Исправить...

Дазай часто думал, что ему легко будет что-то исправить: подкорректировать план, усовершенствовать стратегию, изменить ход тактик… И у него выходило. Блестящие результаты печатались как на принтере — все под копирку. Красивые, ровные, безупречно сумасшедшие и действенные. Эффективность была в его задумках, но по какой-то причине, в очередной раз топя себя в ванной, Дазай её не видел. Он сгибался так, что позвонки выпирали сквозь кожу и ткань тонкой рубашки, лбом упирался в гладкое дно, сжимал до посинения бортики и глотал, дышал жадно, голодно. Его наполняло, распирало. Вода раздирала дыхательные пути, таранила и корябала изнутри. Его грудь не поднималась, но рёбра натягивали и выворачивали плоть в убийственном желании вдохнуть. Ещё, ещё. Глубже. Было забавно чувствовать, как его тело бьётся за право жить. В диком порыве экстаза он отрывал пальцы от ванны и клал ладонь под ключицами, сжимал, чтобы костями ощутить, какая буря поднималась в нём, как закручивался ураган в этой бессмысленной оболочке. Он смеялся под водой, булькал, проживая удивительное открытие того, как собственные придатки могли шевелиться внутри тела, как нервные окончания переплетались и били под рёбрами. Это было мило и увлекательно ровно до определённого момента. Дазай почти терял сознание, он не чувствовал боли, только странное умиротворение, всё больше и больше захлёбываясь в омуте своего безумия и части этого жидкого материального мира, так осточерствевшего ему. Он создавал небольшие волны и представлял, что его качают на руках, а над ухом поют усыпляющую колыбельную. Он представлял и думал, что в какой-то момент это сладостное ощущение от хождения по грани может исчезнуть… И выныривал. Быстро, на последнем рывке. Его челюсти раскрывались болезненно, будто вот-вот отвалятся и выпадут вместе с зубами, когда он заглатывал воздух одновременно с неконтролируемым рвением выплюнуть воду. По подбородку скатывался ручей, а из глотки дралось такое неестественно громкое аханье, больше похожее на стон, что от его эха звенело в мозге. Спину ломило от боли, тонкие пальцы подгибались и царапали ногтями белые мокрые бортики. Экзальтация проходила молниеносно, как вспышка, как плохо растянутый оргазм, совершённый поспешно, без должной стимуляции. После него накатывала дичайшая усталость. Он смотрел на гладь воды, а отражение расплывалось кругами из-за падающих капель. Он смотрел и думал, что это невозможно исправить. …его нежелание умирать. Если бы действительно хотел, давно бы отыскал пистолет и выстрелил. Быстро, безболезненно — всё, как Дазай любил. Но он тянул, тянул и только играл с собой в рулетку, а потом откладывал. В последний момент, когда живот скручивался от зловещего холода металла у виска: «Вот! Вот он!». Он не мог исправить себя. Если бы не вытащил из реки Ацуши, Осаму всё равно бы вылез сам. Ну, или Куникида помог бы. Он не мог довести дело до конца, и это его ужасно раздражало, как любая тактика, которая заканчивалась провалом. Дазай хмурился на своё отражение, сжимал бледные губы, языком проводил по зубам, ощущая отвратную влагу слюны и воды и, запустив руку, без сожалений мочил бинты. Пробку вытаскивал. А потом наблюдал, упёршись лбом в противоположную стену из плитки, как его оружие самоубийства заворачивается и уходит от него в трубу. Спал в этой же ванне, не в силах дойти до футона. Там бутылки из-под саке, там фимиамы спирта, крови, а здесь… Здесь немного чище.

***

Дазай умирал на работе. Медленно, неинтересно и совсем не увлекательно. В экране с открытым файлом не было ничего милого, забавного, а грудь, казалось, поднималась даже чаще, поскольку он то и дело вздыхал. Глаза слипались, тело ныло от неудобной позы в тесной «кровати», в которой у него ноги не помещались. За окном смеркалось, и сетчатку резал белый свет. Он сидел один, щёлкал по клавишам мышки, уныло зевал и пытался вспомнить, что должен был печатать только что. Где-то позади шастал Куникида, шаркал иногда подошвой туфель, шуршал чёрной рубашкой, которую одёргивал из-под бежевого жилета, и проговаривал себе под нос выполненные задачи. Его шёпот больше интересовал Дазая, чем полупустой файл перед ним. Куникида был тихим, и это усыпляло, почти успокаивало. В его копошения было приятно вслушиваться. В шелест бумаги, — особенно если она находилась далеко от него, — тоже. Он блуждал по грани сна и яви, мыслями был в трансе. Где-то на задворках слышались ровные шаги, которые замедлились рядом с креслом. Дазай едва дёрнул рукой от касания мыска туфли к ноге. Куникида остановился близко к нему, но Осаму не был в состоянии реагировать: он разлепил веки, а перед глазами продолжила плясать чернота с прожилками света от монитора. Доппо недовольно бурчал. Его слов было не разобрать. Осаму краем сознания ловил его злость на незаполненный отчёт, его заниженный тембр, которым он пытался проникнуть ему в воспалённый мозг. Тщетно. Дазай ощущал себя в промежутке настоящего, с ощущением воды в лёгких, которая першила и бултыхалась, с подкатывающей к горлу дурнотой и пронизывающим холодом из приоткрытой форточки, который нисколько не отрезвлял его. Он упал лбом вниз. Сорвалась рука с щеки, и заглушённый бумагами стук оборвал Куникуду на полуслове. Кажется, он вздохнул. Тяжело, поскрипывая зубами. Осознал, что не добьётся от коллеги ничего вразумительного. Не только сейчас. В целом никогда. Дазай не мог шевельнуться, но дрогнул в мозге от горячей руки. Куникида положил её на плечо в полосатой рубашке, ничем не защищённое: ни жилета, ни новых полос бинтов. Осаму весь скукожился в этом полубредовом состоянии. Пальцы слишком явно очерчивали сустав, прожигали беззащитную кожу, которая была настолько чувствительна, что краснела от касаний и трения ткани. Стало неприятно, но вместе с тем и тепло. Оно расползлось по телу, объяло кости и чрево. Дазай услышал шелест, когда попробовал привести себя в осознанность, пользуясь уходящим из нутра ознобом. Этот звук исходил не от него. Воздух будто нагрелся, укрыл, закутал в себе. Что-то приблизилось со спины и, заволакивая под собой прохладу, с тихим хлопком опустилось на плечи. Ледяные иглы пронзили кожу и тут же растаяли, потекли приятным жаром. Дазай дрогнул, подняв раскалённую голову и замыленный взгляд на экран. Поймал периферией закрывающего окно Куникиду в чёрной рубашке, уже без жилета. Оранжевый свет очертил его строгий профиль, нахмуренные тонкие брови, прищуренные глаза и уголок сжатых губ, который всё тянулся вниз. Прямой нос без самой маленькой ямки и острые скулы, выделенные у виска, мягкости ему не придавали. Доппо выглядел как классический молодой сотрудник в офисе, желающий быстрее добраться до дома, хоть даже через это окно. Судя по тому, как медленно он его закрывал и как скрупулёзно всматривался в сумеречный город, эта мысль не была ему чужда. Светлые волосы, болтающийся хвост в тугой резинке, наверное, единственное что слегка сглаживало ситуацию. Среди унылого полумрака Дазай зацепился за него и наблюдал, как он покачивается, словно маятник. Зачем Куникиде нужно было бремя в виде длинной шевелюры, никто не знал, даже он сам. Отрезал бы давно, но жаль, а так этот отросток его идеальный образ нисколько не дополнял. Выглядел как вольность, как изъян. Наверное, поэтому Дазай слишком часто фокусировался на нём. Куникида оторвался от самоубийственных намерений и наконец закрыл окно. Холодный ветер перестал дуть. Осаму упорно не хотел думать о чужой одежде на своих плечах. Это наводило приторность какой-то… заботы. Становилось сахарно на языке, почти хрустяще и отвратно. Забавно, ведь Дазай сам не пренебрегал излишней сладостью в своём образе, когда, например, совращал дам… Куникида иногда вёл себя как мать, опекающая своё бестолковое чадо. Берёг его, а маньяку-самоубийце отплатить было нечем. Он не был годен для рутинных дел, не мог долго выполнять монотонную работу, не был в состоянии совершать звонки и профессионально общаться с клиентами в силу своей несколько иной компетенции… Такого оторванного, как Дазая, можно было только впихнуть в самое пекло, в чёрную дыру, из которой никто никогда не выбирался. А он выберется, обязательно выберется, ещё и план составит, ещё и всех в него вкинет, ещё и дорогу назад найдёт. И, возможно, не совершит суицид по пути. Но это не точно. Собственно, этим в Вооружённом детективном агентстве Дазай и занимался. В смысле, не самоубийствами, а выполнением сложных задач, но в офисной повседневности он предпочитал первое… Документация лежала на плечах Куникиды. Приблизительно так же удобно, как и его жилет на Осаму, который грел липкое, промёрзшее существо. Доппо прошагал к нему неспешной, чуть смазанной походкой, такой, какая появлялась у него только под конец рабочего дня, когда не нужно было уже порхать хищным соколом над сотрудниками и бдить за бумагами каждого. Дазай не открыл глаза, но почувствовал тепло у своего ледяного бока, живое тепло, нагревающее воздух вокруг. Стало по-странному приятно. Куникида склонился к нему, его мерное дыхание всколыхнуло белый шум в голове Осаму. Он шуршал и переворачивался по стенкам черепа, доставляя слабую боль, но звук выдоха немного развеял, привнёс цвет в серую массу неразличимых, но беспокойных мыслей. Куникида вдруг коснулся кисти, лежавшей на мышке. Дазай от неожиданности подогнул мизинец и поскрёб ногтем клавишу. Движение приковало его взгляд. Недолго думая, Доппо накрыл пальцы Осаму, и контраст температур заставил того раскрыть веки, напрягая фибры уплывающего сознания. Мутный взгляд упёрся в стол, пясти выпятились под кожей — Куникида почувствовал упругой плотью ладони. Он надавил на указательный, заставив Дазая щёлкнуть по клавише и закрыть файл, предварительно сохранив изменения. От его тепла не сбежать. Кости расслабились под кожей, опустились, а сам маньяк-бездельник зашевелился, разогрев в Куникиде очаг едкости. Он сжал его ладонь с мышкой вместе и горячностью своей крови прострелил сухую под бинтами вену. — Хватит придуриваться: знаю, что не спишь, — отчеканил голос над ухом. Строгий и уставший. Доппо, верно, должен его ненавидеть, ведь если бы не чужая ленность, давно бы домой ушёл. Дазай рассеянно повернул голову, положив щёку на стол. На него грозно взирали, поглощая свет монитора, серые, в полумраке почти чёрные глаза, обрамлённые прямоугольными очками в тонкой оправе. Блики плясали по кайме, или это Куникида так надзирательно смотрел… Его руку отпустили. Дазай упёрся предплечьем, чтобы привстать, и предсказал: зря. В желудке скрутилось от резкой перестановки. В нём будто вода плясала: раздалось бульканье, и пузырь дурноты лопнул прямо в горле, кислотой хлынув в рот. Горечь сожгла язык. Единственное, что Дазай успел, — развернуться в кресле, прежде чем, хрустнув спиной, выдрать себе пищевод над блестящими, лакированными туфлями Куникиды. У того дёрнулось веко, и, кажется, лицо на миг перекосило, но тут же приняло обречённое, уже смирившееся с происходящим выражение. Со звуком металлического мусоропровода, в котором застревал и медленно опускался мешок со стеклянными бутылками, его коллега вывернулся ему на ноги. Повезло, что он предпочитал морить себя голодом, но от вида заляпанных зеленоватой желчью туфель Куникиде не стало легче. Вероятно, если бы Дазай следил за своим рационом, такой реакции и не случилось бы, но это уже совсем другая история… Он зажал себе рот, втянул воздух и медленно выдохнул, ощущая, как дрожит за рёбрами сердце. Глотку будто разодрало изнутри, и слизистая кровоточила, но больше ныло где-то внутри. Услышал, как Куникида цыкнул сверху. И лучше бы действительно рассердился, но Дазай чувствовал его озабоченность и не над состоянием своей обуви. Стало мерзко. В пищеводе, в голове, в разодранных венах. — Дазай… — Доппо выдохнул, сжав переносицу. Оправа сползла на его пальцы, — опять пьянствовал, упырь? Он был даже слишком спокоен. Возможно, сказывалась вечерняя усталость, или же Дазай выглядел настолько ничтожно, что пробудил в нём жалость. Второе было более правдоподобным. Куникида никогда не уставал так, чтобы не оставалось сил орать. Осаму поднял на него влажные глаза: слёзы потекли вместе с содержимым желудка. Во рту была горечь, губы ощущались липкими до омерзения. Куникида смерил его оценивающим взглядом и сморщился. — Дуй в туалет умываться и в подсобку за тряпкой. Я не собираюсь грязь эту развозить по всему офису, — …а, нет, показалось. Дазай выдохнул с облегчением: не будет никаких нравоучительных лекций. Стерев влагу с лица забинтованным запястьем, он развернулся в другую сторону и, придерживая жилет на плечах, спасающий его от лихорадки, шатко поднялся и тут же схватился за край стола. Доппо проследил за ним усталым взглядом и вытянул руку, поймав Осаму поперёк живота. Тот вцепился в неё клещами, устояв на негнущихся ногах, и кисло усмехнулся. — Прости, Куникида-кун… — прохрипел его обычно звонкий тенор. Он специально делал его выше, чем есть, теперь же звучал как курильщик со стажем. От его сиплого «прости» стало неудобно. Доппо оторопел на несколько секунд, и этого времени хватило, чтобы больной коллега выскользнул, нетвёрдо ступив в сторону лестницы. Из туалета он не возвращался долго. Куникида заподозрил, что он мог убиться о край раковины или вовсе не дойти. Сложив руки на груди, он стучал указательным по предплечью, отсчитывая секунды. Не выдержав, вытащил ноги из обуви и, перебарывая холод и брезгливость, зашагал белыми носками по полу. Нашёл его, сидящего у стены под раковиной. Когда Доппо включил яркий свет, тут же зажмурился и скукожился, как таракан, прижавшись к трубе. Белая плитка, к которой он прислонился, несильно отличалась от цвета его кожи. Разве что та была чистой, а лицо у Дазая отдавало каким-то желтовато-зелёным оттенком, как желчь из его организма. — И долго ты тут сидеть будешь? — Куникида вздохнул и двинулся ближе, встав перед ним. Карие глаза Осаму были пусты и сверкали стеклянным блеском. На губах возникла улыбка, немного кривящаяся в оскал. — А сколько уже? Я всего на минутку присел! — бодро отозвался он, но вид его был едва ли не умирающего. И всё веки щурил, будто свет резал ему сетчатку. Куникида опустился на корточки, довольно откровенно пригляделся к его зрачкам: узнать, не расширены ли они. Дазай его внимание заметил, недовольства не показал. С ним это было чем-то само собой разумеющимся. — Голову подними, — он не послушался, и Доппо сам схватил и дёрнул его за подбородок. Взгляд Осаму ожесточился, и его коллегу это изрядно порадовало: хоть какая-то реакция. С ума не сошёл ещё. — Куникида, оставь меня, — прошелестел сухой голос. Дазай не сопротивлялся, но доволен явно не был. Доппо фыркнул, отняв пальцы. — Когда за собой уберёшь, — хотя бы