adiaphoron

Холмы отступили в белизну.

И люди, и звезды

Смотрят на меня с грустью, я не оправдываю их надежд.

Поезд оставляет дыхания след.

О, как плетется

Лошадь ржавого цвета,

Копыта, грустный звон бубенцов -

Все утро

Утро чернело.

Цветок выпал из поля зрения

Мои кости вбирают покой, дальние

Поля растопляют мое сердце.

Они грозят

Открыть мне проход на небо,

Беззвездное, безотцовское, темна вода.

(«Овцы в тумане», Сильвия Плат)

***

      Рюджин до сих пор не может ответить, почему в тот день решила прийти в зал раньше. Её последний урок отменился из-за аварии с химическими элементами (спасибо, тупица за соседней партой), и она могла бы провести время в библиотеке или любом другом месте в школе и за её пределами, но ноги сами несут её к репетиционной комнате. Йеджи уже там; сидит, прижав ноги, обтянутые тренировочными лосинами, к груди и уткнувшись лбом в острые колени.       Это шанс уйти, развернуться на пятках и закрыть за собой дверь, но Шин осторожно входит внутрь.       – Всё в порядке?       Йеджи вздрагивает, когда слышит её голос. Лицо кривится в гримасе ужаса, которая быстро исчезает за маской привычного спокойствия.       – Да, – она пытается выглядеть уверенно, но Рюджин видит, как дрожат её колени. – Я сейчас уйду.       К счастью, Рюджин оказывается достаточно близко, чтобы поймать её, когда ноги Йеджи неожиданно подкашиваются. Лицо Хван бледное, почти белое, словно самый дорогой китайский фарфор, под глазами синяки от усталости и недосыпа. Она цепляется пальцами за край джинсовки Рюджин, но эта хватка слишком слабая, а тело дрожит как в приступе лихорадки.       Йеджи смотрит на неё, но словно не видит. Зрачки слишком больше, чтобы казаться нормальными, но от неё не пахнет ни травкой, ни алкоголем.       – Ты ела что-нибудь сегодня?       – Н-нет… какое…       – Блять… – одной рукой придерживая Йеджи, Рюджин достаёт из рюкзака банку газировки и осторожно прижимает к губам блондинки. – Пей.       Может, они и терпеть друг друга не могут, но Шин не позволит ей просто умереть от истощения у себя на руках. Пусть сделает это в своём шикарном доме или машине отца, или любом другом чертовски дорогом месте, которое ни по карману обычным смертным.       – Я не хочу.       – Пей!       В этот раз Йеджи подчиняется, пока её щёки медленно заливает слабый румянец.       Рука быстро находит в кармане остатки шоколада, завёрнутые в блестящую бумагу, и осторожно кладёт его в рот Хван, скользя большим пальцем по нижней губе. Они такие мягкие, как Рюджин и думала, красивого бледно-розового оттенка, и в голове не может не возникнуть мысль о том, каково это – прижаться к ним своими, провести языком, попробовать на вкус.       Шин не склонна к сочувствию, но при одном только взгляде на Йеджи в ней просыпается странное желание помочь. В них есть определённые сходства, наверное. Например, они обе слабы и ищут утешения, пусть и в разных вещах. У Йеджи есть религия, у Рюджин – сигареты и алкоголь. Вырастая в этом городе, будто цветы на школьной клумбе, они неосознанно выбрали для себя роли, который не могут не придерживаться.       Йеджи – из хороших.       Рюджин – из плохих.       И всё вроде бы прекрасно, но каждая, кажется, то и дело ловит себя на мысли, как заебалась постоянно держать себя в трижды проклятых рамках.       Йеджи сидит в позе эмбриона, спрятав голову в объятиях другой девушки, и Рюджин думает, как бы чувствовала себя, будь на её месте. Она, наверное, тоже не смогла бы смотреть никому в глаза от дикого чувства стыда. Она захотела бы исчезнуть или умереть, потому что здесь нельзя быть слабым. Иногда Рюджиг кажется, что здесь вообще нельзя быть, но она всегда старательно отгоняет подобные мысли. Ради Юны.       – С-спасибо.       Это звучит так тихо, что Рюджин ни сразу различает шёпот в общей тишине.       – Без проблем, – отвечает шёпотом.       – Ты… ох…       – Я никому не расскажу, не волнуйся. Просто в следующий раз поешь хотя бы немного, чтобы не упасть в обморок перед другими людьми.       – Я… я ем.       – Ну, очевидно, ешь недостаточно, – пожимает плечами Рюджин.       