Жизнь и оттенки Альбуса Дамблдора

— Больше всего меня раздражает, что я — твой бывший. И, судя по всему, не один раз. Альбус даже не поднял взгляда на мужчину напротив. Его голубые глаза, скрытые очками в элегантной оправе, не отрывались от газеты. Утро было серым и блеклым, и кофе горчил так, что никакое количество молока или сахара не могли заглушить этот привкус. — Ты меня вообще слушаешь? — Разумеется, — Альбус перевернул страницу и вежливо произнёс. — Почему ты считаешь, что не один раз? — Давай посчитаем вместе. Бывший друг, бывший любовник, бывший враг… Сколько раз я бывший для тебя, Альбус Дамблдор? — Перестань драматизировать. Я не могу сосредоточиться на статье. — Это дерьмовая статья. Почему ты вообще хочешь на ней сосредотачиваться? Они болтают о том, что сильнейший Тёмный Волшебник в истории на свободе. Ничего нового. — Вы только послушайте этого скромника! Как ты там сказал? Сильнейший Тёмный Волшебник в истории? — Альбус издал тихий смешок, тот самый, который порой заставлял его спутника закатывать глаза. В такие моменты он обычно бросал что-то вроде «ох уж эти Бриты, вечно сама вежливость…», и его голос звучал одновременно раздражённо и мягко. Мягко… необычное слово, чтобы описать живую легенду. — Они говорят о тебе, любовь моя… посмотри на второй странице. Альбус открыл вторую страницу и увидел, что Геллерт не солгал. Газета действительно его так и назвала, сильнейший Тёмный Волшебник в истории, и Дамблдор решил, что с него на сегодня новостей хватит. После завтрака они отправились на прогулку в надежде насладиться редкими лучами солнца, но по итогу получили только морось. Одежда быстро пропиталась влагой, как и тёмно-рыжая река волос, тщательно уложенных в простейшую из кос, известных человечеству. Гриндевальду требовалась почти четверть часа на то, чтобы добиться эффекта, которого Альбус мог достичь за пару секунд при помощи волшебства, но главным здесь был не результат, а процесс. Главным для них всегда был процесс. Сильнейший Тёмный Волшебник всех времён. Эта строчка всё не шла у Альбуса из головы. Он послушно любовался серым и блеклым пейзажем, пытаясь наслаждаться прогулкой и напоминая себе каждые пять секунд, что у природы нет плохой погоды. Когда он, наконец, озвучил эту старую присказку, то Геллерт пробормотал что-то себе под нос, что легко можно было принять как за витиеватое немецкое ругательство, так и за неразборчивое «восхищаюсь тобой, любовь моя». Альбус предпочёл поверить во второй вариант. Вечером, однако, он сдался. Темнота вяло разлилась по небу, словно усталая женщина, нехотя уступающая настойчивой нежности своего пьяного мужа — закрой глаза и думай об Англии. Геллерт читал у камина, и это было самое мирное зрелище из всех, которые можно вообразить с участием этого человека. Альбус подумал о всех газетах, что попеременно называли то Геллерта, то его Тёмным Лордом, Темнейшим из Волшебников и просто Врагом — газеты, казалось, всё не могли никак сойтись во мнении, кто из них двоих всё же меньшее зло, — и это стало последней каплей. — Геллерт, как ты думаешь… мы плохие люди? — Дай определение слову «плохой», любовь моя, — Гриндевальд не поднял взгляда от своей книги, и по губам Альбуса скользнула слабая улыбка. Было что-то очень уютное в том, что Геллерт предвидел этот вопрос и теперь отказывался вновь вступать в старый спор. — О, не пытайся отмахнуться! Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. — В таком случае, ты прекрасно знаешь, что я думаю по этому поводу. По стандартам современного общества мы плохие люди. Тёмные волшебники и как там они нас сейчас решили называть… но стандарты современного общества не значат ровным счётом ничего, — Геллерт отложил книгу. — По стандартам этого самого общества даже наша любовь грех, Альбус. В таком случае, что есть грех? Что есть добро и зло, хорошее и плохое? Что есть… — Не нужно. Ты не на баррикадах, чтобы речь читать, — теперь Альбус уже откровенно улыбался. Геллерт был прирождённым лидером. Страстный, красноречивый, гениальный, он мог убедить кого угодно в чём угодно. Но Альбус не хотел, чтобы красота речей Геллерта заглушала голос его совести. Он хотел знать, что именно на самом деле Геллерт думал, а это ничего общего не имело с красивыми речами. — Я принесу что-нибудь подходящее выпить, — Гриндевальд поднялся на ноги. — Ты поиграешь для меня на виолончели сегодня? — С радостью. Вечер сменился ночью. Альбус медленно, почти медитативно поглаживал фиал с их Клятвой. Он устал, он был счастлив, он был любим. И он чувствовал, как бьётся сердце Геллерта. — Мы не плохие люди, Альбус, — внезапно сказал Гриндевальд, и это было неожиданно. Он звучал ясно и совсем не сонно, хотя Альбус думал, что тот уснул ещё несколько минут назад. — А если даже и так… наше великое дело стоит того, чтобы стать плохими людьми ради него. — Альбус! Альбус Дамблдор вздрогнул и повернулся к брату. Аберфорт выглядел очень раздражённым. — Ты, что, оглох? Я тебе дозваться не могу… что это за зеркало? — Ничего особенного, — он прозвучал виновато, но ничего не смог с этим поделать. — Ясно. Ты уже час стоишь перед своим «ничего особенного», вместо того, чтобы помогать мне с ужином. — Извини, Аберфорт. Я исправлюсь… я помою посуду. — Тоже мне! Пара взмахов палочкой это не мыть посуду… это какое-то особенное зеркало? — Почему ты так считаешь? — Я, конечно, знаю, что ты тот ещё нарцисс. Но даже для тебя час перед зеркалом — уже слишком, — фыркнул Аберфорт. — Это старинный артефакт, я его недавно приобрел… Зеркало Еиналеж. Оно показывает… — Мне плевать, что оно там показывает, Альбус. Закрой его чем-нибудь, иначе ты впустую время будешь перед ним тратить вместо того, чтобы нормально поужинать… у тебя задница такая костлявая, что скоро ты обивку сидений портить станешь! — Ну, этого мы допустить не можем, — согласился Альбус и закрыл зеркало. Фиал на его груди, скрытый одеждой, пульсировал в ритме сердцебиения его врага. Зеркало Еиналеж не давало ни знаний, ни правды. Только мечты. Несбыточные мечты.