adiaphoron

Умирать — Это искусство, как и всё остальное, У меня оно особенно хорошо получается. У меня жуть как классно получается. У меня получается по-настоящему. Можно сказать, это мое призвание. Легко получается в камере. Легко получается, не двигаясь. Театральный Возврат средь бела дня То же место, то же лицо, тот же грубый Забавляющий крик: «Чудо!» Меня вышибает. Вход платный За просмотр шрамов, за Прослушивание сердца моего — Оно действительно тикает.

(«Леди Лазарь», Сильвия Плат)

***

      Рюджин тушит последнюю сигарету, когда чёрный «Линкольн» последней модели влетает на парковку. Юна хмурится, а Джису недовольно щёлкает языком, пока он останавливается на месте для инвалидов. Осознание приходит в тот момент, когда господин Хван в привычном костюме-тройке выходит из автомобиля. Золотой крест на его лацкане неприятно поблёскивает в свете заходящего солнца.       – Не злись так, Юна, – говорит Рюджин, улыбаясь в ответ на его пристальный взгляд. – Это место и для моральных инвалидов тоже.       – Рюджин – холодно приветствует Джэбом.       – Сэр-мудак, – кивает Шин. – Я вроде бы не пыталась снова встретиться с Богом, так что можем обойтись без ваших нудных лекций.       – Я говорил с твоими опекунами, они не против того, чтобы я проводил беседы с тобой у них дома.       – Нам не о чем разговаривать.       – Кроме того, что ты ведёшь аморальный образ жизни?       – Не я ставлю свою дохера дорогую тачку на место для инвалидов.       – И всё-таки…       – И всё-таки вам лучше уйти, – уверенно заявляет Юна, скрещивая руки на груди. – Рюджин уже достаточно взрослая, чтобы решать, посещать ей ваши лекции или нет. И она достаточно взрослая, чтобы попросить о помощи, когда это понадобится.       – Боюсь, Юна, ты переоцениваешь её сознательность.       – По крайней мере, я не веду себя с ней как с ребёнком, – хмурится Шин.       Рюджин даже не пытается подавить ухмылку. Да, может, она и один из самых дерьмовых людей в этом городе, но, по крайней мере, в мире всё ещё есть те, кто хочет её защитить. Черён верит в неё (по какой-то причине), а Юна действительно любит, и это даёт ей силы делать что-то действительно хорошее. Даже если это «хорошее» – игра на бас-гитаре в глупом полуцерковном хоре.       Она хочет послать господина Хвана к чёрту, но за его спиной мелькает знакомый силуэт.       Йеджи…       Йеджи в белой рубашке, которая очерчивает рельеф её тела как вторая кожа, и чёрном пальто.       Йеджи со стянутыми в хвост рыжими волосами.       Йеджи с печальным взглядом своих красивых, – лисьих, – глаз.       Они смотрят друг на друга меньше секунды, но сердце Рюджин почему-то начинает биться чаще. По её душе словно разливается приливными волнами адский огонь, и боль расцветает в центре грудной клетки как кроваво-красная роза, похожая на те, что растут на церковном дворе. Шин сорвала бы их голыми руками, не заботясь о шипах, если бы Йеджи посмотрела на неё хотя бы на мгновение дольше.       – Я всё ещё надеюсь на твою разумность, Рюджин.       – Она говорит мне держаться от вас подальше, сэр, – пожимает плечами Шин.       В другое время она бы просто ушла, посоветовав матери господина Хвана засунуть сына обратно и перетрахать во что-то нормальное, но сейчас Йеджи смотрит на неё, и всё остальное внезапно перестаёт иметь значение. Жар сводит её с ума. Вибрируя на едва различимых человеческих ухом частотах, словно мистический «гул земли», он проникает настолько глубоко в сознание, что она уже не думает ни о чём, кроме Йеджи.       Господин Хван? Рюджин с улыбкой выслушает любую его речь о том, что ей стоит сгореть в аду, если Йеджи в это время будет стоять за его спиной.       – Жаль видеть, что грех так глубоко укоренился в тебе, дитя.       – Жаль видеть, что религия сделала вас настолько тупым, что вы во всём видите грех. Как вы вообще трахаете свою жену, если думаете, что каждое ваше действие – грех? Хотя тот факт, что вы не трахаетесь, мог бы объяснить ваш злость на весь мир.       – Ты знаешь, где меня найти, – отмахивается господин Хван, прежде чем направиться к машине.       Йеджи покорно следует за ним.       – В аду, очевидно.       – Этот придурок невыносим, – бормочет Юна.       Они с Джису болтают о том, какой господин Хван мерзкий, но каждое их слово звучит для Рюджин не громче ветра, запутавшегося в раскидистых ветвях высоких сосен. Она думает только о Йеджи. О грёбанной гомофобке, которая смотрит на неё через тонированное стекло «Линкольна», перебирая пальцами золотой крестик на шее. О самой красивой девушке в её жизни.       – Рю, – зовёт сестра.       – А? Я в порядке.       – Уверена?       – Да. Просто задумалась. Фигня.