Убедившись, что Йеджи в состоянии сидеть, она отодвигается на пару сидений и смотрит на свои ноги. Колени всё ещё немного болят после вчерашней игры с Черён, но это нормально, Шин привыкла. Ей даже немного нравится боль. Долгое время она была отдушиной, аварийным выходом для негативных эмоций и решением всех проблем. Когда Рюджин чувствовала, что больше не владеет собственным телом, то вжималась ногтями в кожу, разрывая её до крови. Это напоминало о том, что всё реально, что она ещё здесь, что она, – пока, – жива.       – Листок на твоём шкафчике… – начинает Йеджи.       – Плевать.       – Нет, послушай… я говорила, что это плохая идея. Папа…       – Не имеет значения, – отмахивается Рюджин.       – Папа думает, это может тебе помочь.       – Он ошибается.       – Рюджин…       Шин поворачивает голову, с любопытством разглядывая лицо Йеджи.       – У тебя в самом деле милое личико. Очень красивое. Особенно глаза.       – С-спасибо.       – Пожалуйста. Даже жаль, что такая красота достанется какому-нибудь парню.       – Что ты делаешь?       – Ничего. Видишь, мои руки в карманах, я просто смотрю на тебя. Или ты хочешь, чтобы я что-то сделала?       – Нет, – Йеджи почти выкрикивает это.       Не переставая улыбаться всё шире, Рюджин откидывается на бархатную спинку кресла.       – Шутка.       – Очень глупая шутка.       – От очень глупого человека, – пожимает плечами Шин. – Смирись.       Она соврёт, если скажет, что ей не нравится внешность Йеджи. Эта девушка красива, спортивна и горяча, как ад, и, не будь Хван гомофобкой, Рюджин, наверное, влюбилась бы в неё. Но Йеджи – это Йеджи, поэтому она, как и большинство в городе, ненавидит тех, кто даже на толику отличается от понятия нормы, и это злит настолько, что Шин хочет прижать эту девчонку в стене и просто высказать ей в лицо всё, что она думает о её папаше и его церковных друзьях.       Но не сейчас.       Сейчас Йеджи просто уставшая от тяжёлого школьного дня девушка. Пусть отдохнёт, наберётся сил, пусть снова начнёт сиять, как и все дни до этого, и тогда Рюджин позволит себе быть с ней грубой. Это будет честно.       – Я обещала отцу, что поговорю с тобой.       – И хочешь сделать это сейчас?       – Он… кхм… он понимает, что общение с господином Со может не принести для тебя пользы, и готов позволить тебе отказаться от этого.       – А мне планировали позволить выбрать?       Йеджи плотно сжимает губы.       – Не знаю.       – Я знаю, – Рюджин вытягивает ноги, разглядывая грязные мыски старых кроссовок. – Они бы закинули меня к нему в кабинет как щенка, и всё. Никаких вопросов, никакой помощи, только болтовня о том, что самоубийство – грех.       – Но это грех.       – Ну, значит, попаду в ад. Плевать.       – Почему… почему ты это делаешь? То есть… разве тебе плохо живётся?       – Нормально. У меня есть дядя и тётя, которые любят меня, есть Юна, есть Джису с Черён.       – Тогда почему?       – Потому что они меня бросят.       – Чушь. Ты же сама сказала, что они любят тебя. Или ты в этом сомневаешься?       – Нет. Я знаю, что они любят меня. Но при этом и мои родители меня любили. Мне кажется, что жизнь – это выбор, и, когда придёт время, никто из тех, кто меня любит, меня не выберет. Да и я не хочу заставлять их выбирать.       – Почему?       – Ну, у моей матери был выбор между мной и наркотиками, и она выбрала не меня. У моего отца был выбор между мной и алкоголем, и он выбрал не меня. Если у тёти возникнет выбор между мной и Юной, то она тоже выберет не меня, потому что Юна лучший человек во всех отношениях. Меня будут выбирать, пока на другой чаще весов не появится что-то более ценное, то есть отказ или расставание – лишь вопрос времени.       – Но если найдётся человек, который всегда будет выбирать только тебя…       – Всегда – это слишком долго, Йеджи, поэтому я в него не верю. Меня будут выбирать, пока удобно, а потом выбросят. Если даже мои родители, которые по определению должны были всегда выбирать меня, в итоге меня не выбрали, то перед остальными даже выбор ставить не стоит. Я всегда в проигрыше, но это нормально. В конце концов, не у всех большое будущее, не так ли?       Не дожидаясь от Йеджи ответа, Рюджин бросает ей очередной батончик и встаёт, чтобы уйти за тяжёлые кулисы.       – Остальные будут здесь через час. Отдохни или кто-нибудь наверняка доложит твоему отцу.       – С-спа…       – Обойдусь. Просто съешь это.