это. Про отчёт речи и не шло. — Дай мне минуту… — Осаму поёжился, подтягивая жилет к себе на плечо. Его будто мучил холод, хоть в агентстве было тепло. — Чтобы ты успел в толчке утопиться? — он скептично поднял бровь. Дазай улыбнулся, обратив на него взгляд. — Я хотел в раковине… Куникида отвёл глаза, поправил очки, нажав на них средним пальцем… Интересно, он знал, как это выглядит со стороны? Дазай думал, что да. Он наклонил голову и почти с детским интересом проследил за рукой, которую протянули к нему. Доппо смотрел в ответ без всякого увлечения. — Вставай давай. Прямую кишку отморозишь, — он простёр и вторую, намереваясь, как щенка, взять и поволочь под грудиной. Осаму вжался позвонками в стену, зыркнул исподлобья с усмешкой. — А тебе так важна моя прямая кишка? — Куникида поджал губу и удержался, чтобы глаза не закатить. — Хватит чепуху молоть. Ты точно наглотался, — и, схватив его за рёбра, дёрнул к себе, что спина проскользило по плитке. Дазай сверкнул безумным взглядом и вдруг ударил стопой в плечо, выбив удивлённый вздох. Резко, отчаянно и не совсем осознанно. Он будто боролся за свою жизнь с врагом, который сдавливал ему горло. Он стукнулся затылком о кафель, когда растерянный Куникида по инерции подтянул его. И даже тогда не успокоился. Хватка ослабла, и он взбрыкнулся, наметил врезать в подбородок, но Доппо сжал его голень с силой, гарантируя синяк, и придавил к полу. Осаму воспротивился: стиснул ему плечо, выделенный под мышцами сустав, с двух сторон. Его глаза были до сумасшествия сосредоточены, а худое тело напряжённым, бойким, чересчур изворотливым. Куникида поставил колени по бокам от его бедёр и зажал ему ноги, ударил кулаком в ямку локтя, вынудив ладонь расслабиться. Дазай потянулся к атакующей руке, и он схватил его запястья и завёл над головой. В последний момент его пальцы согнулись, будто он собирался дать отпор, но передумал. Их небольшая схватка продлилась так мало, но Куникида едва смог отдышаться, свободной рукой поправляя сползающие очки. Тело под ним дрожало, бёдра тёрлись друг о друга, зажатые им. Осаму выбраться при всём желании не смог бы: Доппо был просто сильнее его. Запястья в бинтах ощущались удивительно приятно. Куникида позволил себе вольность сдавить их побольнее, чувствуя биение крови в венах. Дазай, у которого плыло перед глазами, пронзил осознанным взглядом, слишком осознанным для того, кто «наглотался», и Доппо не мог не спросить: — Что это сейчас было, пень? — на случай, если дорогой коллега всё-таки захочет вырваться и дать в нос, он придавил грудь ладонью и тут же ощутил, как загнанно под рёбрами билось сердце, будто страдая тахикардией. Всё тело на каждый удар сотрясалось слабой вибрацией, которая теперь отдавала в руку Куникиды. Он искренне озаботился состоянием маньяка-суицидника, не беря в расчёт его ярый отпор на, казалось бы, привычное действие со стороны Доппо. Тот его и не так ещё «касался»… Отпускать, правда, не спешил. — Успокоился? — судя по тому, как неравномерно поднималась грудь, — нет. Дыхание у Дазая было шумным и хриплым, мышечную скованность подстёгивал лихорадочный озноб. Куникида прикоснулся к его лбу, на котором выступила испарина. Липкая чёлка приклеилась к пальцам. Осаму зажевал губу. Окаменелая мимика дрогнула в блеклой улыбке. — Ты тёплый, — вдруг произнёс он. Куникида выгнул бровь и покачал головой, взглянул невозмутимо, как на беснующегося пациента дурдома. — Бредишь, Дазай, — тот лишь осклабился. Его тело постепенно расслабилось, растеклось на плитке под Куникидой. Он позволил не так сильно сжимать его руки, не давить к полу. Осаму совершал поползновения ногами, лениво и будто неохотно пытаясь расшатать чужую стойку. Доппо предостерёг его строгим взглядом. — Тебя безопасно отпустить? Не кинешься? Дазай усмехнулся, прикрыв глаза, и неопределённо повёл головой. — Нет? — уточнил Куникида и сжал запястья сильнее. Осаму сквозь мутную пелену мотнул в сторону. Это даже начинало забавлять. Возможно, и суицидника бы тоже развеселило, но тяжесть и тепло чужого тела на бёдрах не способствовали правильному настрою. Они исчезли быстро. Его окутало привычной прохладой, и это стало некоторым разочарованием. Давление пропало с кистей, но Куникида пробрался ему под спину, подтолкнул, помогая сесть. Как бы Дазай ни старался вести себя смешливо, но взглянул всё равно так подозрительно, будто Куникида мог наброситься на него и перерезать глотку. В теории он, конечно, мог, но делать бы этого не стал. Это шло вразрез с его принципами и мировоззрением. Доппо никогда не убивал и не желал. Возможно, иногда он и хотел прибить ленивого коллегу, но только ради профилактики… Дазай чувствовал, что даже нахождение рядом с такими людьми, как он, наносило урон по его самолюбию. Он не мог не ощущать себя жалко в обществе Куникиды или Ацуши, или любого человека, чьи руки не были в крови, и в чьём мозге не раскрывалась пасть огненной гиены. Он не знал, сколько должно было пройти времени, прежде чем сможет хоть немного смириться со своим клеймом «Неполноценного человека», убийцы и просто морального калеки. Дазай не задумывался об этом только в присутствии таких же, как он. Таких же аморальных, гнилых и прожжённых безумцев. Он не чувствовал себя лучше, нет. Он не чувствовал себя, и этого было достаточно. Общество Куникиды на него слишком влияло, пусть сам Куникида об этом и не догадывался. Непонятно было только, в какую сторону. Дазай рядом с ним всё больше погружался в самобичевание, но, возможно, это и было лучшим «изменением», ведь только так он начинал задумываться о своих поступках и их этической ценности… То есть о её отсутствии. Это уничтожало. Наверное, умей Дазай выражать свои мысли вслух, всё было бы намного проще, и относиться к людям, «непохожим» на него, тоже было бы проще. Но Дазай не умел. И не хотел учиться. Благо, Куникида не задавал лишних вопросов. Он в целом никогда не проявлял особого внимания, не учитывая регулярные «избиения», которые применялись исключительно на Осаму. Это было, пожалуй, единственным, что выделяло его среди остальных и не в лучшую сторону… Его настороженность была необъяснимой. Куникида никогда не верил в абсолютную беспечность коллеги, которую тот усердно преподносил, но и для него чужая реакция была диковатой. Дазай с недоверием зыркнул на пальцы, которые потянулись к его ушибленному затылку. Не отшатнулся. Сквозь мягкие пряди, завивающиеся на фалангах, Куникида осторожно прощупал кожу. Осаму поморщился, едва улыбнувшись. — Не нужно… трогать, — он мотнул головой, и Доппо покорно отступил. — Извини за это, — уведя взгляд, неохотно бросил он. В очередной раз поправил очки, только теперь взявшись около уха. — Что с тобой происходит? — спросил всё же. Дазай не ответил, опустил голову, намекая, что не поддержит разговор. Куникида допытываться не стал, но и оставлять его — тоже. Взял за руку почти ласково, большим пальцем надавив на тыльную ладонь. Кости вновь напряжённо выделились, но Дазай не дёрнулся. Терпел, возможно, но не противился. — Не сиди на полу, — его кисть была трупно-холодной и влажной, а ещё трясущейся. Мелко, но ощутимо. Он покорился. Даже удивительно. Куникида ожидал, что ему придётся силком его влачить, но Дазай поднялся. Не без его помощи, разумеется. Доппо придержал его сзади под рёбрами, почувствовал, как напряглись мышцы, и слои бинтов проступили под рубашкой. Кончики пальцев очертили их края. — Ты рот-то хоть промыл? — в голосе слышалось недовольство. Приблизившись к его плечу, Доппо показательно сморщил нос, хоть вывернутым желудком и не пахло, а на губах Осаму блестела вода из-под крана. От него зато веяло сыростью, а ещё каким-то болотом… И, конечно же, сладким ароматом саке. Отвратительная смесь. Куникиду самого могло бы вырвать только от нахождения рядом с ним. Дазая лихорадило. Его одежда была чистой, сухой, но кожа липкой, покрытой вязкой слизью. Лягушачьей. — Куникида-кун, тебе сейчас очень нужен мой чистый рот? — в своём состоянии он ещё умудрялся шутить и улыбаться. Доппо иногда казалось, что даже если прострелить ему живот, он всё равно найдет в себе силы тянуть мышцы вокруг рта. К сожалению, эта способность не свидетельствовала о здравости ума, даже наоборот… — Тебе нужен! Пёс дрянной, — Куникида треснул его по лопаткам, как он думал, несильно. Дазай пошатнулся и чуть не упал, перекатившись с пяток на мыски. Возможно, лишь притворился, но Доппо всё же схватил его за плечо и, перебарывая неясное смятение, обвил рукой талию. Веки Дазая дрогнули, от усталости опущенные. Он не поделился своим мнением по поводу этого, и Куникида мысленно поблагодарил его, подтолкнув к выходу. Мышцы рядом с шеей неприятно заныли, когда он повёл плечом. Невзирая на худобу, бил Осаму метко, пусть и не так сильно, как мог бы сам Доппо. Неприятно, скажем. Оно и понятно: ничего приятного в этом не было… Куникида, если говорить откровенно, был больше садистом, нежели кем-то другим… Давать Осаму подзатыльники иногда было очень успокаивающе для его нервной системы. Иногда. …Потому что зачастую именно Осаму действовал ему на нервы. Душить его иногда тоже было приятно. Куникида думал об этом, пока они спускались по лестнице, и он придерживал Дазая за локоть, поглядывая на его забинтованную шею. Было в этом нечто неправильное, неидеальное. Порочное. Доппо мотнул головой, избавляясь от навязчивых образов. Дазай его жест заметил, прищурился, сместив зрачок на периферию. Смотрел так, будто знал его мысли. Впрочем, это был обман, просто взгляд у него был тёмным, пронизывающим. Неприятным. Он всегда колол, от него напрягались нервы, будто Осаму тыкал ножом, когда обращал своё зрительное внимание. Глаза у него были дурными. Глаза убийцы. Это было ещё одной причиной, по которой Дазая хотелось ударить. За один только хитрый взгляд, обещающий много чего и ничего хорошего, его можно было скинуть с лестницы. Куникида доблестно хранил милосердие и положил руки на его плечи, придерживая, пока тот, колеблясь, преодолевал последнюю ступень. Глаза играли, на самом деле, значительную роль. У Ацуши они могли успокоить, подарить лёгкость, у Доппо — обнадёжить, уверовать. У Дазая… Вселить страх и липкое ощущение лихорадки. Он мог сколько угодно наводить иллюзий, обманывать других и строить разные гримасы, даже менять взгляд, обманывая уже себя в своей голове, но глаза… Это поменять было нельзя. Любой проницательный человек заметит, даже не слишком проницательный, но хоть сколько-то разбирающийся в людях. Это чувство за гранью, не поддающееся объяснению, когда в чужих глазах видется лишь отсутствие этого самого чувства. Отсутствие любых чувств. Просто не за что зацепиться, ухватиться, что-то понять. Это и было первым осознанием. Осознанием чужого безумия. Куникида в глазах Дазая тоже ничего… не видел. И дело было не в том, что ему не подходили старые очки… Иногда в них что-то мелькало, нечто живое, похожее на человечность. И пропадало бесследно. Зачастую это «нечто» проявлялось в нём, когда Куникида его «в шутку» лупил… Осаму, убийца, ответить хотел, рвался, но сдерживался. Наблюдать за ним в эти моменты было забавно, в какой-то мере его желание тешило самолюбие. Нет, Дазай не хотел его прирезать, но вот подраться — может быть. В этот раз он не сдержался. Именно тогда, когда Куникида даже в шутку не собирался ему по горбу стучать, напротив, помочь хотел. Весело получалось, конечно. С Дазаем нужно было как с диким зверем: сначала дротик запустить, потом раны перевязывать. И аккуратно, но так детектив Доппо мог действовать только непосредственно по делу, а со своими психически нестабильными коллегами предпочитал не церемониться. Мог себе позволить. Он не стал бы тратиться на дротики со снотворным, ему легче было вынести словесно, вырубить физически и разобраться уже на ходу. Вероятно, он всё же видел в Дазае нечто человеческое, поэтому и не считал необходимой эту медицинскую «аккуратность», которая применялась по отношению к совершенно обезумевшим. Мозг у него был не настолько повреждён, чтобы не мог идентифицировать чужие действия. Куникида, может, и хотел быть более обходительным, но Дазай на каждую такую попытку едко скалился и съёживался, как пингвин в мороз, поэтому он справедливо разрешил, что такой метод не подходит. На самом же деле Осаму, всегда ожидающий от коллеги пинка под копчик, просто не знал, как должен реагировать, а спектр эмоций у него был весьма и весьма ограничен. Если бы не его полезность для Фукудзавы, никто бы его, мафиози, ещё и больного на голову, укрывать не стал бы. Кому он нужен был? Только детективному агентству в качестве посредника в преступном мире, не более. Дазай отвязался от него, стоило преодолеть лестницу, и пошагал в сторону подсобки. Куникида проследил, как бывший исполнитель Портовой мафии удаляется своей деловой походкой, будто и не булькал ему на туфли желудочным соком. Немного заплетался, конечно, немного трясся, но это было неважным. Жилет его, к слову, не вернул, но это тоже Дазай посчитал неважным… Куникида не стал за ним идти, ушёл в противоположную сторону, в кабинет за бумагами, уже предвкушая, как ему придётся отмывать пол и свою обувь. Ноги мёрзли на плитке, но он перестал замечать холод. Дазай удивил. Вернувшись, он застал его сидящим на корточках, прислонившимся к тумбе под столом, и отмывающим пол мокрой тряпкой. Рядом с ним стоял таз, в которой он кинул ткань, и принялся чистить его туфли. Куникида вдруг почувствовал себя совестно. Дазая мутило, пальцы, сжимающие щётку, дрожали. Тряпкой он намочил бинты на запястьях, и белая лента свисала с руки. Его скрюченная, худая фигура выглядела болезненно и, казалось, могла переломиться в области пояса, если он продолжит нагибаться. — Иди домой, пока тебя снова не вырвало, — скомандовал Доппо, протягивая его бежевое пальто. Морщиться он, конечно, не перестал, глядя на эту миловидную, осунувшуюся физиономию, но приобрёл больше к ней сочувствия. Жалости. По крайней мере, Осаму понял это так. Он поднялся, и в его карих глазах Куникида нашёл нечто раздражённое и злое. Оно не пропало, и когда Дазай улыбнулся — натянутая линия губ на лице, неискренняя и чем-то недовольная, не смягчила его жёсткий взгляд. Отказываться он, разумеется, не стал: излишне бодро попрощался, всучив чужой жилет, накинул пальто и выскочил за дверь, но своё странное душевное состояние предпочёл оставить ему. Куникида закатил глаза, стоило раздаться скрежету о косяк. Он не собирался ломать голову над тем, что происходило с этим суицидником. В конце концов, Дазай был болен, как головой, так и остальным телом, потому не было нужды зацикливаться на каждом из его настроений. Куникида отринул навязчивую идею проводить его до общежития. Вернее, проследить, чтобы он дошёл.

