adiaphoron

Нынче зима, тюльпаны столь раздражительны.

Глянь, как всё бело, как тихо, как снежно.

Я обучаюсь спокойствию, тихонько лежу,

Так же, как свет на белых стенах, постели, этих руках.

Я - никто; ничего не поделать мне со вспышками в голове.

Имя своё отдала я, и одежду сиделкам сдала,

Историю жизни - анестезиологам, а тело - хирургам.

Они закрепили мне голову между подушками и манжетами,

Словно глаз между веками, чтоб не закрылся.

Бестолковый зрачок всё вбирает в себя.

Сиделки ходят всё время, невозмутимые,

Они кружат как чайки, все в белых шапочках,

Что-то крутят в руках, одна на другую похожа,

И невозможно сказать, сколько же их.

Тело моё для них словно камень, они обрабатывают его как море,

Переливающееся по камням, поглаживая их нежно.

В иглах блестящих своих они забытьё мне приносят, приносят мне сон.

Я ко всему безразлична, меня раздражают вещи мои -

Чёрная лакированная косметичка, похожая на маленький домик,

Муж и ребёнок, что улыбаются с семейного фото;

Их улыбки цепляют меня, как кожу крючки, крохотные, улыбающиеся крючки.

(«Тюльпаны», Сильвия Плат)