***

      – Ладно, мои талантливые сучки с идеальным слухом, – восклицает Джису громким голосом, маршируя перед ними как генерал перед армией. – У нас есть миссия. Важная миссия. Помешанным не невидимом мужике сектантам нужна группа, чтобы они могли проповедовать под музыкальное сопровождение, и мы – лучшие в этом. Инструменты на сцене?       – Да, генерал.       – Вы готовы играть?       – Да, генерал.       – Тогда давайте покажем этим детишкам, какая музыка звучит в аду! К инструментам!       Ощущение бас-гитары в руках почти возносит Рюджин к небесам. Она проводит кончиками пальцев по лакированному дереву, натянутым струнам, пластиковым элементам, пока Черён не бьёт палочками по тарелкам. Всё идёт так, как должно, – тяжёлые, но приятные басовые вибрации, удары по большим и малым барабанам, гитарные переливы и синтезатор. Джису поёт. Её голос мягкий, обволакивающий и приятный настолько, что хочется просто закрыть глаза и замереть.       Через час волосы Рюджин превращаются в мокрый от пота синий беспорядок. На лице появляется румянец, а обнажённая кожа на шее начинает блестеть от пота.       – Отлично, – улыбается Чхве. – Думаю, скоро мы сможем репетировать вместе с остальными.       – Круто, – из уст Черён это звучит с таким же желанием как предложение прогуляться по адскому пламени. – А что мы будем делать сейчас?       – Не знаю. Может, хотите пиццы?       – Да! – Ли вскакивает.       – Вот, – Джису кидает ключи. – Погрей машину, а мы уберём инструменты и дождёмся Юну.       Перетаскивая барабанную установку, Рюджин не сразу замечает, что Джису смотрит на неё. Она в рубашке с закатанными рукавами, и яркий свет над сценой делает длинные, глубокие шрамы на руках почти невыносимо заметными. Наверное, следует смутиться, но Шин лишь улыбается.       – Все делают ошибки.       – Я знаю.       – Было такое?       Убедившись, что никто не смотрит, Джису приподнимает край пушистого свитера, обнажая покрытую пятью шрамами кожу на животе.       – Мне было пятнадцать, ей – тридцать пять. Подруга семьи, и всё такое. Я думала, что влюбилась, думала, что взаимно, а она бросала меня раз двадцать. Я ничего с собой не делала, хотя мне было так чертовски больно, что сердце хотелось вырвать, а потом… потом до меня дошло, что это нихрена не нормально. Я её бросила. А она… она не смогла с этим смириться.       – Надеюсь, эта сука сейчас сидит, потому что иначе я убью её.       – Она покончила с собой через день после того, как напала на меня. Узнала, что я выжила, что говорила с полицией. Я не сказала, кто это был, – даже не знаю, почему, – но она всё равно отправила мне письмо, в котором обвинила в предательстве, и пустила себе пулю в голову.       – Пусть горит в аду, – выплёвывает Рюджин.       – Пусть горит в аду, – соглашается Джису. – Так или иначе, теперь я здесь. И мне нравится.