***

На следующий день всё было так, словно ничего и не было… В плане, что Дазай вёл себя как обычно: баловался, неуместно шутил, потягивался на диване, ползал перед Ацуши, чтобы тот сделал за него отчёт, и нервировал всех своим присутствием. В общем, ничего необычного не происходило. Куникида ожидал, что он не заявится в офис после вчерашнего, но Дазай выглядел здоро́во, только немного уставше. Доппо решил, что не грех будет заставить его доделать тот файл, и они с Накаджимой на пару усадили его за компьютер под капризные причитания. Осаму нарочито ныл про их жестокость, но Ацуши заткнул его чашкой кофе, и он успокоился. Даже сел печатать что-то или же создал вид активной деятельности, это было не так важно. Куникида следил за ним краем глаза, работая за соседним столом, и чувствовал, что его тайное наблюдение не осталось незамеченным. Дазай тонко воспринимал изменения в поведении людей и окружающей обстановке. Жаль, в себе он не так хорошо разбирался.

***

Поздно вечером Куникида вновь, как это было свойственно ему, правой руке и ноге директора, чах над документацией. Прошла почти неделя, и за это время детективное агентство успело наткнуться на террориста, по сведениям, затесавшегося в здании крупной компании. Им был отправлен запрос на сбор данных, но вместо этого Фукудзава решил послать новоиспеченного эспера Лунного Зверя на разбирательства. Террориста-то он обезвредил в итоге, но на пути ему попалась некая сумасшедшая подельница, и Ацуши в своей полуформе Зверя нечаянно оттяпал ей ногу когтями. Её причастность ещё не была доказана из-за пребывания в больнице, и департамент по делам эсперов отправил агентству жалобу на чрезмерную и неправильную эксплуатацию людей с магическими способностями. Куникида как раз зачитывал этот текст, чтобы переправить его Фукудзаве, а тот, в свою очередь, переправит его в папку непрочитанных, та переправит его в папку удаления, а та — в корзину, корзина — в папку «очищения», и так далее по цепочке… В общем, Куникида зря тратил время. Единственное — ему нужно было завершить отчёт, и он мог спокойно отчалить. Скрип дверных петель сложно было спутать с чем-то другим: это Дазай вернулся со своего конфиденциального задания. Доппо понял это потому, что в такое время, кроме него и Осаму, никого не могло быть в агентстве, даже директора. Нежданный гость принёс с собой уличную сырость и промозглость. У Куникиды на столе горела тёплая жёлтая лампа, рядом дымился горячий кофе. Дазай одним своим приходом будто вынудил его остыть, холодом заполнив коридор, в котором напряжённо замер, не проронив ни слова, хоть свет из зала увидел точно. Куникида на мгновение оторвался от монитора из-за странной тишины, обрушившейся на плечи. Без Дазая, казалось, было громче. Фантомно потянуло мышцу близ шеи, напоминая о неудачно оказанной помощи. Доппо раздражённо цыкнул, размяв рукой сустав, и щёлкнул по клавише мышки. Он не собирался окликать коллегу, проверять, жив ли он там или свалился замертво, обращать на себя лишнее внимание. В любом случае Дазай ему ничего нового не расскажет: задание секретное, данное Фукудзавой. Что-то, связанное с мафией. Куникида не желал вдаваться в подробности. Спустя долгие минуты он услышал шарканье по плитке, потом ещё одно. Дазай еле-еле телепался по коридору, прихрамывая и держась за стену, а вид его был таким злым и растрёпанным, будто в него вселился бес. Куникида аж вздрогнул, когда он замаячил за колонной в проходе, не удостоив сотоварища взглядом, за что его можно было только поблагодарить. Вьющиеся волосы были в беспорядке, с полов бежевого пальто капала вода. Доппо нервно моргнул, увидев скатывающуюся с его пальцев кровь. Бинты на руке, болтающейся по шву, были криво вскрыты, а разрез зиял тёмно-красным нутром, будто кто-то рассёк ножом в полёте. Вряд-ли целью была рука. Дазай остановился, подперев плечом стену, и, отняв от неё здоровую — такую же забинтованную, но всё же не окровавленную — кисть, отцепил со лба мокрые пряди. Перевёл дух. Куникида не стал к нему подходить, прикинулся слепым, погружённым в работу. Он занял позицию: «надо будет — сам попросит». Того случая ему хватило, он не планировал драться с ним на ночь глядя. Один раз Доппо разрешил себе обидеться на сумасшедшего. Осаму не попросил. Он, казалось, не прикинулся, а действительно его не заметил — настолько отрешённо выглядел — и продолжил свой хромающий путь до самого медицинского кабинета. Куникида почувствовал себя мерзко от того, что не захотел ему помочь, молча наблюдал, как он скрывается за дверью. В прихожей Йосано хранила только обычные средства, которые могли быть в аптечке каждого, все инструменты и специальные препараты находились под семью замками на втором этаже. Он долго не выходил. Рылся в ящике, судя по звукам, и тогда Куникида вспомнил, что Акико перед уходом сообщила о том, что не осталось бинтов. Не нужно было и гадать, кто именно израсходовал всю партию… — Дазай, — позвал в тишину Куникида, вновь вступив в роль благодетельного коллеги. Он уже вытаскивал из своей сумки моток, который всегда носил с собой. Голос прозвучал относительно негромко, но Осаму услышал, спустя копошения и чертыхания показавшись в проёме, вцепившись в дверь и наличник. Окровавленные пальцы оставили пятна на дереве. — Кинь, — сухо произнёс он, прочистив горло. Дазай был ослаблен, не в состоянии к нему подойти, но в его глазах всё равно таилось нечто режущее и холодное, будто он готовился его убить. Доппо сам подошёл к нему и на миг застыл с мотком, занесённым над его протянутой ладонью. Осаму был слишком не похож на себя повседневного: ни тени шутливости, капризности и той бессмысленной лёгкости, которую он яро демонстрировал во время работы. Перед ним будто стоял другой человек, промозгло спокойный, но эта уравновешенность была обманчивой и могла в любой момент обратиться в качество прямо противоположное. Осаму его мнение разделил, почувствовав неправильную в себе перемену, и попробовал натянуть уголки губ в улыбке. Вышло кисло и неубедительно, но Куникиде не было дела до его лица. Он прищурился, рассматривая его раненую руку, замотанную в марлю, от которой веяло спиртом. Оторвав пальцы от двери, Дазай потянулся к бинтам, и он отодвинул кисть, скользяще и едва заметно. Пустые глаза воткнулись в него с непониманием. — Давай помогу, — ровно предложил Доппо, но раздражение порезало его мерный тон. Злился он не на него. Куникида сам не мог точно сказать, что так зудело в его мозге. Решил в итоге, что виноват всё-таки Дазай. На этот раз улыбка вышла приятнее, правда, в любом случае вымученной. — Боюсь, Куникида-кун, отвлеку твою идеальную душу от работы. Это будет возмутительно! — Дазай возвёл глаза к потолку, нарочито вздохнув. Вся его милость вмиг слезла с лица, сменившись оскалом. Едкий голос хрипел и скрежетал. Куникида ощутил себя облитым ядом и скрипнул зубами от досады, уже пожалев, что подошёл к нему. Осознание пришло к нему быстро: Дазай всё-таки рассчитывал, что верный коллега подойдёт к нему ещё раньше, когда он вытирал собой стену до медицинского кабинета. Куникида на помощь ему не бросился, и он этим, что удивительно, оскорбился. Доппо от резкого прилива нервозности поправил очки и дёрнул щекой, воззрев на него надменно. — У тебя язык чушь пороть готов, а тогда сказать не в состоянии был? Кто тебя, пень, знает, когда к тебе нужно подходить, а когда — нет. Вешай себе табличку на шею, — Куникида сложил руки на груди, приподнял подбородок, выражая своё полное негодование. Дазай тонко улыбнулся, выхватив у него бинты, и отшагнул назад, вглубь кабинета, вцепившись в ручку с внутренней стороны. — Не подумай лишнего, Куникида, я вовсе не обижаюсь, — Доппо хотел возразить, но Осаму закрыл дверь перед его носом и, споткнувшись о собственную ногу, упал. — Дазай! — грохот его коленей о пол лишил Куникиду гордости. Он подскочил к двери, дёрнул ручку, но Осаму повис на ней с той стороны, прижавшись к створке. Следом брякнул ящик с таблетками, рассыпав лекарства к его ногам. Куникида услышал утомлённый стон за дверью. — Я живой, — оповестил Дазай, проворчав: — к сожалению… Доппо выдохнул и нажал на ручку, слыша шорох пальто и стук картонных упаковок, падающих на дно коробки. — Открой, — звуки на миг прекратилась. Осаму замер с банкой витаминов в дрожащих пальцах и небрежно кинул её на заживляющую мазь. — Не хочу, — полушутливо отозвался он. Куникида фыркнул: — Только попробуй таблеток наглотаться, собака. Я не потерплю ещё одного раза. Дазай закатил глаза и пожаловался капризным тоном: — Я бы с радостью, Куникида-кун, но здесь ничего нет! Обезболивающего нет! Чем мне, по-твоему, пастилками от кашля убиваться?! Никакой обо мне заботы… — он шмыгнул носом и с досадой бросил флакон спрея, синий, если свет из-под двери не врал. Дазай не счёл нужным искать выключатель, ориентируясь в темноте. Обезболивающее ему бы в самом деле не помешало. Он перебирал лекарства здоровой рукой, облокотившись на дверь, больную старался не тревожить, положив на колено. Её простреливало до локтя при каждом движении, будто кто-то наматывал вены на иглу и дёргал, пытаясь вынуть их из плоти. — Если бы не ты, Йосано не стала бы их убирать под замок, — нравоучительно известил Куникида, и Дазаю сделалось дурно от его правдивых речей. — Прояви ко мне чуть больше сострадания… — усмехнулся он и прикусил щёку, дёрнув окровавленным запястьем. По ту сторону стало тихо. Его коллега, похоже, воспринимал предложение всерьёз: — Мне сходить в аптеку? Доппо прислушался, уловив шуршание одежды и скрип деревянного ящика на полу. Дазай устало выдохнул и лёг спиной на холодную плитку, проткнув зубами губу от ломоты в коленях. — Я шучу, Куникида-кун, — отозвался он, откинув голову. Слабая полоска света блестела на его щеке. Мышцы расслабились, гудящий затылок остыл на морозном кафеле. Стало без малого приятно, если бы ещё не чувствовать колющей боли в руке и нытья ноги, которую Дазай то сгибал, то снова вытягивал. Держать её в неподвижном состоянии было невыносимо. Куникида ещё потоптался около двери, глянул на часы в коридоре и раздражённо вздохнул. — Ладно, дурь твоя с тобой. Зови, если что, — сказал он напоследок, прежде чем уйти за стол, заранее зная, что никто его звать не будет. Ему не ответили. Осаму вытянул руку с мотком бинтов, отковырял ногтем наклейку, удерживающую ленту, и бросил взгляд на пострадавшее запястье, обмотанное тонкой марлей, пропитавшейся кровью. Бинтовать, понятное дело, лучше было бы при свете, бинтовать руку ещё лучше было бы кому-то другому, но Дазай просто из вредности и шизофрении не стал бы звать Куникиду. Оскорбиться зато они бы ему не помешали, как раз наоборот. Осаму потянулся за отложенной мазью, отодрал прилипшую марлю с запёкшейся коркой и кожей и принялся за дело. Один, в темноте управился поразительно быстро. Куникида ещё сверлил монитор, когда он вышел из кабинета. К его ботинку прилипли старые, грязные бинты, и он ногой отшвырнул их и закрыл дверь, сделав Акико подарок на завтра. Дазай прошаркал к нему, медленно и мучительно, чуть не поскользнувшись на мокрой плитке, которую сам же и намочил. Зелёная керамика казалась чёрной в коридоре и ярко переливалась в жёлтом свете лампы у стола Куникиды. Тот лишь на мгновение задел его периферией, насупил брови и вернулся к работе. Дазай проскользил ближе, почти не отрывая ступней от пола, положил руки на плечи, вынудив мышцы напрячься. Палец замер на мышке. — Куникидушка-а… — протянул он игриво и беззаботно, вернувшись в своё обычное состояние. Доппо обернулся и кинул на него предупреждающий взгляд. В нос ударил запах сырости от промокшего пальто, удушливой смеси спирта и крови, и ещё, казалось, гари от чёрного жилета… Целый ассортимент. Куникида невольно сморщился. — Чего тебе надо, Дазай? — суставы поднялись под жёсткими ладонями. Его тело стало точкой опоры, на которую Осаму навалился, удобно поместив увечную конечность в соединении лопатки. Пальцами другой пробежался по плечу, именно по тому, который ныл от его удара. Куникида насторожился сильнее, стрельнув острыми глазами. — Ах, как грубо… — Дазай кокетливо помялся на месте, улыбнулся, прикусив и без того ободранную губу, и взгляд увёл. Каштановая прядь его волнистых волос упала на вздёрнутый нос, и он заправил её за ухо, медленно прокрутив на пальце и прищурив карие глаза. Осаму был манящим юношей, а нужно было ему: — …выпить не найдётся? Он вернул ладонь на плечо, промял и надавил ровно в том месте, где у шеи расплывался болезненный синяк. Куникида сдержался, чтобы не треснуть его по руке. Пожалел раненого. — Я не ты, чтобы хранить алкоголь в офисе, — он недовольно скривил рот и деловито — в который раз — подтянул очки, отвернувшись к монитору. Ровный голос оповестил: — Но могу дать тебе успокоительное. Хочешь? Дазай скорчил забавную гримасу, передёрнувшись всем телом. Куникида не видел, но мог представить. — …Или снотворное. Эффект всё равно будет тот же. Ты после саке дрыхнешь как убитый, а когда просыпаешься, начинаешь ныть, как у тебя твой пустой шарабан раскалывается, — продолжил ездить по нему. Осаму за спиной недовольно цокнул. — Ой, всё. Никакой помощи от тебя… — Кофе пей, нечего тут, — Куникида щёлкнул по нетронутой чашке, не отрываясь от экрана. Глаза уже опухли: пора было сворачиваться. Дазай принял утомлённый вид, склонившись к нему. Его прерывистое дыхание действовало на нервы. Злостно скукожившись, Доппо вытянул руку и обхватил чёрную спинку, выкатывая второе кресло на колёсиках. — Садись, — он сгрёб на краю разбросанные папки, пододвинул чашку кофе. Все условия создал. Дазай не торопился. Куникида чувствовал, как давление на плечи то падало, то вновь возрастало, будто он не решался совершить один шаг. Его пальцы, кружась, сползли с синей кожи, продавили лопатку и провели ногтями по позвонкам, вызвав мурашки. Доппо невольно вытянул шею, когда он сомкнул на загривке, зажал и помассировал плоть. Осаму гладил его со знанием, опытный в ублажении, и нельзя было не признать, что ему это неплохо удавалось. Так хорошо, что это немедленно стоило прекратить. — Дазай… — хрипяще позвал он и откашлялся. Осаму плавно вернул руку на плечо, будто ничего не делал, переступил на другой сустав, а раненой вцепился в соседнее кресло, хотел на неё опереться, но только прошипел и переместил вес обратно на коллегу. Его