***

      Утро приходит к Рюджин с лёгким ароматом блинчиков, идущим с первого этажа, и голосом Юны, которая напевает в ванной ту же песенку, которая принесла им первое место. Через окно она видит, что небо висит над городом влажным, серым полотном, как если бы кто-то натянул над ними целлофановую плёнку. Солнца нет, но впервые за много месяцев это не портит настроение.       Какая разница, какая температура на улице, если голос младшей сестры уже согревает изнутри, а мысли о встрече с Йеджи и так заставляют улыбаться?       На них мог идти аномально холодный циклон, но Рюджин всё равно, – с улыбочкой от уха до уха, – продолжила бы утверждать, что всё отлично. Потому что… ну, всё и было бы отлично.       Рюджин спускается вниз с тем лёгким ощущением, которое философы обычно разрезают на десятки определений и школ. Аристотель назвал бы это эвдемонией – состоянием «хорошей жизни», но для Рюджин это не теория, а просто момент. Чертовски хороший момент.       Счастье – это блинчики и счастливые голоса тёти и младшей сестры в доме.       Счастье – это знать, что позже она увидит Черён и Джису.       Шин ловит себя на мысли, что все эти философы, – от стоиков до экзистенциалистов, – будто усложняли то, что в её жизни сейчас стало на удивление простым.       Счастье…       Счастье – спускаться по лестнице, зная, что тебя ждут.       Счастье – это Юна, которая ворует последний блинчик, и мама, которая делает вид, что не замечает.              Счастье – это друзья. Да, определённо не совсем психические здоровые, собранные будто из разных кусочков пазла, немного травмированные, но максимально искренние в своих чувствах. И, – главное, – такие же, как она.       И Йеджи.       Да, счастье – определённо Йеджи.       Тётушка улыбается, когда Рюджин засовывает себе один пухлый блинчик за другим, и даже слегка поглаживает её по голове. Сладкий вкус малинового сиропа разливается по языку, смешиваясь с немного горьковатыми нотками травяного чая. Тепло пульсирует в желудке, и это на редкость приятное чувство.       – У кого-то хорошее настроение, – напевает Юна.       Шин-старшая улыбается ей так широко, что обнажает зубы.       – Просто сегодня хороший день.       – «Хороший»? – Тётушка переводит взгляд на небо за окном, которое постепенно переливается от пепельно-серого до плотного свинцового. – Говорят, что на город идёт буря.       «Буря?» – Думает Рюджин. – «Как чудесно…».       Она допивает чай почти залпом, запихивает в рот ещё один блинчик, бормочет что-то про Черён, – слишком быстро, чтобы кто-то успел уточнить, – и уже через минуту оказывается с велосипедом на подъездной дорожке. Город встречает её прохладным воздухом, приятным ароматом мокрого асфальта. С востока тянет сыростью; тётя права, сегодня будет сильная гроза.       Рюджин чувствует, как влажность цепляется за ресницы и кожу, оседает в волосах, заставляя их пушиться, и ей хочется смеяться.       Это похоже на то, как чувствуешь себя, когда накуриваешься, с тем лишь исключением, что сейчас в её организме нет ни грамма марихуаны. Она счастлива, а тот, кто счастлив, похож на пьяного. По крайней мере, так считают философы.       Путь до дома Черён занимает меньше десяти минут.       Он стоит чуть поодаль от остальных; почти вплотную к массивным зарослям ядовитого плюща, который уже пятнадцать лет никто не может выполоть. Несколько тонких досок, оставшихся от забора, торчат из земли как зубы древнего чудовища или библейского кита, – того самого, который проглотил Иону, и Рюджин почти ждёт, что ещё мгновение, и челюсти схлопнутся, отправив и её куда-то под землю. Стёкол на втором этаже нет, но окна на первом заклеены изнутри газетами.       Ли как-то рассказала, что её мать специально выкупила весь тираж религиозной газеты, которую местная церковь издавала двадцать лет назад, чтобы обклеить дом изнутри в три слоя. «Изгнать грех», как она заявила.       Шин бросает велосипед прямо на обочину и на секунду медлит.       Все в городе знают, что госпожа Ли не любит гостей, если только они не из церкви или не приходят к ней с Библией.       Что ж, Рюджин определённо не из тех и не из других, но…       «Я просто хочу пойти в школу вместе с Черён», – думает она, делая уверенный шаг к дому. – «Это не преступление. И определённо не грех».       В её голове проскальзывает странное ощущение, словно она пытается за секунду вспомнить все книги, которые прочитала за целую жизнь. Как там было у этих классиков? У старшей из сестёр Бронте героини всегда подходят к порогу так, будто он отделяет не комнаты, а судьбы. У Кафки сама дверь уже означала, что объяснения больше не предусмотрены.       Но здесь нет изящной метафоры.       Всё даже слишком буквально.       Этот дом скорее похож на неудавшуюся версию «Повелителя мух», перенесённую не на остров, а в пригород: та же изоляция, та же тихая жестокость системы, которая начинает верить в свою нормальность. По крайней мере, Шин точно не удивится, если наткнётся здесь на свиную голову.       «И имя ей будет Легион», – фыркает Рюджин. – «Меньше мистицизма, сучка. Это просто дом помешанной на религии психопатки. Ничего, блять, необычного!».       Звонок не работает, поэтому Шин просто стучит кулаком в дверь, хотя та и жалобно скрипит после каждого её прикосновения. Только через пару минут дверь со скрипом открывается.       В книге Кинг дал Маргарет Уайт вполне определённое описание, но Рюджин всё равно продолжала представлять её точной копией матери Черён: высохшей от запретов на любую пищу, кроме хлеба и воды, с сальными каштановыми волосами и кривыми зубами, покрытыми мерзким жёлтым налётом. От неё несёт потом и ладаном, и Шин приходится дышать через рот, чтобы преодолеть тошноту.       – Я зашла за Черён, мэм.       Мать моргает.       – Черён… – тупо повторяет она.       Рюджин смотрит на её ночную рубашку, покрытую засохшими пятнами чего-то, отдалённо напоминающего пюре, запущенный псориаз на руках и шее, и её снова тянет блевать. Ли появляется только секунд через тридцать. Отстраняет мать плечом, толкает, чтобы заставить её отступить на шаг и закрывает дверь прямо перед её носом.       – Сука…       – И тебе доброе утро, – ухмыляется Рюджин.       – Я не тебе. Давай, – Черён хватает её за воротник толстовки и тащит за собой к ржавому велосипеду в паре шагов от ядовитого плюща. – У меня нет желание проводить рядом с этой сволочью ещё хотя бы минуту.       Всё время, пока они с Ли забираются на велосипеды, Шин видит её мать в проёме между дверью и косяком, и сердце стремительно начинает биться всё быстрее. Глупо отрицать, что эта женщина – жуткая.       Ещё глупее, что Черён не должна оставаться с ней ни на секунду больше.       Впрочем, кого это волнует? Сэр Мудак помогает только тем, кто готов из соображений своей сильной веры тратить на их церковь миллионы или десятки миллионов вон, а у Ли за душой только старый велосипед и баскетбольный мяч. Разумеется, она не в списке «хороших детей», а значит и на «подарок» в виде избавления от чокнутой мамаши не рассчитывает.       – Эй…       – Я не останусь ночевать у тебя, – тут же отрезает Черён.       – Почему? – Шин хмурится. – Тётя будет только «за». Скажем ей, что готовимся к зачёту или…       – И моя мать тут же пойдёт меня искать и устроит истерику прямо у вас на пороге. Нахер это.       – Но…       – Я серьёзно, Шин. Нахер это. И нахер её. Просто поехали в школу.