***

      Господин Хван заявляется к ним в районе восьми. Едва услышав его голос, Рюджин откладывает в сторону книгу, – сборник стихов Эмили Дикинсон, – и, приоткрыв дверь, выскальзывает в коридор, садится на корточки у лестницы.       Он сидит к ней спиной: широкие плечи, обтянутые клетчатой тканью дорогого костюма, короткие волосы, подёрнутые сединой. Для местных дамочек за тридцать он – идеал красоты, но Шин, – хоть убейте, – не видит в нём ничего красивого. Ну, кроме его дочери.       – Я понимаю, что вы много делаете для Рюджин, – он говорит размеренно, монотонно. – Но, если она придёт к Церкви и, следовательно, придёт к Богу, то сможет получить помощь, недостижимую человеческим разумом.       Дядя и тётя переглядывается.       – Я понимаю, господин Хван, – начинает женщина. – Но она не хочет этого. Когда вы приходили в прошлый раз, мы согласились, не подумав, но сейчас, – после размышлений, – нам кажется, что ваше вмешательство сделает только хуже.       – Как Бог может сделать хуже, госпожа Шин?       – Не Бог, господин Хван, ибо Он хочет для детей Своих только лучшего, а Церковь. Рюджин… она – дочь своего отца. Она не терпит власти над собой.       – Ну, для её отца это закончилось плачевно.       Дядя накрывает руку тёти своей. Из обрывков воспоминаний, которые изредка вспыхивали в её голове, будто салют, Рюджин знала, что господин Шин никогда не питал к брату жены (отцу Рюджин) тёплых чувств. Он не хотел этой свадьбы, считал, что сестра должна повременить с замужеством, уехать из города и получить образование, но не смог переубедить родителей. Тогда всё закончилось дракой, полицией, даже тюрьмой.       Прошли годы, но господин Шин так и не смог отпустить обиду. Иногда Рюджин казалось, будто злость на отца перенеслась на дочь.       – Господин Хван…       – Достаточно, – дядя качает головой. – Если вы сможете убедить Рюджин, что это необходимо, то мы дадим своё согласие.       – Но…       Тётя пытается возразить, но дядя сильнее сжимает её руку в своей.       – Так будет лучше для неё.       – Да, но делать то, что она не хочет…       – Она и кашу не хотела есть, когда была ребёнком, и что? Дети не всегда понимают, что для них лучше. Особенно такие, как Рюджин.       Плотно сжав губы, чтобы не ругнуться, Шин возвращается в комнату и открывает окно. Путь знаком: по старой черепице вниз до водосточной трубы и в пышные кусты под окнами, а затем бегом до заброшенного дома в конце улице. Крыльцо прогибается под весом её тела, когда она садится на старые доски.       Рюджин сожалеет о том, что закурила, в ту же секунду, когда дым от косяка заполняет её лёгкие. Он слишком горький, с нотками мускатного ореха, и настолько терпкий, глубокий и прилипчивый, что к горлу подступает мерзкое ощущение тошноты. Прошло слишком много времени с тех пор, как она по-настоящему накуривалась. Кажется, придётся снова привыкать к таким ощущениям.       Она знает, что это плохо, потому что возвращает в сознание плохие мысли, но Рюджин никогда не умела бороться с зависимостью.       У неё скверные гены и ещё более скверный характер.       Такие не останавливаются на одном разе, им каждый раз нужно больше и ярче. Пока не остановится сердце, не откажут почки, не перестанет работать мозг.       «Такое ничтожество», – думает Шин, разглядывая свои ноги сквозь бледно-серый дым. – «Абсолютное ничтожество».       Она сидит на крыльце заброшенного дома где-то посреди нигде, пока ветер треплет пышные кусты акации. Дым летит прямо в глаза, но ей плевать. Какое ей вообще может быть дело до всего мира, когда впервые за последние несколько месяцев у неё получается не думать о шрамах на руках, петле на люстре в её комнате и пистолете в руке? И не нужны ни Йеджи, ни её друзья, только косяк и немного дядиного виски.       И плевать, что к утру станет хуже. Это проблема будущей Рюджин, – той, которая, обняв колени, будет плакать в своей постели и жалеть, что тогда позволила Юне выбить дверь.       – Рюджин?       На секунду Шин не верит своим ушам.       – Йеджи?       – Что ты тут делаешь?       – Что ты тут делаешь?       – Приехала с отцом, – она встаёт напротив, пряча руки в карманы пальто, и… Боже, какая же красивая!       – Так странно, лисёнок, я чувствую себя дерьмом прямо сейчас, но при этом мне так хорошо. Типа действительно хорошо.       – Ты под кайфом? – Йеджи резко отшатывается в сторону, и безумный хохот потоком льётся изо рта Рюджин.       – Конечно. Я под кайфом. Я, блять, под кайфом! Хочешь присоединиться?       – Нет!       – А, точно, религия, грех, все дела. Я нравлюсь тебе, Йеджи?       Хван растерянно смотрит на неё, будто не слышала вопрос.       – Почему ты спрашиваешь?       – Мне просто интересно. Знаешь, Аристотель когда-то сказал, что есть три типа дружбы. С первыми ты дружишь ради выгоды. Они дают тебе деньги или власть, или ещё какое-нибудь дерьмо. Я не даю тебе ничего такого, значит мы не подходим под этот тип. Со вторыми ты дружишь ради удовольствия. Это дружба ради эмоций и веселья. С такими друзьями ты пьёшь и веселишься. Ты веселишься со мной, Йеджи? Очевидно, что нет, так что выходит, что мы дружим не ради этого. Но есть третья дружба, – дружба взаимопомощи. Такую ещё называют «настоящей». Кажется, я встретила таких, лисёнок. Мои девочки так милы со мной. Я люблю их, – Рюджин прижимается спиной к старой двери, глядя на бездонное небо. – А ты, Йеджи? Ты любишь меня?       – Ты под кайфом, – качает головой Йеджи.       – Ага, и мне это нравится. Хотя теперь я вообще не понимаю, почему заговорила об этом. Мы не друзья. Ты же терпеть меня не можешь.       – Я не… это сложно.       – Почему?       – Потому что я не понимаю, что в тебе есть такого, что должно мне понравиться. Ты… ты же абсолютно неправильная!       – И тебе это не нравится?       – Не знаю, – отвечает Йеджи, опустив голову. – Я вообще ничего не знаю, когда дело касается тебя.       – Ты кажешься такой милой, когда я под кайфом, – улыбается Рюджин. – Мне стоит чаще накуриваться.       – Это вредно для здоровья.       – Ты правда думаешь, что человек, который хотел умереть, будет заботиться о своём здоровье?       – Почему… почему ты этого хотела?       – Мне было плохо, – отвечает Рюджин, пожав плечами. Йеджи садится рядом с ней так, что их бёдра соприкасаются, а её аромат, – что-то церковное (наверное, ладан), – наполняет лёгкие. – Не так плохо, как обычно, а очень-очень плохо. Я постоянно думала о том, что мои родители бросили меня, и я никчёмная и причиняю другим людям только боль. Эта мысль засела в моём мозгу. Она крутилась и крутилась, пока мне не захотелось просто выбить её из своей башки. И тогда я решила, что сдохнуть – хорошее решение. Поэтому я подралась. Поэтому я порезала вены.       – А сейчас?       – А сейчас мне кажется, что лучше дождаться, пока мой организм станет таким же никчёмным, как и мои мысли. Тогда-то никто точно не сможет выбить дверь в ванную и спасти меня, – Рюджин делает очередную затяжку. – Знаешь, по теории Ницше мир бесконечен, и каждая Рюджин в каждой Вселенной резала себе вены в ванной, а потом каждая Юна выбивала дверь в ванную, чтобы её спасти. И сейчас каждая Рюджин сидит с каждой Йеджи и говорит эту ерунду. Это даёт мне странное успокоение, будто не только я обязана страдать. Есть ещё бесконечное количество Рюджин, которых бросили родители, и им так же херово, как и мне. И тебе придётся выслушать каждую.       – Это почти то же самое, что исповедь.       – Часто ваши верующие исповедуются под кайфом?       – Ты первая.       – Хотя бы в чём-то, – смеётся Шин. – Ты очаровательна, лисёнок. Я бы хотела, чтобы ты любила меня.       – Перестань.       – Не хочу. Да ладно, Йеджи, я могу тебе подойти. Я хорошо целуюсь и смогу позаботиться о тебе. Я хороша во всём, что может тебе понадобиться.       Йеджи растерянно смотрит, как Рюджин берёт её руку, играет с пальцами. Её кожа тёплая и мягкая, и Шин прижимает ладонь к губам, оставляя на каждой костяшке короткие поцелуи. Тело Хван начинает дрожать.       – Ты чокнутая, – шепчет она.       – Я знаю, – улыбается Рюджин. – А ещё я знаю, что очень сильно тебя хочу.       Они сидят, прижавшись друг к другу, кажется, целую вечность, пока телефон в кармане Хван не начинает вибрировать.       – Отец. Говорит, что нам пора возвращаться.       – Беги, – фыркает Шин.       – Ты пойдёшь домой?       – Не сейчас.       Убедившись, что все окна в домах в этой части улицы тёмные, Йеджи снимает пальто и накрывает плечи Рюджин.       – Вернёшь завтра.       – Мне не…       – Нужно, – настаивает Хван. – И не потеряй его. Или я тебя убью.       – Нашла чем пугать.