мычание вышло то ли вопросительным, то ли вытекающим из стреляющей боли в локте. Дазай перестал на него наваливаться. Куникида краем глаза наблюдал, как он обхватил спинку и пытался приземлиться менее губительно для своих ног, одна из которых отказывала в содействии. Его мельтешения на периферии стали раздражать: то, как он примерялся сначала с одной стороны, потом с другой, как колёсики елозили по плитке. В конце концов Доппо не выдержал и со вздохом поднялся, так угрожающе, что Осаму крепче ухватился за кресло и развернул его в качестве щита. — Дазай, надоел. Сюда иди, — помня о своих ошибках, Куникида не стал действовать резко, поманил рукой к себе. Коллега на него подозрительно прищурился. — Не бей меня, — с кривой усмешкой отозвался он, но, вопреки, неуверенно прошаркал к нему. — Не собирался. Пока ещё, — Куникида фыркнул и простёр к нему ладонь. Дотронулся до рёбер, скрытых мягким габардином. Дазай вытянулся струной, но не отпрянул и не набросился. И то хорошо. На кисть упала тяжёлая ткань сырого пальто, и Доппо недовольно поморщился, другой рукой взяв у ворота. — Сними ты это. Простудишься, — с деланной, как показалось Осаму, заботой он принялся стягивать с него одежду. Дазай лениво пошевелился, не оказав в этом особого участия, и продолжил изучать его цепким взглядом, едва вздрагивая от касаний тёплых пальцев. Куникида повесил пальто на спинку и вдруг положил ладонь на поясницу, подтолкнул вплотную к себе. Дазай дёрнуться не успел, как рёбра сжали и его подхватили под коленями. Вдох застрял в глотке. Он инстинктивно вцепился в жилет, стиснув пальцы больной руки, и цыкнул от вибрации задетой вены. Куникида плавно и почти безболезненно опустил его на сиденье, не изменив своего пасмурного выражения. Серые глаза смотрели на него с озабоченным прищуром. Похлопав ресницами, Осаму в ответ воззрел до смешного удивлённо. Доппо отвернулся быстрее, чем улыбка проступила на хмуром лице, и, нагнувшись, поставил его ноги на пол. Дазай находился на стадии идентификации произошедшего, нервно сминая подлокотник. — Порядок? — нарушил тишину Куникида, с невозмутимым видом возвращаясь в кресло. Дазай отмер и, не растерявшись, задрал подбородок и надменно зыркнул из-под полуопущенных век. — Мог бы и поаккуратнее, — он по-деловому развернулся к столу, натягивая губы. Его улыбка вышла какой-то хилой, неуверенной и будто бы искренней. Куникида хотел было ответить, но, взглянув на него, лишь многозначительно хмыкнул. Открыл для себя удивительную вещь: у Дазая, оказывается, имеется такое чувство, как стеснение. До этого он и не подозревал о его присутствии. Осаму поспешил спрятаться в кофе. Чашка дрожала в его руке, и он положил на неё вторую, пробурчав недовольно: горячее стекло прижгло его окоченевшие пальцы. Куникида отвлечённо шуршал по клавиатуре, поскрябывая корку мозга в тишине; аромат обжаренных зерён немного пробил нос и сгустившийся в нём запах въедливого антисептика, который впитался в поры, и сладковатый — свежей крови, от которого у Дазая кружилась голова. Он прикоснулся губами к краю и замер, прикрыв глаза. Стало немного спокойнее. Первый глоток обжёг язык и выел пустой желудок, мерзко присосавшись к слизистой. Доппо задел боковым зрением его сморщенную физиономию и констатировал: — Ты ведь не ел ничего, — Осаму бы подтвердил, но его тон не был вопросительным, потому лишь усмехнулся: — Какой ты проницательный, Куникида-кун, — он проводил взглядом коллегу, молча нагнувшегося куда-то за стол. Вернувшись, Доппо поставил перед ним прозрачный контейнер, в котором перекатился на бок рисовый пирожок онигири, завёрнутый в лист сушёных водорослей нори. Трудно было не заметить, как вцепились в него голодные глаза. — Ешь, — приказал Куникида. Не то чтобы Дазай хотел ослушаться… — Обслуживание первого класса, — удовлетворённо хмыкнул он, щёлкая крышкой. Доппо цыкнул, поцарапав смурным взглядом. — …быстрее, пока я не передумал, — с хмурым лицом он отвернулся к монитору. Палец вдавил в клавиатуру. На экране высвечивались строки объяснительной в ответ на жалобу, которую Куникида по негласному правилу писал от имени директора… …которую тайно Фукудзава всё равно отправит в корзину вместе с жалобой. Он уже пересчитывал гроши для будущей премии своему самому трудоспособного работнику. Зажав в руке онигири, Дазай попробовал сесть удобнее, дёрнул страдающей ногой и тут же пожалел об этом. Его змеиное шипение в очередной раз отвлекло от работы. Куникида метнул настороженный взгляд и прикусил щёку, неуверенный в том, что имеет право спрашивать. Секретность задания ещё стучала в мозге, но, если ответ на его вопрос будет конфиденциален, Дазай ведь просто не скажет, верно?.. А он мог и специально сболтнуть, чтобы втянуть в свои афёрские извращения… — Где ты только натаскаться успел? — спросил всё же Куникида нарочито бесцветным тоном и провёл заточенным, как нож, зрачком по его колену под столом, упакованном в светлые брюки. Дазай на мгновение застыл, прилипнув ртом к рисовому комку, и сделал над собой усилие, подавляя резкий мандраж. Он чуть отстранился, языком провёл по клейкой массе, размышляя над формулировкой, и осторожно надкусил. Аппетит резко пропал, привкус тунца, который был зарыт в качестве начинки, вызвал уже знакомую муть. Звонко булькнула слюна при тяжком глотке, будто что-то мешало ей пройти. Перебирая клавиши, Куникида слышал, как он усиленно жуёт, и гадал, что же коллега придумает для ответа. Не без труда протолкнув пищу, Дазай медленно заговорил, смакуя соус на языке. На удивление, его объяснение звучало правдоподобно: — У нас возникло… некоторое недопонимание с моим бывшим напарником из мафии, — он облизнул губы, кинув мрачный взгляд на онигири, который не лез в глотку, и ехидно продолжил: — скажем так, наша новая встреча прошла не столь «тепло», как могло быть… Но задание выполнено успешно, — гордо известил он, засунув рис между зубами. В желудке возмущённо заворочалось. Куникида хмыкнул на его «успешно», многозначительно глянув на бинты, которые уже перестали быть такими белыми. Дазай сделал вид, что не заметил, погрузившись в уплетание пищи. Он сдался спустя долгие минуты бесполезного впихивания тунца себе в рот и положил онигири обратно в контейнер. Взял чашку, отхлебнул, и кофе ущипнул кислым послевкусием, комом слюны ушедшим в гланды. Осаму поперхнулся, со стуком отставив стеклянное донышко, и приложил пальцы к губам. Куникида на всякий случай отодвинул клавиатуру, вспоминая его прошлое недомогание. — Выворачиваться в унитаз, — предупредил он, будто бы Дазай сможет до него дойти, ещё и вовремя. Тот поднял руку, призывая сохранять спокойствие, и вжал ладонь в лицо, заглушая надсадный кашель. Жидкость покарябала дыхательные пути, будто проволока, и в памяти всплыло безуспешное самоутопление в ванной. Стало дурно. В носу засвербило. Он не мог сглотнуть слюну, ощущая, как заслезились глаза. Доппо стукнул его по спине так, что затряслись позвонки. Дазай нечленораздельно булькнул и схватил его локоть, отводя от себя. Глубоко вдохнул и выдохнул, чувствуя, как снижается спазм в груди. Куникида покачал головой, взглянув на него обеспокоенно, и положил руку на костлявое плечо. — Домой бы тебе, Дазай, отлёживаться, — его пальцы погладили сустав и каким-то образом перекочевали на волосы. Свой чудной порыв он не смог бы объяснить, просто Осаму выглядел несвойственно разбито, стирая влагу с век. Его тёмные, бездушные глаза вперились в стол. Он сглотнул тяжело, чуть вытянув шею. Куникида ощутил вибрацию его тела, сдвинувшись с затылка. Мягкие, волнистые пряди вились и оплетали его пальцы. Он подогнул и поскрёб кожу головы, взъерошив волосы. Дазай перевёл на него слегка озадаченный взгляд и усмехнулся. — Неужто это значит, что я могу рассчитывать на выходной? — Куникида понял, что он имел в виду не только слова, и отчего-то смутился. Чужой зрачок пронзил руку, и он поспешил отнять её от затылка, однако Осаму нарочно отклонился назад, натыкаясь на его пальцы. Неожиданно для самого себя Доппо повиновался: запустил ладонь глубже и, не устояв перед соблазном, грубо оттянул волосы. Голова Дазая откинулась, а сам он сразил шальным, полубезумным взглядом, за который ему зудело треснуть по шее, чтобы снять этот образ. Его безразличие было лучше, чем сумасшествие. — Как ты работать будешь в таком состоянии? Ты и в обычном-то не работаешь… — он сжал пряди у корня в последний раз и отпустил, чуть не выдрав клок волос. — Я работаю, Куникида-кун! — заныл Осаму. Выглядел же он более чем довольным, возвращая шею в прямое положение, и лёг на стол, подложив здоровую руку под щёку. Лукавый глаз просвербил коллеге мозг из-под упавшей чёлки. Тот споро вернулся к экрану, позабыв, что должен был строчить. Потянув спину и расцепив позвонки, Дазай утомлённо повернулся, уперев подбородок в кисть, и продолжил жалобным тоном: — я столько всего делаю, жертвую собой ради агентства, вместо того чтобы самоубийствами заниматься! Мог бы и оценить! Куникудушка, — выплюнул он последнее слово, оборвав свою шуточную тираду, и уткнулся лбом в руку. Доппо раздражённо передёрнул плечами, осклабившись. Он резко обернулся, и глаза из-под очков зловеще сверкнули. — Мог бы и ты оценить, сколько я делаю! Из-за твоего лентяйства торчу каждый раз допоздна! Кто за тебя вечно бумаги носит, скажи мне? Кто за тебя отчитывается, кто бланки заполняет, кто информацию собирает, пока ты торчишь под мостом и думаешь, как бы утопиться?! Ну? Скажи мне, — коллега сразил его суровым взглядом. На Дазая эта отповедь не оказала никакого влияния: он не пошевелился, валяясь с тем же отрешённым видом, и только обратил на него ленивый взор, что разозлило лишь сильнее. Куникиду от того, чтобы замахнуться, останавливали только его кровотащая рука и бледное лицо. Он немного остыл, выдохнул и, нервно одёрнув бежевый жилет, вернул палец на мышку. Вдавил клавишу так сильно, что та испугалась и отказалась перемещать курсив на другую строку. Доппо заставил себя успокоиться и со второй попытки у него получилось щёлкнуть. Глядя в поле с текстом, он размеренно заговорил, обращаясь к молчаливому коллеге: — Я не понимаю, что ты хочешь от меня. Ждёшь, что я тебя похвалю? — он мимолётно мазнул по нему взглядом, и на этот раз выражение Дазая изменилось, ожесточилось. Он сузил свой равнодушный глаз, и Куникида не мог не позлорадствовать внутри себя. — Я тебе не Рампо-фетишист. Мне это не нужно, — разумеется, не Рампо. Он ещё хуже, но Доппо не стал уточнять, чтобы не получить подтверждение и не разочароваться в его человеческих качествах окончательно. Вместо желчи в нём поднялось нечто незнакомое, колкое и едва-едва лукавое: — Что, совсем не хочешь? — Куникида криво ощерился и тут же осознал всю пошлость своей интонации, за что возжелал провалиться под землю. Стыд накрыл его молниеносно, и он спрятал чувства под столом, потянувшись выключить компьютер. Хватит на сегодня интернета и работы… Он со страхом ожидал ответа от Дазая, но его, на удивление, не последовало. Куникида осторожно зыркнул на него и с непониманием обнаружил, что тот и вовсе отвернул голову, закрывшись прядями, виден был только дёрнувшийся кадык. Изрядно поразившись отсутствием остроумных фраз, Доппо вдруг преисполнился странного душевного настроя. Та жестокость в нём больше не бушевала, её сменила едкая сладость, которая была похлеще обычной злости. Экран погас. Куникида решил закончить письмо завтра, сегодня у него уже то ли от загруженности, то ли из-за присутствия надоевшего напарника мозги гудели и разваривались. Он не был способен функционировать, но всё ещё находился в строю ради высказывания приторного недовольства, как охарактеризовал бы это Дазай. — Что ж, я понял… — многообещающе начал Куникида, повернувшись к нему вместе с креслом. Его светлая, идеально прямая бровь надменно приподнялась. Осаму из интереса и нехорошего предчувствия обратил на коллегу внимание. Впервые у него складывалось впечатление, что нервировать будет не он, а его. Доппо тем временем снял очки и зажал переносицу, устало воззрев. Голос прозвучал почти с улыбкой: — ты, оказывается, похвалу не любишь, а любишь, когда на тебя орут и избивают. Это многое объясняет, Дазай, — с нажимом произнёс он, поцарапав хмурой серой радужкой. Осаму больших усилий требовалось сохранить нарочито скучающее выражение. Он не прервал своего елозания щекой по столу, глянув снизу вверх. — Я, по-твоему, похож на мазохиста, Куникида-кун? — равнодушно спросил он. Бровь Доппо залезла на лоб сильнее. Заточенный взор препарировал его бинтованные запястья, под которыми расползались нити порезанных красных вен; зацепил выглядывающие из-под ворота рубашки белые полосы на шее, скрывающие следы от лезвий и верёвки, обмотанные марлей лодыжки, не защищённые светлыми брюками. И это ещё Куникида не знал, что творится под ними… Дазай прослеживал направление его взгляда и чувствовал, как медленно закипает. Самое для него болезненное было то, что ему нечем опровергнуть чужие умозаключения, потому что в глубины души Дазай сам понимал, что Куникида прав. Но признать это было невозможно… — Это… другое, — пропыхтел недовольно Осаму и отвернулся. Куникида хмыкнул, но давить не стал. Страдающий вид спас ему самолюбие. Пить и есть он больше не захотел, и Доппо убрал контейнер, отправился в туалет вымыть чашку. Придя, он застал коллегу в том же положении, разложившимся на столе и нисколько не шевелящимся. Куникида потряс его за плечо, и Дазай сонно промычал, но с места не сдвинулся. — Ты уходить собираешься? — повернувшись на бок, он блекло улыбнулся. — А как ты думаешь? — выражение пропало, и он фыркнул на свой же вопрос, — можешь не давать мне выходной, я всё равно завтра тут буду… — Ещё чего, — Куникида свёл брови и жёстче, чем стоило, провёл по его согнутой спине. Дазай чуть выгнулся, опустив веки, — чтобы ты тут весь офис разворотил, как обычно? — Я польщён тем, что ты считаешь, будто у меня есть силы на это… Доппо вздохнул, задержавшись на лопатках, и повёл ладонь ниже. — Я помогу. Поднимайся. — Как? — Дазай ухмыльнулся, заворочившись на столе, — на руках меня понесёшь? — и сам дрогнул от этой идеи. — Понесу. Хватит тратить моё время, — процедил Куникида и дёрнул его за плечо, схватив около ключицы. Осаму жалобно простонал, отрываясь от горизонтальной поверхности. Крутонув сиденье, Доппо наклонился и