***

      – Чхве Джису в здании, сучки! – Кричит Джису, когда Рюджин, одной рукой удерживая её на своих плечах, второй пытается открыть дверь в актовый зал.       Она рада, что у неё есть друзья, и в то же время слегка расстроена тем, что одна из них постоянно пытается о чём-то спорить и, – что самое обидное, – выигрывает. Сегодня за обедом он не сошлись во мнении по поводу отношений Чери Кюри и Джоан Джетт, и Чхве оказалась права, когда сказала, что они спали. Это даже немного обидно, потому что…       Ну, Рюджин лесбиянка и любит Джоан Джетт.       И какого хера она не знала, что её кумир спала с одной определённой девушкой?       Крис смотрит на них как на чокнутых, и Шин понимает его. Помимо того, что Джису буквально устроилась на её шее, на Чхве блестящий топ, открывающий пирсинг в пупке, и джинсы с таким количеством наклеек, что некоторые из них уже натёрли ей кожу. Юна закрывает лицо руками, а Черён свистит и аплодирует.       – Чему ты, блять, радуешься?       – Тому, что у тебя на шее не петля, а горячая девушка, Шин. Только ты посадила её не на то место.       Джису хихикает, и Рюджин чувствует, как краснеет.       – Заткнись.       – Ага, – Черён показывает ей средний палец.       – Слезай, – Шин хлопает подругу по бедру. – Я тебя донесла.       Когда Джису ловко спрыгивает, её мягкие губы на пару секунд прижимаются к щеке Рюджин. Жар разливается в груди, но стремительно исчезает, когда она видит, как Йеджи отвлекается от разговора с Чонином, чтобы впиться в них странных взглядом. Она похожа на волка, который из темноты наблюдает за вошедшим на территорию чужаком; кажется, ещё секунда и вонзится острыми клыками в шею, вырвет трахею, загрызёт.       По телу пробегает дрожь.       – Легче, – Шин мягко отстраняет Чхве от себя.       – Уже не нравятся девушки? Или мне просто стоило надеть топ покороче?       – Не то настроение.       – А ты не слишком молода для такого оправдания?       Рюджин лишь отмахивается. Она слышит, как дождь постепенно начинает молотить тяжёлыми каплями по бетонным стенам школы, металлической крыше, но ей нравится атмосфера, которая разливается по помещению. Все словно стараются говорить тише или и вовсе молчат.       – У тебя… кхм… – когда Шин переводит взгляд с Йеджи на подруг, лицо Юны настолько красное, словно вот-вот ей придётся вызывать скорую.       Она указывает пальцем на Джису; вернее, на верхнюю часть её груди или чашки бюстгальтера, которые выглядывают из-под покрытой блёстками ткани. То, что Чхве нанесла на эту зону хайлайтер, отвлечься от её декольте не помогает. Черён даже немного присвистывает.       – Как ты вообще решила это надеть?       – Попробуйте проснуться с похмельем за пять минут до начала первого урока. Я просто напялила то, что вытащила.       – Я, блять, хочу увидеть твой шкаф.       – А я твой пресс, – Джису опускает руки на плечи Черён. – Договоримся?       За мгновение лицо Юны проходит через все оттенки красного, и Рюджин даже немного жалеет её, потому что снимает с себя кофту и накидывает на Чхве.       – Как мило…       – Просто не хочу, чтобы моя сестра умерла от сердечного приступа. Давай, прикройся. Не доводи этих святош от греха.       – Скучно… – пропевает она, но всё же кутается в кофту Шин. – Могу я оставить её себе?       – Нет.       – Но, Рю…       Прежде, чем Джису начинает канючить и ныть, Йеджи привлекает внимание почти всех в комнате кашлем.       – Эй, Шин.       – Да, я… – Юна выступает вперёд.       – Не ты. Старшая. Пойдём, нужно проверить инструменты.       – О, ладно…       По правде говоря, в первые несколько секунд Рюджин думает, что Йеджи действительно хочет проверить инструменты, потому что она выглядит так невозмутимо, что ей становится неловко. Её спина, как и всегда, идеально ровная, а рыжий хвост чуть подскакивает в такт ходьбы. В этом есть что-то почти гипнотическое; настолько, что Рюджин замедляет взгляд, позволяя себе несколько быстрых, почти виноватых скольжений глазами ниже.       Чисто машинально.       Чисто… потому что это Йеджи.       Но дальше она не идёт.       Они в школе – в пространстве, где у всего есть границы, и Йеджи никогда не переступает их первой. А Рюджин слишком уважает её, чтобы ломать эту логику.       Может быть, позже. Если они останутся наедине. Если Йеджи сама даст знак.       Рюджин почти улыбается этой мысли, но улыбка исчезает, когда она замечает, что они проходят мимо кладовой.       