***

      Рюджин медленно, словно боясь порезать стопы, шагает по каменному полу местной часовни. Сквозь витражные окна не проникает ни единого солнечного луча, и всё, что освещает пространство, – несколько свечей у роскошного алтаря. Статуи святых в стеклянных гробиках-проёмах смотрят будто с осуждением, но Шин на них плевать. Бог, кажется, давно забыл о ней, так что она не собирается хорошо себя вести, чтобы лично выразить ему претензии. Если он там будет, то наверняка ответит что-то типа «таков мой замысел». Так говорили все религиозные придурки их городка.       Рюджин хочет уйти, но на её обнажённые плечи ложатся тёплые руки. Спустя секунду одна обвивает её шею, а вторая опускается на спину, пальцами чертя на коже круги. Она видит лицо Йеджи, – такое же бледное, как и всегда, с пухлыми губами, намазанными бледно-розовым блеском.       Какого чёрта тут вообще происходит? Почему они стоят друг напротив друга абсолютно голые в ёбаной церкви?       – Ладно, такие фантазии странные даже для меня, – бормочет Рюджин.       Йеджи мило хихикает, наклоняясь так близко, чтобы они могли соприкоснуться носами.       – Мне нравится.       – Серьёзно? Я думала, что твои эротические сны начинаются со свадьбы.       – Хочешь жениться на мне? – Смеётся Хван, вызывая на губах Рюджин улыбку.       – Я подумаю.       Шин открывает глаза в тот момент, когда Йеджи начинает тянуться для поцелуя.       – Сука, – ругается она. – Секс в церкви, Рю? Серьёзно? Ты что, католический священник?       С трудом поднявшись на ноги, Рюджин поднимает больше воздуха в грудь. Прохлада окутывает её тело, заставляя мурашки бежать по коже. Кажется, она совершенно не чувствует пальцев, но это нормально. Её тело всё ещё отходит от стресса после попытки суицида, и кое-что может не работать.       Перед глазами появляется образ матери.       Она такая же жалкая, как и Шин сейчас. Худая, бледная, с тонкими руками, покрытыми красными точками и белыми гнойными нарывами на руках. Когда она умерла, тётя сказала, что это было быстро и безболезненно, но Рюджин уже тогда знала, что это ложь. Её мать гнила изнутри. Если бы не передоз, она умерла бы от СПИДа или заражения крови. Логичный конец для той, кто никогда не умел и не хотел жить.       Взгляд опускается на шрамы, которые снова кажутся красными. Кожа пульсирует, будто требуя, чтобы она нанесла новые.       – Давай, Рюджин, – шепчет внутренний голос. – Это же так легко. Твой пульс прямо здесь, ты его чувствуешь. Тебя не бесит то, как он бьётся внутри? Вырежи его…       – Заткись, – бормочет Шин сквозь сомкнутые зубы. – Просто, блять, заткнись.       – Ты не особенная для Йеджи.       – Я ни для кого не смогу стать особенной. Это нормально, так что заткнись.       Она знает, что голос не исчезнет, потому что он никогда не исчезал. Он живёт в её голове, изредка теряясь в мыслях, но никуда не уходит. Просто не сможет уйти. Он как белый шум, вечные радио-помехи на фоне её жизни, в которых Рюджин то и дело слышит то, чего так сильно жаждет её тело.       «Умри», – шипит голос, и тело вторит ему болью в районе едва сросшихся шрамов.       Не думая ни о чём, Шин встаёт и медленно плетётся в сторону комнаты Юны.       Она открывает дверь почти сразу, растерянно глядя на сестру.       – Не могу уснуть, – улыбается Рюджин. – Можно лечь с тобой?       – Конечно. Ты в порядке?       – Мне снилось, как я трахаюсь в церкви.       – О, – щёки Юны розовеют. – Надеюсь, что не со мной. И не с Джису.       – Нет, с Йеджи.       – Блять… ты могла бы не говорить мне об этом.       – Знаю, – кивает Рюджин, забираясь под одеяло.       – Теперь я не смогу входить в церковь, не думая об этом, – бормочет Юна, устраиваясь рядом. – Спокойной ночи, извращенка.       – Спокойной, детка.