***

      За пару минут Джису находит неподалёку маленькую забегаловку, в которой, судя по отзывам, подают лучшую в городе пиццу. Это не так уж сложно, учитывая, что это, кажется, единственное такое место в их забытом всеми сектантском городке, но Рюджин держит эти мысли при себе. Джису берёт на себя обязанность сделать заказ, и Рюджин не может не поморщиться, слыша «тесто без глютена» и «дополнительной слой слайсов чили и пепперони».       – Им придётся заказывать частный самолёт из Италии, чтобы приготовить тебе пиццу, – шутит Юна.       – Я пытаюсь заботиться о фигуре. Не у всех получается быть, не стараясь, такой же красивой как ты.       Рюджин с улыбкой замечает, как щёки Юны становятся бледно-розовыми.       – Эй, не флиртуй с моей младшей сестрой прямо передо мной!       – Я пытаюсь, но она такая милая. Сложно устоять.       – Держи себя в руках, бесполезная лесбиянка.       – Ты тоже!       – Видимо, это относится к каждой из нас. Ну, кроме Юны.       – Ты не лесбиянка? – Хмурится Джису. – Моё сердце разбито.       – Я бисексуальна.       – Моё сердце снова в порядке!       Рюджин смеётся, наблюдая за тем, как Юны закрывает лицо руками, пытаясь прийти в себя.       – Она любит девушек и 2Д-парней из аниме.       – 2Д-девушки красивее, – авторитетно заявляет Черён.       Требуется всего пара минут, чтобы они с Юной начали спорить о том, какая девушка может считать горячей. И хотя Рюджин не понимала ничего из их разговора ей нравилось видеть то, какой счастливой становится её младшая сестра в компании этих людей. Даже Черён будто забыла о своих проблемах и присоединилась к диалогу, заявляя, что они пропустили Микасу.       – Вы видели её пресс, чёрт возьми?!       Рюджин только качает головой. Ей не нужно знать, кто такая Микаса, чтобы смеяться над шутками Черён и наслаждаться счастливым лицом Юны Она любит их, – каждую из них, – и это почти мило. Это напоминает о том, что у неё ещё есть что терять. Может, она и не на первом месте для них, но, по крайней мере, где-то близко к сердцу.       Любить – прекрасно.       Любить и быть любимой – прекраснее вдвойне, и Рюджин искренне наслаждается тем, как прижимается к ней Джису, когда смеётся. Потому что физический контакт – один из признаков любви.       В середине разговора её взгляд скользит по мутному стеклу, пока не цепляется за фигуру в знакомом пальто на другой стороне улицы.       – Я выйду.       – Что-то случилось? – Юна выглядит обеспокоенной, и Рюджин осторожно поглаживает её волосы.       – Нет, просто хочу покурить. Я быстро.       Рюджин на ходу закуривает сигарету, потому что руки внезапно начинают трястись. Она не знает, зачем идёт за Йеджи, хочет ли та вообще её видеть, но это будто и не имеет значения. Ей просто нужно встретиться с этой девушкой, сказать ей что-нибудь, заглянуть в глаза. Почти базовая потребность, – что-то из первой строчки пирамиды Маслоу.       Заметив, кто за ней идёт, Йеджи садится на одну из многочисленных скамеек, скрытую от посторонних глаз зарослями густых и высоких кустов с яркими листьями на кривых ветках. Рюджин устраивается рядом. Дым от сигареты летит прямо в глаза, а пепел падает на чистые джинсы, но разве об этом ей сейчас стоит беспокоиться? Она в нескольких сантиметрах от главной гомофобки школы. То же самое, что стоять у входа в пещеру дракона.       Очень сексуального дракона.       – Не смотри на меня так испуганно, лисёнок, – говорит Шин, выпуская изо рта бледно-серый дым. – Я не кусаюсь. Если только меня об этом не просят.       – Что ты здесь делаешь?       – А ты?       – Я первая спросила.       – А я вторая. Такие, как ты, обычно не гуляют по паркам по вечерам. У тебя дома нет никаких христианских дел? Разве вы… не знаю… не молитесь всю ночь, пока Бог не даст вам какой-нибудь божественный энергетик? У Бога есть свой «Монстр»?       – Чисто технически Сатана может считаться его монстром… стоп, ты говорила не о монстре как о монстре, а о «Монстре».       – Говори медленнее, я потеряла значение слова «монстр».       На секунду между ними повисает неловкое молчание.       – Мне всё ещё жаль за те листовки. Не стоило позволять людям отца их вешать.       – Определённо, – кивает Рюджин. – Просто попроси его отвалить от меня. Он – не психолог, а я – не человек из его близкого круга. Какое ему до меня дело?       – Я говорила, но он ответил, что Церковь должна быть даже с такими, как ты.       – Такими, как я? Какими?       – Сама знаешь.       – Просто ответь на вопрос. Какая я, Йеджи? Какой ты меня считаешь? – Рюджин делает ещё одну затяжку. Небо над ними тёмное, а на аллеях нет ни одного человека. При других обстоятельствах это могло бы даже считаться чем-то романтичным, если бы девушка рядом с Шин не считала бы даже саму мысль о романтике грехом. – Я плохой человек?       – Ты просто не знаешь, чего хочешь.       – Я определённо знаю, чего хочу. Умереть. И знаю, кого хочу. Ты в списке, кстати. Где-то в конце, но всё-таки в списке.       – Я не лесбиянка, – бормочет Йеджи.       – Конечно нет, – улыбается Рюджин. – Но я могу это исправить. Так ведь говорят гетеро-парни, верно? Я не пытаюсь давить на тебя. Обещаю, что не прикоснусь к тебе, пока ты сама этого не попросишь, но, если тебе вдруг станет скучно, ты знаешь, где меня найти, – она хочет уйти, но рука вдруг находит в кармане знакомую упаковку. – А, и ещё. Крекеры. Купила по дороге из школы.       – С-спасибо.       – Просто попытайся больше не падать в обморок. Вдруг меня не будет рядом, чтобы тебя поймать.