Хван идёт к запасному выходу, который, как помнит Шин, всегда закрыт, и выуживает из кармана массивный ключ. Металл тихо скребёт в замке.       Шин моргает.       – Что…       – Не хочу, чтобы кто-нибудь нас увидел.       – В кладо…       Она не успевает договорить.       Дверь открывается, и в следующую секунду Йеджи буквально тянет её наружу – в холодный дождь, который падает на землю стеной настолько плотной, что Рюджин не видит ничего уже на расстоянии шага. За секунду одежда становится настолько мокрой, что прилипает к телу, но Шин не успевает даже привыкнуть к этому ощущению. Потому что Хван уже прижимает её к кирпичной стене.       Поцелуй короткий, но жёсткий, почти требовательный. Их зубы сталкиваются с тихим и в то же время грубым лязгом, и в этом нет ничего аккуратного или выверенного.       Йеджи не отступает.       Нет, наоборот, она углубляет поцелуй, проводя языком по губам Рюджин, заставляя её отвечать, втягивать воздух, терять ритм. Её руки ложатся на плечи, крепко, – почти жёстко, – удерживают на месте, будто боится, что Шин исчезнет, если она хоть на секунду ослабит хватку. Зубы Йеджи задевают её нижнюю губу, давят.       Металлический привкус вспыхивает на языке, смешиваясь с дождём и горячим дыханием.       Рюджин выдыхает, чуть отстраняясь, но всё ещё остаётся слишком близко, чтобы это можно было назвать дистанцией.       – Чёрт… – вырывается из приоткрытого рта. – Что случилось?       – Тебе не понравилось?       Шин моргает. Смешок, – короткий, сбивчивый из-за недостатка кислорода, – сам срывается с её опухших от укусов губ.       – Нет… нет, детка, я… я просто немного в шоке, вот и всё. Обычно ты так себя не ведёшь.       Дождь льёт так сильно, что Рюджин задумывается, не пора ли собирать каждой твари по паре. Капли бьют по кирпичной стене, по асфальту, по их плечам. Волосы прилипают к коже, одежда тяжелеет, и границы между телом и внешним миром будто стираются, и Шин чувствует, как холод пробирается под ткань, но не отстраняется.       Йеджи всё ещё слишком близко.       Холодная вода стекает по её лицу тонкими струйками, цепляется за длинные, густые ресницы. Рыжие волосы темнеют, становясь почти медными, прилипают к щекам.       Она моргает и отводит взгляд, будто смутилась, выдыхает.       – Это глупо, – бормочет Хван.       Громкий удар капель о железный козырёк над их головами перекрывает последние слова. Рюджин прижимается к ней вплотную.       – Что?       Йеджи сжимает губы.       – Это из-за Джису, – наконец признаётся она. – Я знаю, что она флиртует со всеми и всё такое, но… не знаю, мне просто не нравится, когда она прикасается к тебе вот так. Я знаю, что вы друзья. Я не… не идиотка. Но это всё равно меня разозлило.       В этой честности нет привычной для Йеджи аккуратности; только сырое, неотфильтрованное чувство, которое она, кажется, сама не до конца понимает.       Рюджин делает вдох. Холодные капли попадают прямо в рот, из-за чего она кашляет.       – Ты ревновала?       Йеджи усмехается.       – Да, – отвечает она сразу. – Очень.       – Ты могла просто сказать об этом.       Хван качает головой. Капли срываются с её ресниц.       – Я не знала как. Это такое странное чувство. Я к нему не привыкла.       Рюджин тянется вперёд и осторожно убирает прядь мокрых волос с её лица.       – И не привыкай, потому что я не собираюсь давать тебе поводов для ревности. Мне ни одна девушка не нравится так же сильно, как ты. И никогда не нравилась.       – Но они к тебе постоянно липнут…       – И что? Я на них даже не смотрю.       Йеджи прижимает её к себе настолько сильно, что их тела едва не сливаются друг с другом, становясь одним целым. Холодные пальцы заползают в волосы Рюджин, сжимают, тянут и поглаживают, пока Хван лицом зарывается в её плечо.       – Не могу представить, чтобы ты принадлежала кому-то, кроме меня.       – И это не изменится, – шепчет Шин. – Обещаю. Могу поклясться всем, чем захочешь.       – Просто обними меня. Этого достаточно.

***

      Вечером Рюджин сидит на подоконнике в своей комнате, прижимаясь к холодному стеклу, пока капли стекают по нему на карниз. Её губы всё ещё покалывает от поцелуев. Небольшой след опух и ноет, но это приятная боль.       Всё, что делает Йеджи, – приятно.       Пальцы сами по себе тянутся к телефону, выискивая знакомый номер.

От кого: «ВЫ»

Надвигается буря

Надеюсь, ты в порядке

Позаботься о себе

      Хван не отвечает.