бесцеремонно стиснул его талию, поднимая с кресла. Дазай притворно охнул, но задрожал совсем как по-настоящему. Пальцы прощупали его напряжённые мышцы, грубо вдавились в упругую плоть, сминая рубашку и бинты под ней. Осаму и бровью не повёл, схватился за плечи обеими руками, помогая себе опереться. Куникида поставил его на пол, держа за рёбра. Его загнанное дыхание было до боли знакомо, как и удары в грудной клетке, вибрирующие в костях и венах. Доппо услышал, как он медленно вдыхает и выдыхает, выравнивая ритм. Под ладонями больше не было того ощущения, будто сердце бьётся о скелет, сотрясая его. Повиснув на нём, Дазай поднял голову и посмотрел без малого пусто, едва-едва приподняв уголки губ. Выражение его было спокойным, но Куникида почувствовал — он будто трескался и разрушался изнутри, стоило ему отнестись к нему таким образом. Пришлось сделать усилие, чтобы сломать барьер железного раздражения и усталости. Куникида разрешил себе притянуть его ближе, соприкоснуться тканью и телом, разжав стальные тиски на боку. Но стоило ему это сделать, как Дазай упёрся лбом в плечо и, осклабившись, отпустил тихий, ядовитый смешок. Возможно, это вышло непроизвольно, но Куникида всё равно не мог отнестись к нему иначе. Он разорвал контакт, вытянув руки, не желая улавливать стук его сердца своим. На миг ему показалось, что Дазай взглянул с болью, с такой пронзающей, ледяной болью, что в груди похолодело. Всего лишь миг. Карие глаза посмотрели равнодушно, но Доппо не испытал облегчения, списав увиденное на сиюминутный морок. — Стоишь? — поинтересовался он, не убирая рук с его талии. Осаму кивнул, но выглядел так, будто и не услышал вопрос. Куникида поджал губу, пока закидывал его предплечье на свой сустав, и, не справившись с зудом в мозге, всё-таки положил ладонь на волосы, провёл от макушки к затылку, неосторожно, с нажимом, но погладил. Дазай округлил глаза, напружинился всем телом и тут же обмяк, свалившись на него. Не взглянул в лицо, не удосужился отметить его старания, как он рвал себя на части, чтобы совершить этот незначительный акт. Куникида ощутил, что рука на его голове может отвалиться от резкого прилива смятения и раздражения, если он допустит маленькую слабину своей воле. Ему нужно было это сказать. Нужно было не Осаму — в первую очередь, чтобы доказать себе, что он выше своей гордости. — Дазай, ты… — он запнулся, отнял руку от головы, чтобы поправить очки. Коллега воззрел почти с интересом в его напряжённое лицо. Складке на лбу не суждено было разгладиться. Куникида не отрывал взгляда, выговорил ровно и чётко: — …ты хороший сотрудник, раз можешь справляться с поставленными задачами. Что бы я ни говорил, но ты важен для нас, и агентство не переживёт твоей потери. Вторая рука обвила под рёбрами, придерживая и будто обозначая конец признания, но Дазай не выглядел воодушевлённым или хоть малость польщённым. В серую, мрачную радужку он заглянул с иронией и тут же отвёл взгляд, улыбаясь совсем не искренне. — Только сотрудник? — Куникида не понял, вздёрнул бровь, и Осаму качнул головой: — нет, ничего, — натянул губы, — забудь. Доппо прикусил щёку, зажмурив глаза, и не стал отвечать. Дазай взял мокрое пальто со спинки, отказавшись надевать. Без дополнительной подкладки он ощущался острым и неудобным. Куникида чувствовал, как ряды его костей упираются в бок. Он попробовал взять по-другому, но в итоге только сильнее вжал в себя. Дазай, впрочем, не препятствовал: его промёрзшая плоть с радостью встретила горячность чужого тела. Сумерки сковали небо, на улице накрапывал дождь. Движение было медленным. Осаму выверенно прихрамывал, стараясь наваливаться на коллегу, а не на свою страдающую конечность. Куникида шёл ему в ногу, контролируя темп, и с тоской подсчитывал, как долго они ещё будут чесать до общежития. Он цыкнул, когда Дазай в очередной раз споткнулся, выдав еле слышное стенание. Доппо вместил пальцы между рёбрами, подхватывая его, ладонью сжал кисть на плече и процедил сквозь зубы: — Подкинул же твой напарник мне заботы… Не мог прибить тебя там, — прозвучало почти шутливо. Дазай усмехнулся, скосив на него взгляд, и вдруг известил: — А вы с ним чем-то похожи… — рука, поглаживающая бок, замерла. — Не придумывай: я не бил тебя так, — Куникида поморщился и надавил на поясницу, подталкивая вперёд и одновременно прижимая к себе. Палец ткнул под ребром, вызвав щекотку. Дазай улыбнулся, ёжась: — Верно, ты бил сильнее, — Доппо прицокнул, но отрицать не стал: — Заслужил. Осаму сощурился в наигранном недовольстве, но мыслями был явно не с ним. Перехватив удобнее своё пальто, он совершил аккуратное движение, стараясь перешагнуть яму на асфальте, и чуть было не провалился, накренившись вперёд. Куникида молча дёрнул его в обход. Они свернули с дороги, пролегавшей впритык к проезжей части, запетляли во дворах, силясь срезать путь. Дазай не жаловался, что удивительно, не ныл, но Доппо и без этого понимал его состояние. У коллеги была особенная черта: когда с ним действительно происходило нечто серьёзное, он предпочитал молчать, зато из-за какой-нибудь мелочи мозг готов был выскрести, падая в притворное отчаяние и капризы. Остаток пути прошёл в тишине. Куникида даже заподозрил неладное из-за непривычной молчаливости Дазая, но это прошло, когда они оказались внутри общежития, и взору предстала тёмная лестница, зловеще желтеющая в свете уличных фонарей… — …Я пас, — Осаму сдался, не пробуя начинать. Его физиономия скривилась, когда он рассмотрел количество ступеней. Отклеившись от своего персонального костыля, он держался за перила и надевал пальто, продрогнув до костей. Правда, влажная ткань не спасла его от холода. Дождь усилился, пока они ковыляли ко входу, и с мокрых волос скатывались капли воды. Дазай зарылся ладонью в волосы и раздражённо взъерошил прилипшие пряди. Куникида вздохнул, шмыгнув носом, и привлёк его к себе рукой. Осаму уже понял, что он собирается сделать, и колебался. Одно дело, когда он не ожидал этого и упустил момент, другое — позволить, осознавая. — Я доползу, Куникида-кун, — шутливо отозвался он, вертясь, чтобы вынырнуть из хвата, но Доппо лишь сильнее сжал его ворот. — Прекращай выёживаться, пёс, — беззлобно посоветовал он, но только подкинул новый повод паясничать: — Ты уж определись, пёс я или собака. — Определился: пень, — с этим вердиктом Куникида схватил его за бок и развернул спиной к перилам. Дазай шикнул от удара в бедре и опёрся руками позади себя. Нога, которая была относительно целой, зависла над ступенью выше, и тяжесть перешла на ушибленную. Куникида поспешил наклониться, взять его под спиной и коленями. Он стиснул голень, и Осаму выдохнул с хрипом, прикусив губу в последний момент. — Так… больно? — Доппо взглянул, казалось, искренне взволнованно, пока отрывал его от перил, — отцепись. Я держу. Он встряхнул его, укладывая локоть под лопатками. Дазай по инерции приник виском к плечу и сжал ноги, извиваясь от прикосновений пальцев под коленом и резкого жара, плавно объявшего бёдра. — Не шевелись, — приказал Куникида, и Осаму почувствовал, как запылала кожа от неожиданного смятения. Его качнуло на первой ступени, но чужие руки крепко удержали. — А то что, уронишь? — Дазай усмехнулся, зыркнул с вызовом, пока сгорал изнутри. Дрожь, будоражащая, приятная, пробила его тёплое нутро, и он сам не заметил, как опустил веки, а губы расплылись в сладкой улыбке. Куникида сместил на него зрачки и тут же метнул их обратно, прямо. Осаму заметил, как дёрнулся кадык, и подвергся непреодолимому желанию дотронуться. Искушение было велико, он хотел в своей шуточной манере обвить ему шею и поболтать ногами назло, но фантомные тиски сковывали движения. Он не мог. Просто не мог. Дазай ненавидел это чувство — смущение. За ним всегда приходила неуверенность, а она мешала действовать. Он протянул руку к вороту, затормозил и лишь хлопнул пальцами по рубашке, подогнув край. Улыбка пропала с его лица, сменившись грызущей задумчивостью. Доппо заметил смену настроения, покосившись на него недоумевающе. — Расслабься: не уроню, — ровно произнёс он, тише обычного тона. Куникида замедлился на следующей ступени и тронулся немного плавнее, сильнее прижав к себе. Осаму позабавился: его слова восприняли всерьёз. Паузу прервал шорох пальто. Доппо чуть подкинул Дазая, из-за чего у того сердце ухнуло вниз. Он схватился за плечо, подтянувшись, сцепил руки у него за шеей. Куникида на мгновение замер и свистяще выдохнул, чувствуя, как пальцы елозят по загривку, а нос утыкается в яремную вену, пульсирующую под мышцей. Он услышал сбитое дыхание над ухом и постарался аккуратнее выйти на площадку перед лестницей. Стук чужого сердца проходил сквозь грудь, сплетался с его ритмом, и на этот раз Куникида не ощутил ничего, кроме странного умиротворения. Его очки сползли на нос, когда он вышел на ровную платформу. Кольца оправы на периферии глаз нервировали, но Доппо смолчал, продолжая путь. Дазай увидел это, оторвавшись от шеи, и, не давая себе времени осознать, потянулся к лицу и нажал кончиком пальца по центру. Куникида напрягся, готовый к тому, что коллега в присущей себе манере выудит очки из-за ушей, но тот лишь задвинул их на переносицу и вернул руку на ворот. Доппо промолчал, но мысленно отметил его странное поведение. Вновь. Возможно, из-за того, что он сам отнёсся к нему иначе, Дазай решил не отставать и предал свой старый (а)моральный уклад. Доппо хмыкнул про себя и, вставая на очередную ступень, ненавязчиво проскользил по чужому лицу. Прислонившись головой к его плечу, Дазай то и дело закрывал глаза, одёргивал себя и раскрывал шире. Его выражение было нечитаемым, непривычно серьёзным, отрешённым. Куникиду не мог не увеселить этот вид: он напоминал не спавшего всю ночь ребёнка, который теперь отчаянно боролся со сном. Забава пропала, когда он вспомнил, по какой причине Дазай мог не спать. Его не было в офисе со вчерашнего дня, заявился он лишь вечером, раненый и уставший, чем-то или кем-то взбешённый. Куникида мысленно вздохнул и, остановившись, постарался перехватить его удобнее, но так, чтобы не раскачать сильно. Дазай почти дремал. Его тело размякло, руки не держались так цепко за шеей, а острые кости не кололи от движений. Куникида даже позволил себе мысль, что держать его было приятно. Он был лёгким, худым, что можно было прощупать скелет, а тело имело чёткий рельеф, за который хватались пальцы. Все его слишком заточенные грани смягчали габардин и подкладка пальто. Хоть кисть под лопатками и чувствовала выступы позвонков, это не доставляло неудобств. Его лицо имело свойство очаровывать своей обманчивой невинностью. Правда, если Дазай истощится ещё немного, то рискует лишиться своих щёк, окончательно превратившись в забинтованную мумию, и тогда вся его миловидность канет, а с ней и привлекательность. Куникида сделал себе пометку запихнуть в него недоеденный обед. Он не мог объяснить своё желание обхаживать. Это материнство было заложено где-то глубоко в нём ещё с рождения и пробуждалось рядом с Дазаем, потому что он как никто другой походил на щенка человеческой породы, о котором нужно было заботиться. Такой же бестолковый, ноющий и требующий внимания. Куникида не брал в учёт то, что он бывший мафиози и один из самых опасных. Тот факт, что он убивал людей, не волновал его, пока Дазай приносил агентству пользу. И пока Доппо нёс его на руках, имея возможность скинуть и переломать все кости. Удивительный просчёт с его стороны: вот так открыть своё тело. Хотя, почему просчёт? Он знал, что Куникида, как бы ни любил набивать ему синяки, без острой необходимости никогда бы не причинил серьёзный вред. Потому он мог спокойно засыпать, прижимаясь к нему. Доппо, выйдя на второй этаж, не захотел его будить. Дазай выглядел таким измученным, опустив веки, без натянутой улыбки, что язык не пошевелился рушить его идиллию. Он решил донести до двери и уже там скинуть его. — Дазай… Дазай, проснись! — Куникида встряхнул его, оказавшись перед деревянным обшарпанным полотном с табличкой номера. В конце коридора зияло чернотой неба и огоньками соседнего дома окно. Тусклый оранжевый свет едва коснулся дрогнувших ресниц: на улице зажёгся ещё один фонарь. И тут же погас. И вновь замерцал. Дазай сонно проморгался, замычал недовольно и, повернувшись, ткнулся носом ему в грудь. — М-м, дай поспать… Куникида вздохнул, смерив его взглядом. — Я тебя занесу, и спи, сколько угодно. Дверь только открой. Вслед за фразой тот оживился, вернее, сделал несколько внимательную гримасу, покопошился в кармане пальто и выудил бряцнувшую связку ключей. Куникида поднёс его к замочной скважине, и Осаму простёр увечную кисть с металлическим кольцом, шикнул и сменил на другую, ту, что была ближе к Доппо. Пришлось развернуться в его руках, чуть не скатившись на пол. Куникида вовремя приподнял его и прислонил к стене, во избежание новых травм. Дазай долго ковырялся, переставляя пальцы, но коллега проявил чудеса терпения и не торопил, похоже, дав поблажку по причине нездоровья. В конце концов ему наскучило действовать на нервы, и он в два счёта провернул ключ. Узкая прихожая пахнула в лицо родным сбором саке и крови. Стоило зайти внутрь, как под ногу попала пустая бутылка заманчивого изумрудного блеска. Куникида пнул её в стену и выразительно покосился на Дазая. Тот благоразумно увёл взгляд. Бегло осмотревшись, Доппо приметил в углу пышную подушку, маскирующуюся под пуфик, и категорично известил: — Я посажу тебя. Дазай, вновь погружающийся в сон, пробормотал: — Не надо меня в тюрьму… Там крабов не подают… — А, так ты знаешь, — хмыкнул детектив. Ему показалось, лицо убийцы ожесточилось. И тут же расслабилось. Он свернул на более щадящую тему: — любишь крабов? Дазай едва кивнул, приоткрыл губы и, не издав ни звука, закрыл: сил говорить не нашлось. Его веки сомкнулись, и коллега поспешил десантировать его, прежде чем тот вновь провалится в небытие. Опускался он без охоты. Дазая то не взять, то не избавиться от него потом. Он закинул руку за шею, опёрся, будто боялся упасть. Куникида аккуратно усадил его на подушку, в первую очередь опустил корпус, помог вытянуть ноги. Осаму от подобной щепетильности смутился, хоть вида и не подал. Он не был счастлив принимать его помощь. Одно дело вынуждать бегать вокруг себя, когда ситуация спровоцирована, и исход заранее известен, и совсем другое — когда это происходит без его вмешательства. Дазай нашёл себя крайне уязвимым, осознав этот момент. Всё, что не было спланировано им самим, вызывало у него тревогу и отторжение. Мысленно он не был готов ни к заботе Куникиды, ни к самому присутствию Куникиды. И всё же он был слишком уставшим, чтобы напрягать голову, потому без раздумий облокотился на Доппо, присевшего сбоку, и за этим жестом скрыл свой душевный разлад. Коллега впал в ступор на мгновение, и, пока он медлил, Осаму по-кошачьи обтёрся ухом об его грудь, укладываясь виском, и безмятежно опустил веки. Его щеки касалась чёрная куртка, повешенная на крючке, с другой стороны сидел Куникида со сложным выражением на лице. Тот неуверенно протянул руку, прихватив за плечо, подальше от себя. Дазай прижался плотнее, и слова, вертевшиеся на кончике языка, испарились. В груди больно защемило, дыхание спёрло. Куникида прошелестел на выдохе: — Не здесь, Дазай. Раздевайся, тебе нужно лечь, — он, как мог, несильно хлопнул его по спине. Осаму лениво приоткрыл веки. Чужие руки впились в его верхнюю одежду, но он отшатнулся, едва не съехав с подушки. — Я сам, Куникида-кун, — просипел он, криво улыбнувшись. Доппо фыркнул, чувствуя зудящее раздражение: — Что ты там мямлишь, упырь? Ты сам себе даже еду приготовить не можешь, — и дёрнул пальто с плеч. — А вот и могу! — запротестовал Дазай, отклоняясь от него. Куникида схватил за рёбра, возвращая к себе, ощутил, как вздыбилась грудная клетка, и натянулось полотно кожи, — пусти… Он сопротивлялся некоторое время, мешая себя раздевать. Доппо остался непреклонен, и вскоре Дазаю это надоело, и он сам принялся расстёгивать жилет. Повесив пальто, Куникида сел около его ног, осторожно взял щиколотку, отняв от пола. Дазаю почудилось, будто кровь заледенела и растаяла в венах, хлынула потоком. Горло обожгло так, словно она рвалась по пищеводу вверх. Он затаил дыхание, пока Куникида трогал кость под плотью и бинтами, подворачивал бежевые брюки, сминая ткань. Его пальцы коснулись пятки, очертили край туфли… — Тебе… необязательно, — прошуршал Осаму, не узнав свой голос. Доппо сверкнул глазами исподлобья, будто отдавая немой приказ, и стянул обувь со стопы. Он сдавил ногу выше, провёл вдоль голени кончиками пальцев к месту под коленом. Неожиданное тепло прильнуло к низу живота. Дазай тихо охнул и прикусил губу, покосившись на Куникиду. Тот встретился с ним взглядом и отвернул голову. Нервно потеребил дужку очков и взялся за другую ногу, краем глаза наблюдая за Осаму. Тот впился ногтями в подушку и, откинувшись назад, упёрся лопатками в стену, не находя себе места. Куникида всё ещё не мог понять, какого рода была его суетливость, но, глядя на то, как извивался Дазай, не мог не испытывать навязчивое, необъяснимое желание прикоснуться ещё. Подразнить. И, убедив себя, что действует строго в исследовательских целях, приподнял край брюк, притворившись, будто снимает обувь, и просунул пальцы. Кожа легла на гладкую поверхность. Он замер. И украдкой заглянул под штанину. Плотные слои бинтов скрывали голень и уходили вверх, где взор закрывала темнота, но Куникида предположил, что они обвивали до самого колена, если не выше. Неизвестный интерес повёл его пальцы щупать эластичную ткань. Он спустился на пятку, чтобы освободить от туфли и вторую ногу, и, поднявшись на щиколотку, почти осознанно погладил. Дазай шумно втянул воздух и прохрипел: — Куникида… — он откашлялся. Доппо это будто вывело из транса: он вскинул взгляд в тёмные, насмешливо сверкающие глаза. Осаму склонил голову набок и хитро прищурился. Только дрожащая нога в руке подсказывала, какие чувства он на самом деле испытывал. И ещё немного искажённый голос, — штаны я сниму сам. — Кхм, конечно, — Куникида увёл взор, смутившись своих же действий. Он вытащил пальцы и спешно поднялся. По-хорошему, ему следовало уйти. Дазай в своей обители, целый, донесённый, ничто его жизни не угрожает, если, конечно, он не подумает утопиться в унитазе или в ванной или пройтись куда-то с такой ногой. Последнее маловероятно. И всё же Куникида не спешил уходить. — Где твоя домашняя одежда? — спрашивать, зачем она ему, было бессмысленно. Дазай, естественно, спросил. Он указал на шкаф в стене, в котором Доппо увидел ещё не опрокинутую бутылку саке и рядом комплект одежды. Белая рубашка и синие штаны в клетку, ничего примечательного. И загадочный чайный пакетик в углу. Куникида прикинулся слепым, для верности подтянув на голову очки. Помощь Дазаю предсказуемо понадобилась. Тот кривился и шипел. И пока Доппо придерживал ногу, помогая стянуть брюки, увидел, что бинты закрывали обе его голени, а избитые колени были темнее в полумраке, чем остальная кожа. Марля, однако же, была чистой, и Осаму не реагировал на касания к ней. Куникида не понял, что у него болело, но, схватив за икру сильнее, Дазай чуть не взревел, замычал громко, страдальчески. Куникида понял и споро переложил ладонь. — Настолько..? — он насупился, передавая Дазаю одежду. Тот ничего не ответил, лишь удостоил коротким взглядом и опустил глаза, натягивая штаны, — тебе точно не нужно ничего в аптеке? Я могу… — Не беспокойся, Куникида-кун. У меня всё есть, — он поднял подбородок, глянув не на него, а на противоположную стену со шкафом. Доппо фыркнул, решив стать зрячим, и надел очки. — В одном пакетике, я правильно понимаю? — он присел перед ним, заставив Дазая обратить на него внимание. Его взгляд ничего не выражал, а на губах играла бестолковая, раздражающая улыбка. — И в бутылке ещё, — важно отметил он. Куникида дёрнул уголком рта и схватил за волосы, сжал. Осаму поморщился и замер. — У меня слов нет, — отчеканил Доппо, будто выносил приговор. Он оттянул его голову, и Дазай стукнулся о стену, но глаза не закрыл, смотрел неморгающе прямо, окунал в свою топкую, липкую мглу. От его взгляда стало мерзко на душе. — И не нужно, — прохрипел Осаму, выжигая пустотой зениц. Куникида заставил себя разжать пальцы, препятствуя желанию выбить из него дурь. — И как давно ты это… начал? — с трудом спросил он. Дазаю за рёбрами зудело огрызнуться, брякнуть, что они друг другу никто, чтобы допросы устраивать, но умом понимал, как нелепо будет выглядеть на фоне строгого коллеги, который, даже сидя на корточках, всё ещё выглядел статно и выше его. А потом, в глубине души Дазай этого допроса желал, хоть это и было так тщательно утрамбовано, что его мозг почти не проживал столь слабые фибры подсознания. — Тот раз, когда я наелся мухоморов в офисе, считается? — натянуто улыбнулся он. Куникида взглянул сурово, промолчал, — нет, я не пробовал… ещё. — И не попробуешь, — безапелляционно отрезал он. Дазай проглотил колючее возмущение и вместо этого слукавил: — Да-а? Что же ты сделаешь, возьмёшь в руки такую гадость и уничтожишь? — промурлыкал слащаво, а Куникида воззрел так беззлобно, холодно, что это его почти испугало. — Сообщу директору, что ты нас подставляешь, — ровно выговорил он. Не угрожал, а оповещал. Выражение Осаму изменилось, улыбка сползла с губ, а глаза сузились. Остатки уважения к Фукудзаве ещё теплились в нём, судя по тому, как дёрнулся кадык. Куникида даже испытал некую зависть: его так никто не боялся, Дазай и подавно ни во что не ставил. Он взмахнул ресницами, безмолвно ожидая вердикта. — Забирать не буду: этого мне ещё не хватало, — процедил Доппо и, сместив зрачки в сторону, тут же вперил их обратно. Правда, свет из окна падал и отражался в линзах, отсвечивая, из-за чего Осаму не видел его зрительное направление. Куникида закончил речь, поднявшись: — надеюсь на пыль твоего благоразумия, Дазай. Тот лишь хмыкнул, остался на том же месте, только съёжился сильнее. Доппо напомнил себе, что перед ним психически неуравновешенный, больной маньяк-самоубийца и утомлённо вздохнул. Протянул к нему руки и сделал над собой усилие, пытаясь сгладить тон: — Хватайся. Отнесу тебя в постель, — он завис перед ним в ожидании, а Дазай, казалось, смутился. Не захотел смотреть ему в глаза. Он молча хлопнул по оставленной на подушке рубашке и поспешил извлечь пуговицы из петель. Планки медленно разошлись, открывая испещрённую белыми полосами грудь. Куникида отстранённо подумал, что, прикоснись к ней, почувствует шероховатость рубцов, и тут же воспылал от навязчивого образа, раздаржённо дёрнул головой. Жар поднялся со дна чрева и улёгся, свернувшись змеиным клубком. Дазай остановился на середине, странно одёрнул ткань, будто прикрываясь. Доппо мельком увидел свежий разрез, выглядывающий из-под рубашки, и тактично отвернулся. Почудилось, что взгляд Осаму стал благодарнее. Он помог доковылять до футона, по пути едва не упав. Куникида порывался донести под здравым выводом, что так будет легче, но Дазай прыгать ему на руки отказался, потому мучился, переставляя ноги, и мучил коллегу заодно, повисая на нём. Миг, когда Куникида сбросил лишние шестьдесят килограмм на постель, ознаменовался глубоким вдохом. Но идиллия прервалась, когда он заметил кровь на своих пальцах и разболтанные бинты на запястье Осаму. Заниматься перевязкой в темноте было, отнюдь, не лучшим решением. Благо, в шкафу нашлись медицинские принадлежности. Силком помогать Дазаю не пришлось: тот почти засыпал, улёгшись на спину, пока Куникида, включив настольную лампу, проспиртованными руками менял ему повязку. Разрез был, к сожалению для самоубийцы, несмертельным и по существу не таким уж и глубоким, только трещина в коже поползла к ещё не зажившим розовым шрамам и задела их, отчего плоть кровоточила. Он основательно продезинфицировал повреждения и в очередной раз накрыл слоем мази. Распахнув глаза, Дазай до бела сжал губы и напряг кисть в его пальцах. Ему казалось, он слышит шипение мяса под действием антисептика. Осаму невзначай сжал его ладонь, пока Куникида закреплял бинт. Тонкие фаланги сомкнулись на тыльной стороне, надавили на выступающие вены. Дазай не спал, изучал его сосредоточенное лицо, положив голову набок. Волнистые пряди падали на его глаза, и он отводил их свободной рукой. В заинтересованном взгляде сквозило напряжение. Задев его периферией, Доппо, не отвлекаясь от перевязки, вдруг погладил его запястье. Осаму на миг напружинился и тут же обмяк, шумно выдохнув. — Потерпи, я уже всё, — Куникида глянул исподлобья и осторожно провёл по забинтованной руке, — не туго? — Дазай отрицательно мотнул головой, — ногу себе намажешь? — тот кивнул. Его глаза закрылись, и Доппо решил, что самое время уйти. Он собрал испачканные бинты, выкинул в мусорное ведро на кухне, которая сама по себе напоминала свалку. Дазай не был опрятным хозяином. У Куникиды дёргалось веко при виде оставленной в раковине посуды. Руки чесались перемыть, но он сдержался: этого ещё не хватало. И уже стоя в прихожей, он вспомнил об одной важной детали: кто-то должен был закрыть дверь. Куникида чувствовал, что никто этого делать не будет… — Дазай… — он безуспешно тряс его за плечо, а тот, перевернувшись на бок, отмахивался, — Дазай, ты можешь встать и дверь закрыть? — вопрос, разумеется, был риторическим. — …Нет, — буркнул он, спрятав лицо в подушке. Куникида замер на пару секунд, а Дазай сонно пробормотал, снова погружаясь в дрёму, — завтра закроешь… — …Смеёшься, пень? — проворчал Доппо. — Да, — Осаму перевернулся на спину и вдруг цапнул его за руку пронзающими, как клыки, пальцами. Куникида вздрогнул, а тот опустил веки, задышав почти спокойно, — …ложись… — последнее, что просипел Дазай, прежде чем уснуть. Или же притвориться, что уснул. Хватку, правда, не разжал. Отцепляя его от себя, Доппо ощутил отчего-то возникшую лёгкость, даже позволил слабую улыбку. Ситуация показалась забавной. …За исключением предложения Осаму. На это Куникида решиться не мог, колебался хотя бы по той простой причине, что у него не было чистой одежды. И он ещё раз потряс Дазая. — М-м, возьми на тумбе… — пробормотал он, не дождавшись вопроса. Доппо вскинул бровь. Не такой уж он и спящий, — душ в твоём распоряжении… — заключил Осаму и снова отрубился. Теперь, кажется, по-настоящему. Приняв поражение, Куникида побрёл в ванную, прихватив с запылившейся кубышки смятую юкату выцветшего белёсого оттенка, которая ему была коротка и не закрывала щиколотки. Ополоснувшись, он не смог пойти спать. Не устояв перед соблазном, пошёл мыть посуду. Дазай ему за это «спасибо» не скажет, только в очередной раз наречёт домохозяйкой или своей гувернанткой, но Куникида из принципа не мог бросить грязную утварь. В комнату он вернулся со смешанными чувствами. Дазай во сне сдвинулся к краю, будто специально место освободил, и поджал колени к груди, свернувшись улиткой. Удобно ему так было? Доппо сомневался. Продавив рукой матрас, он сел на него коленями, приблизившись к спине Осаму. Сбивающееся сердце он слышал, не прикасаясь к телу. Его дыхание не было ровным, Дазая била крупная дрожь то ли от холода, то ли от невроза. Куникида раздумывал, не заболел ли коллега, и стоило ему ложиться рядом с ним. Колеблясь, он потянулся к нему, положил ладонь на бок, на вздымающиеся рёбра. Сердце за ними будто замедлилось и спустя мгновение вернулось в ритм. Он подполз коленями к лопаткам и накрыл рукой лоб. Влажный, ледяной. Скинув пряди с кожи, он убедился, что жара не было. Веки Дазая дрогнули. Куникида стал забывать, как чутко он спал. Карие глаза распахнулись, освещённые луной, с прожилками сине-серого. Осаму поёжился от знакомого тепла, окутавшего его. Доппо решил, что нужно что-то сказать: — Ты чего трясёшься, как не в себе? — он с нажимом провёл по грудной клетке. Кости упёрлись в ладонь, когда Дазай вздохнул. Куникида ненароком сдвинулся к ключицам, проехавшись по упругим мышцам. Мягкая плоть, торчащая сквозь рубашку, попала под пальцы. Осаму мелко дёрнулся, нервно сжав губы. Доппо поначалу не понял его реакцию, пошевелил кистью и, только прощупав выступы, зарделся от хлынувшего стыда. В попытках уйти от его руки Дазай сдвинулся назад, упёршись спиной в колени, и Куникида быстро отдёрнул её. Вернул на рёбра. В воздухе повисла многозначительная паузу. Доппо от неловкости сходил с ума, а Осаму — от жара, согревшего его лихорадочное нутро. Он тихо усмехнулся, обхватив свои согнутые ноги. — Куникида, как думаешь… — его сиплый голос шуршал в ушах, как песок, — я умираю?.. Дазай хотел повернуть голову, но череп пульсировал от боли, и он уронил её на подушку, так и не взглянув в глаза застывшего коллеги. Тот