное повторение одного и того же действия и бла-бла-бла, – бормочет Рюджин. – Но суть не в этом. Мы живём в городе, где каждый первый помешан на религии, а самое крупное здание в радиусе десяти или даже двадцати километров – церковь. Вопрос не в том, почему твоя мать такая чокнутая, а сколько здесь ещё таких же чокнутых, как твоя мать.       – Ты пытаешься меня успокоить?       – Или напугать, – пожимает плечами Шин. – Я не знаю. Твоя мать такая, потому что её воспитали такой, и с точки зрения большинства местных она даже не так уж и безумна. Серьёзно, просто поставь себя на место, например, отца Йеджи и посмотри на свою мать так, как смотрит он. Кого ты видишь? Просто верующую женщину, которая печётся о своём чаде, попавшем под дурное влияние такого Дьявола, как я. И какая разница, что это женщина может заставить свою дочь всю ночь стоять на сушёной чечевице. Это – часть воспитания.       – И что с того?       – То, что весь город чокнутый. Даже ты и я, но мы хотя бы чокнутые вместе, а это приятно.       – Вполне, – кивает Черён.       Они опустошают флягу примерно за час, и Ли опускает голову на плечо Рюджин, медленно засыпая. Холодные капли дождя продолжают молотить по грязным стёклам, убаюкивая, и Шин тоже закрывает глаза, чтобы провалиться в долгую, лишённую сновидений дрёму.