бессмысленно моргнул пару раз. — Я сейчас должен обрадовать тебя или..? — прохрипел он. Дазай широко улыбнулся, натягивая губы до треска. — Просто скажи… Хотя… Нет, лучше не говори, — он так свернулся, что почти ткнулся носом в колено. Куникида неуверенно погладил его бок, подбирая слова. — Ты сам себя как ощущаешь? — он выбрал беспроигрышный вариант. Доппо не был философом и точно не был врачом, чтобы предъявить нечто большее. Одно то, что он проявлял заинтересованность, говорило о многом. Дазай помялся, устраиваясь поудобнее, насколько это было возможно в его позе, и разлепил засохшие уста: — Так, будто я утопаю и никак не утоплюсь… — он съёжился: пальцы Куникиды дошли до бедра и остановились. — Ты не думал, что тебе нужно больше есть и меньше пихать в себя всякой дряни? — его взгляд упёрся в бутылку у футона. Осаму переборол слабость и обернулся через плечо, приняв задумчивый вид. — М-м… Нет, — он слабо улыбнулся, столкнувшись с серьёзной физиономией напротив. — Это не смешно, Дазай, — Куникида поправил очки и сжал у тазовой кости. Осаму напрягся, предвкушая острую боль, но ощутил лишь горячность пальцев и лёгкую истому, прокатившуюся в мышцах. Манёвр был обманчивым. Доппо резко дёрнул его, переворачивая на спину, и Дазай раскинул руки, бестолково хлопнув глазами. Ладонь не разомкнулась на бедре. Куникида сурово продолжил: — это нельзя так оставлять. Я не собираюсь выслушивать твои жалобы и очищать туфли от твоей блевотины. Проблемы нужно решать, а не откладывать их. — Мне проще умереть, — непринуждённо поведал он, и ни в лице, ни в голосе не было эмоций. Куникида нахмурился, Дазай продолжил: — я не могу пойти к врачу, ты ведь знаешь. А Йосано, она… — он забавно скривился. — У меня есть знакомый врач. Он связан с агентством и не будет задавать вопросов, — Осаму открыл рот, и Доппо заткнул его взглядом: — я отведу тебя к нему на выходных, и это не обсуждается, — он оборвал его на полуслове. Коллега обиженно поджал губу, — как раз нога успеет зажить… И только попробуй куда-нибудь деться, Дазай! — он подался вперёд, и линзы в лунном свете угрожающе блеснули. Осаму цыкнул, прищурившись. — Как скажешь, мамочка, — наигранно произнёс он. Куникида раздражённо выдохнул: — Ребёнок, — с этим Дазай не мог спорить, — не зови меня так, — тот выгнул бровь и ухмыльнулся: — Звать тебя папочкой? — Доппо резко отвернулся и зашипел, как змея: — Лучше молчи, упырь, — и на удивление, тот послушался. Осаму замялся, отодвигаясь от его ног. Он наполовину лежал на коленях, кренясь набок, кости неудобно упирались в позвонки. Куникида отнял руку от бедра, поднёс к его лицу и рукавом стёр холодную влагу со лба. Дазай прикрыл глаза и потянул его за ткань, зажав между пальцами. Тот вопросительно вздёрнул бровь. — Холодно, — исчерпывающе пояснил он. Вид его был неестественно опустошённым, как всегда. Куникида зажевал щёку и вернул тёплую ладонь на лоб. — У тебя пониженная температура, — Осаму на это заявление фыркнул: — Потрясающие дедуктивные навыки, Куникида-кун, — тот его благоразумно проигнорировал. — У тебя одеяло есть? — Простынь, — Дазай залез рукой под подушку и выудил сложенную ткань. — Уже что-то. Я удивлён, — с иронией произнёс он и взял её, разворачивая. Осаму старался улыбнуться, но язвительность перекроила маску беспечности. Куникида подоткнул хлопок под спину, укрывая его. Хоть это и не особо действовало, но было лучше, чем ничего. Он навис над ним, руками коснулся груди, ощутив дрожь. Дазай не шевелился, лежал плашмя с закрытыми глазами, только трясся от озноба. Куникида покачал головой. — До выходных тебе долго ждать… Перепишу график, чтобы перенести встречу на будний день. После работы, — он увидел, как едва исказилось лицо, и поспешил успокоить: — отвезу тебя на служебной машине. Ты, разумеется, остаёшься дома. — Услышать моё мнение не хочешь? — проскрипел Осаму. Его недовольство грело душу. Наконец-то они были в расчёте. Подтрунивая над ним, Доппо со всей серьёзностью спросил: — Хочешь выйти на работу, Дазай? Конечно, я не возражаю… — Куникида-а!.. — простонал он, вытянув руку, и уронил её на глаза, — я имею в виду… Ты не оставляешь мне выбора! — драматично воскликнул он, не обращая внимания на саднящее горло. Звуки вырывались с металлическим хрипом. — Не хватало мне ещё считаться с мнением самоубийц. Ты не в состоянии о себе позаботиться, кто будет с тобой советоваться? Только такой же идиот, как ты, — рассудил Куникида. Суициднику его категоричность не понравилась, но он промолчал. Как бы скорбно ему ни было признавать, но даже шизоиду возразить Доппо было нечем. Тот мог гордиться своими успехами в дипломатических беседах. Осаму вырезал ломаную усмешку на губах и отвернулся, прижав руки к себе. Куникида физически мёрз рядом с ним. Дазай был бледен, в лунном свете казался почти прозрачным, как призрак, а белая простынь, в которую он был завёрнут, делала его ещё больше похожим на неупокоенную душу, что было не так уж далеко от правды. Куникида решился прервать паузу, осторожно коснулся вьющихся волос кончиками пальцев и заправил за ухо прядь. — Ладно, Дазай… — он потрепал его за плечо. Осаму не мог не ощущать истому от его горячей кожи. Она почти обжигала. Место на голове, где он коснулся, отдалось мурашками. Дазай сглотнул и отмахнулся, лениво подняв руку. — Всё в порядке, Куникида-кун. Я… — он сжал своё предплечье на груди, впился в кость ногтями, оставив бледные полумесяцы. Простые слова дались ему тяжело: — …я ценю твою заботу. Куникида опешил на секунду, а позже насмешливо хмыкнул: — Не видно особо. Отчёт ты так и не сделал, — он едва улыбнулся, не в силах долго серчать. Дазай уловил его настрой и с радостью поддержал: — Давай я поеду к врачу, а ты за меня отчёт напишешь? — весёлость Доппо мигом сбилась. — Это я тебе одолжение делаю, упырь, — недовольно ощерился. Осаму ощутил, как злость корябает рёбра. Злость и какая-то странная тоска. — Вам важно, чтобы я мог служить агентству. Иначе зачем это всё? — Дазай вдруг обернулся к нему, пустой и язвительный, осклабившись. Искренний, — когда мне действительно нужна была помощь, никто из вас не пришёл. И ты в том числе. Куникида от его внезапного напора аж растерялся, рассеянно скользнув взглядом по окну. — Ты про тот случай с бочкой?.. — он быстро обрёл уверенность, метнувшись глазами в него, — когда ты сам в неё залез, чтобы покончить с собой? Дазай, тебе самому не смешно говорить это? — Не так важно, зачем я это сделал! Я звонил, молил о помощи, а вы!.. — он резко запнулся, пожалев, что выпалил это. Излишняя напряжённость организма давала о себе знать. В желудке неприятно свернулось, намекая на скорое освобождение через радикальный путь — ротоглотку. Он пропихнул внутрь склизкий ком и пробубнил, отвернувшись, — и это не единственный случай… Он глядел в окно, на ночной город, уставший, но сгрызаемый собой же. Куникида лёг за его спиной, уперев локоть в подушку и щёку уложив на кулак, посмотрел в ожидании. Процедил гневно: — Продолжай, Дазай, чего замолчал? Я ещё недостаточно наслушался о твоём эгоизме, — он сморщил нос и снял очки, положив около футона. Утомлённо протёр веки. Осаму не ответил ему, погружённый в мысли о том, как будет теперь поддерживать свой образ беспечности. Так же, как и обычно — решил он. Куникида не мог долго выносить тишину, успел покарать себя за слова и относительно успокоиться. Он похлопал его по талии, на что Дазай не отреагировал, и заговорил мягче. Так ведь нужно было с шизофрениками?.. — Я могу тебе помочь: оплатить психиатра и курс препаратов, но ты ведь всё равно ничего не будешь делать. А я тебе не нянька и не, как ты говоришь, ма-... мамочка, чтобы всё время бегать за тобой, контролировать, когда ты посещаешь врачей, принимаешь таблетки, и зад тебе подтирать! Пойми ты наконец: ты сам должен хотеть себе помочь. Не кто-то другой, — ты, — он ткнул его между лопатками. Дазай съёжился и, казалось, вздохнул. — И как мне это сделать?.. — Поспать для начала. И перестать трястись как собака, — Осаму не успел понять, как он буквально влип в него грудью, торсом, бёдрами, притянув к себе и сомкнув руки под рёбрами. Вспышка обжигающего тепла разлилась по нему так внезапно, что Дазай не сдержал отрывистого стона. Воздух вышибло из лёгких. Чужое тело было таким горячим, что от соприкосновения стало больно. Он ощутил, как сердце толкнулось у спины, и его движение соединилось с ним. Рука впилась в подушку. — Я не понимаю тебя, Куникида, — отозвался Дазай и усмехнулся самому себе. Глотку перекрыл сгусток, который не шёл внутрь. Он открыл рот, чтобы вобрать больше воздуха, выдохнул и попробовал повернуть шею, но Доппо заявил: — Не поворачивайся. Не хватало, чтобы ты меня заблевал, — он нахмурился во избежание охвативших его противоречивых чувств. Греть Дазая таким образом было неправильно. Сам Дазай был каким-то неправильным. Куникида не хотел иметь с ним ничего общего, но делил с ним постель в этот момент. Тот лишь прыснул, но улёгся обратно. Доппо нащупал под простынью его ледяные кисти, сжал одной рукой. Напряжение плоти передалось ему. Осаму едва заворочался: сон как ветром сдуло. Его мозг пребывал в психическом состоянии, не в состоянии анализировать ситуацию. Нервозность стиснула вены. Дазай любил касаться и не любил, когда касались его. В нём не было ни малейшего желания терпеть странные объятия Куникиды. От мысли, что Куникида так же терпел, становилось лишь хуже. Но он не мог отрицать, что медленно согревался в этой вынужденной близости. Дазай сам сдвинулся, плотнее прижавшись к груди. Доппо ничего не сказал, только его дыхание ошпарило шею. Он сжимал и тёр его ладони, другой рукой водил по спине. Осаму не смог промолчать, задумчиво промычал: — Вот как… Оказывается, вот каким нужно быть ничтожеством, чтобы заслужить твою ласку, Куникида-кун, — невесёлая улыбка возникла на лице. Доппо стиснул его руки до скрипа. — Не зли меня, Дазай, — дёрнув, он пришпилил кисти к животу и, ослабив хват, вдруг провёл по нему. Жар расползся от его касаний. Осаму прикусил губу, сдерживая рвущийся писк, и инстинктивно отстранился, позвонками упёршись в грудь. Куникида выдохнул в ухо, явно недовольный, но позволил ему это. — Спи уже. Для погружения в сон настроение у Дазая было явно не то. Тишина ему мешала, чужое дыхание давило на слух. Он нарочито поёрзал, пытаясь привлечь внимание, выгнулся и задницей попал ниже пояса. Услышал возмущённое бурчание: — Лежи спокойно, пень, — Куникида без предупреждения цапнул пальцами под грудью, коленом ударил в бедро, что Дазай взвыл и вернулся в исходное положение, корчась от боли. — Ты!… — он перевёл дыхание и, вцепившись в его руку, расплылся в улыбке, — я, может пень, но зато не бревно… Ай! — Куникида ущипнул его за бок и процедил сквозь зубы: — Я здесь, чтобы помочь тебе заснуть. — М-м? — Дазай заинтересованно перевернулся. Доппо толкнул его обратно, невзначай ткнувшись коленом между ног. — Проясняю для тебя ситуацию. Но ты, кажется, чувствуешь себя лучше, — хмыкнул он и поднял руку, чтобы коснуться лба. Осаму повернул голову к ней, как притянутый магнитом, и зажмурился от упавшего на лицо тепла. Куникида едва ощутимо погладил, вслушался в ритм сердца. Дазай был спокойным, возможно, несколько застанным врасплох, оттого и пытался подмять ситуацию под себя, заигрывая и щурясь. Доппо мог его понять, как и лишнюю подозрительность во взгляде. Он не до конца понимал цель своего поступка, порыв, который заставил его это сделать. В конце концов, для него в сумасшедшем, которого он обнимал, не было ничего привлекательного, кроме ума и безумных идей, которые помогали агентству. Не было ничего человечного в нём, что ценил он. Даже его тело было не таким. Холодным, липким, изувеченным. Единственное, что хотел Куникида, — вдохнуть в него жизнь, но осуществление желания было слишком эфемерным, ведь сам Дазай не грезил этим. Или грезил, но не хотел признавать. Куникида почувствовал, как тело перед ним наконец обмякло, развалилось в постели. Такой Осаму, тихий и безмятежный, нравился ему больше визгливого, неугомонного в офисе по утрам. И намного больше заведённого до потери здравого смысла. Его пальцы соскользнули со лба, тронули вздрагивающие ресницы. Дазай дёрнулся, приоткрыл веки с каким-то сомнительным замыслом и, подняв ногу, внезапно положил на его колено. Куникида проглотил образовавшийся ком достаточно громко, чтобы звук достиг его ушей. Осаму было интересно, что он сделает. Доппо ничего не сделал. Повозился за спиной, поправил простынь, накрыв и себя заодно, и только. Одна его рука лежала на нём, грела кисти и грудную клетку, за которой уже ровно билось сердце. Никакой интриги Дазай от него не дождался и сам не заметил, как успокоился настолько, что уснул. Тепло чужой плоти разморило. От Куникиды веяло ощущением безопасности. Это последнее, о чём подумал он, прежде чем закрыть глаза. *** Наутро Доппо, уже переодевшийся и собранный, разбудил его шелестом блокнотных листов и скрипящей ручкой по ним. А ещё заявлением, что к врачу он потащит его сегодня, а потому в данный момент занимался тем, что яростно переписывал своё расписание, неустанно причитая, что Дазай в который раз рушит ему весь график. Он стоял напротив футона, прислонившись к стене, когда Осаму лениво разлеплял веки. И первое, что ударило ему в голову при взгляде на него, — душевное смятение. Это чувство не было обычной неловкостью, которая могла бы возникнуть от проведения ночи с кем-то в постели, но явно имело связь с Куникидой. Дазай попытался вспомнить, что наговорил ему вечером, и похолодел от того, насколько его речи были безрассудны и лишены цели. Но, естественно, извиняться он не собирался. Перед тем как уйти, Доппо любезно нарезал ему салат из того немногого, что не сгнило в холодильнике. Принёс завтрак в постель, как горничная в номер. Дазай чувствовал себя так, словно только что его встретил. Все их движения казались ломаными, отрывистыми, будто неестественными, а фразы — пустыми, заученными. Куникида смотрел с едва заметным прищуром, как если бы не мог поверить, что с этим существом он обжимался ночью. Осаму не смотрел вовсе, его взгляд был стеклянным и устремлённым в неизвестном направлении. Уходя, Куникида напомнил время, когда придёт за ним, пожелал хорошо отдохнуть, а Дазай так и стоял с пустой головой и смешанными мыслями, пока проворачивал замок.

***

Весь путь от прихожей до машины он провёл в напряжении. Куникида почувствовал это, когда взял его за руку, чтобы помочь спуститься с лестницы. Другой Осаму впился в перила, уверяя, что волшебная мазь подействовала на его ногу, и он почти исцелился. Доппо мог бы поспорить, каждый раз морщась от того, как под железной хваткой трещали пясти, будто Дазай свою боль хотел скинуть на него. И сначала он подумал, что дело в растянутых мышцах, но в его глазах мучения не было, только странная нервозность, которая усилилась, когда они подошли к машине. Будто вторя настроению, небо затянуло тучами, открытую местность у дороги продувало ветром, который заползал под верхнюю одежду. Встав за спиной, одной рукой придерживая за плечо, Куникида потянулся к двери салона. От него не укрылись вздыбившиеся суставы под кожей, натянувшие ткань. Не привыкши быть с коллегой тактичным, он огорошил внезапным вопросом: — Дазай, ты боишься врачей? — только сказав это, он понял, как резко прозвучало. Осаму на миг застопорился, но больше от того, что его не брали под рёбра, усаживая в кресло, а сам он это делать не хотел. Не столько от боли, сколько от взыгравшейся придури. Он скосил отрешённый взгляд, будто раздумывая. Ответил уклончиво: — У меня был не самый приятный опыт… Куникида понимающе прогудел и, помявшись, хлопнул по плечу в какой-то неловкой попытке подбодрить. — Я давно знаком с этим врачом, проблем не возникнет. И я пойду туда с тобой, — Дазаю от этого, по правде сказать, легче не стало, но он выдавил улыбку и, не дождавшись помощи, плюхнулся на сиденье. Рука Доппо проскользила по гладкой поверхности пальто и зависла в воздухе. Ехали в тишине. Осаму упёрся локтем в панель дверцы, загадочно рассматривая проплывающие дома. Куникиде от его таинственности становилось дурно. Раньше он бы многое отдал ради его молчания, теперь же от него возникало нехорошее предчувствие. Он остановился у мелкой поликлиники, которая будто затерялась среди деревьев. Серые стены едва выглядывали сквозь густые кроны. Дазай отнёсся к этому месту с подозрением, не спеша выходить, Куникида был лёгок и расслаблен, как только мог быть. Подошёл с его стороны, открыл дверь и галантно подал руку. Дазай криво усмехнулся, хватаясь. По белым коридорам он шёл, постоянно одёргивая рукава, чтобы скрыть бинты. Куникида ранее не замечал за ним этой нервозности, тем более причин ей особых не было: поликлиника пустовала. Он не зря выбрал именно это место и время. — Дазай… — Доппо осторожно обвил его забинтованное запястье, взглянул серьёзно. Осаму притормозил, на зрительный контакт, правда, не вышел. Уже не впервые. Куникида прокашлялся, потянул очки на переносицу, маскируя настороженность: — Что тебя так волнует? — и сам на всякий случай огляделся, проверяя наличие возможной угрозы. Коллега заметил это и помотал головой. — Всё, — его вздох вырвался даже слишком обречённым, почти театрально. Куникида проследил, как поднялись и опустились плечи, задержался на грудной клетке. Осаму сжал ворот пальто, будто прикрывая её рукой. Доппо не нашёл, что ответить, увёл взгляд и утешающе погладил запястье. Дазай грустил недолго: прищурившись, вдруг шагнул вбок и толкнул его, привалившись бедром. Куникида цыкнул, чуть не потеряв очки, а тот довольно улыбнулся, склонившись к его плечу. — Комедию не ломай. Ты и сам можешь идти, — он показательно отодвинулся, пытаясь скинуть с себя суицидника. Тот повис на нём и драматично вздохнул: — Ох, нет! Сейчас упаду, Куникида-а… — понадеявшись, что в коридоре действительно никого нет, Доппо взял его за талию, бегло осмотрелся и ускорил шаг. Не заметил странного взгляда на себе, как и чужого забившегося сердца.

***

У врача Дазаю ничего хорошего не сказали, что было довольно ожидаемо. Тот, как и предполагалось, про бинты и пулевые ранения спрашивать не стал, лишним не интересовался. По ходу дела Осаму понял, что перед ним всё-таки терапевт, а не какой-нибудь психиатр, к которому Куникида захотел бы его сплавить. В чистом, выбеленном кабинете его принимал мужчина средних лет, молчаливый, но подозрительно цепкий. Смотрел так, будто собирался его вскрыть. Дазай непроизвольно вспомнил Мори, и ему стало дурно, а вот Куникида радостно тряс руку этому безумцу, даже улыбнулся, чего Осаму от него никак не ожидал. Он потерял счёт времени за этим бесконечным приёмом. Проверяли всё подряд: артериальное давление, пульс, температуру тела, кожу, слизистую, аускультацию сердца, аускультацию лёгких… Разве что пальпацию живота не провели, и то лишь потому, что Дазай сослался на ранение. Физическое, а скоро, он так чувствовал, будет ещё одно психологическое. Врач задавал вопросы весьма… наводящие. Расспрашивал про стресс, панические атаки, наваждения, алкогольное злоупотребление… В общем, про всё, что у Дазая было. Он начал сомневаться в специальности медработника. — А Вы пьёте только водку? — поинтересовался безумец в халате. — А Вы точно врач? — задал встречный вопрос Дазай. Куникида недовольно треснул его по горбу, стоя за спиной. Он не мог сидеть, будто у него был геморрой, а потому возвышался над душой Осаму и давил на неё всем весом и не только. Это было первой причиной, по которой ему хотелось вылезти в окно. — Скажите, у Вас когда-нибудь возникали мысли о самоубийстве? У Дазая язык чесался высказать ему всё, что у него возникало, но он понял, что тогда его с гарантией упекут в жёлтый дом, а потому бросил пренебрежительное: — Что Вы, доктор! Никогда в жиз-... — …Ни одного дня, чтобы он об этом не думал! Да этот пень!.. — Дазай обернулся и вонзил в него убийственный взгляд, но Куникида взахлёб продолжил: — …Этот дуб! Изводитель верёвок и шнуров! Хмырь водяной! Червь земляной! Да этот по бочкам потаскун..! Осаму протирал лицо руками, пока врач деловито качал головой, шурша по клавиатуре, и задавал уточняющие вопросы. — Ещё раз, как Вы сказали?... А, это неэтично… У меня где-то был медицинский термин на этот случай… Но пока так и запишем… Дазай поднял покрасневшие глаза и криво улыбнулся, кивнув на монитор: — Я тут у вас уже шизоид последней стадии?.. — Ну, тут всё понятно… Всё понятно… — не отрываясь от экрана, пробубнил врач. Куникида подтвердил: — Да тут точно всё понятно. Одному пациенту ничего не было ясно. — Раз вам всё понятно, я могу идти?.. — с надеждой спросил он, но никак не ожидал, что ему ответят: — Идите. Мне нужно поговорить с господином Куникидой наедине, — врач вскинул на своего товарища взгляд, и тот вздёрнул Осаму со стула, взяв за локоть. Он чуть не упал от возмущения, воспротивился, но Доппо выдвинул его за дверь со словами: — Иди, Дазай. Не нервируй терапевта, — и от кабинета его отрезало белое полотно, захлопнувшееся перед носом. Осаму бестолково потоптался на месте и осел на чёрную скамью у входа, отяжелённый несправедливостью ситуации. Со стороны выглядело комедийно, но от первого лица происходящее, каким бы нелепым ни было, смешным не казалось. Куникида, сам же отрицающий своё неофициальное над ним опекунство, тут отчего-то решил стать его матерью, которая имела право выяснять подробности здоровья своего ребёнка без его согласия и даже участия. Дазай сгорбился, руки свесил с расставленных колен. Попытался подслушать бубнёж за дверью, но он был неразличим, а подсовывать нос в щель не было ни сил, ни желания. Он просто смирился с происходящим и решил не зацикливаться на этом. Промелькнула мысль сбежать Куникиде назло, но тут же нога отдала ноющей болью, и Дазай окончательно впал в прострацию. Спустя минуты яростного бубнежа Доппо вышел из кабинета с листами в руках. Осаму демонстративно не поднял взгляд, но коллега по-настоящему не обратил на него внимания, отрешённо вглядываясь в текст. — И что вы поняли?.. — не выдержал Дазай, с улыбкой задрав голову. Он старался сделать свой тон бесцветным. Куникида отодвинул глаза от бумаги с непроницаемым лицом, но отчего-то медлил с ответом: — Вердикт врача таков, что у тебя… — он облизнул пересохший уголок губ, — возможна депрессия. Мгновения резала тишина. У Дазая зависла усмешка, через секунду скривилась ещё сильнее, а после хлопок звонкого смеха, как мелкий взрыв, неприятно ударил по перепонкам. Доппо остался так же невозмутим, по крайней мере внешне. — Депрессия?.. Куникида-кун, мы что, в детском саду? — он насмешливо выгнул бровь с гримасой, будто ему рассказали анекдот про грузинский ресторан и кинжал в очередной раз. — Это может быть серьёзно, Дазай, — не изменившись в лице, ответил Доппо. Осаму всё пытался разглядеть в нём намёк на шутливость, но её не было. Он свернул с темы: — Этот твой врач… Он ведь не терапевт, так? — Куникида промолчал, улыбка Дазая стала шире, глаза — темнее, острее, — ну, теперь и мне всё понятно… — У него… — с опозданием произнёс Доппо, — широкий спектр. — М-м, — Осаму сделал вид, что заинтересовался. Измывался над ним. Куникида вздохнул и присел рядом, положив бумаги на колени. — Послушай… Нужно было раньше тебе сказать, но ты мог воспротивиться, а мне некогда было с тобой разбираться. Я просто хотел помочь, не смотри на меня такими бессмысленными глазами, — он поморщился, а Дазай ощерился: — Хотел помочь, потому что так записано в твоих идеалах? Потому что в твоих идеалах не может быть «неправильных» действий, которые совершаю я? — Не может быть, — согласился Доппо. — Хочешь подбить меня под свои правила? — почти с весельем спросил он, а Куникида посмотрел так снисходительно, как на ребёнка. Дазаю стало зябко. — Хочу подбить под правила нормального человека. Не надейся соответствовать идеалам, — хмыкнул Доппо. Осаму откинулся на спинку и сложил руки на груди, отстранённо сверля противоположную стену. Уличив минуту молчания, Куникида заговорил: — Ты в курсе, чтобы тебе нужно режим сна восстанавливать и режим питания? — Нет, только сейчас понял! — Дазай всплеснул руками, повернувшись к нему, — что бы я без тебя делал, Куникида-кун! — Вот и я не знаю, — Доппо вернул внимание на листы, взял другой. Осаму не хотел думать, что в них записано, — и меньше пить тебе надо. Я молчу про твоё замечательное увлечение находить места для суицида. С этим тебе нужно… — …в дурдом? К этому ты клонишь? Какой хороший для меня отпуск… А кто будет ваше агентство спасать? Надеюсь, вы найдёте другого шизоида на моё место… — едко затараторил Дазай. В его словах было столько яда, сколько Куникида ещё никогда не впитывал. — Прекрати молоть чушь, — от этого пустого разговора у него заболела голова, — нет, мы не найдём никого. В дурдом ты не поедешь. Мои слова тебя успокоили? — Дазая, конечно, хотелось взять за шкирку и встряхнуть как следует, но Куникида сдержал свой порыв. Дазай сам пытался успокоиться. Чувство, которое он испытывал, было сравнимо с роем ос, который гудел у него в грудной клетке, что ритм сердца за ним не был слышен. Он не мог представить, каким образом Куникида терпел его и всё ещё не убил. Его самого раздражало своё поведение, но он, будто кукла с севшими батарейками, не мог переключить режим. За неясной злобой пришла пустота. Осаму больше не язвил, не пытался шутить и в целом не говорил. Куникиду это вполне устроило, и они в тишине доехали до общежития. В этой же тишине и разошлись. В этой же тишине Дазай вновь попытался утопиться. *** На протяжении недели, которую Осаму оправданно пролёживал дома, Доппо появился у него лишь два раза: первый, чтобы занести ему копии медицинских показаний; второй, чтобы вручить купленные витамины, которые посоветовал врач. Дазай тогда странно улыбнулся, и Доппо решил предупредить: — Нет, ты не сможешь умереть, если примешь больше дозы, — его улыбка пропала и сменилась нарочитым вздохом: — Как бы там ни было, у меня всё равно нет денег, Куникидушка, — он заложил руки за спину, нарисовав милую гримасу, которая тут же навеяла раздражение. — Потом вернёшь, я не тороплю, — и всучил ему банку в перебинтованные кисти. От Дазая пахло чем-то даже приятным: мятным мылом, а с волос капала вода. Куникида задержал пальцы на крышке и, подняв локоть, потянулся к его лицу. Осаму рефлекторно отшатнулся. — Голову свою дай сюда, — тот выгнул бровь, — температура у тебя какая? — Не мерил, — Дазай подался вперёд, зажмурился от тёплого касания шершавой кожи. Куникида завёл назад пряди, с важным видом поводил ладонью по лбу. Мокрые локоны шмякнулись на пальцы. Осаму еле заметно выдохнул, ощущая, как внутренности сжались в болезненный ком. — Труп, — декламировал Куникида, отнявшись от него. Дазай усмехнулся, поправляя взъерошенную чёлку. — Ещё нет. У тебя рука горячая, — он сделал небольшой шаг назад, чувствуя лёгкий туман в голове. Эта приятная истома была слишком желанна, и Осаму боялся ей поддаться. Доппо ушёл и тут же вернулся с контейнером, изнутри облепленным листьями салата. Дазай посмотрел на него, посмотрел на Куникиду и только тогда узнал, как был на самом деле голоден.

***

Этот мандраж был ему так знаком, что почти скучен. Осаму не выпил ни капли, но вокруг него разливалась и бурлила вода, в мозге она корябала стенки и выливалась сквозь мысли. Он лежал на траве, считал созвездия в ночи. Тёмное небо раскрывалось над головой куполом, не давило, но будто отдалялось от него всё дальше. Он протянул руку и уронил, не найдя в себе сил. Ноги мокли в реке, пенящейся, почти как море, а сбоку от него возвышался каменный мост, с которого он не смог спрыгнуть. Ветер зверствовал, и тучи скрыли звёзды, по черепу забили крупные капли дождя. Они отдавали внутрь него, сотрясали кости и проникали вглубь кровоточащего сознания. Вода вымывала гной, но оставляла после себя бездну. Дазай вынырнул, не смог утопиться и решил заболеть в отместку судьбе. Он надеялся умереть, надеялся, что его разум хоть здесь не будет препятствовать. Что его держало в этом мире? Он хотел, чтобы его кто-то увёз. Желательно, дальше. Как можно дальше. От агентства, от мафии, от этой жизни, от самого себя. От сердца, бьющегося в груди. Дождь не мог заглушить его стук. Он жаждал вырезать этот сгусток из своей груди, но ему не хватало сил. Он разлагался на земле, как труп. Живой покойник, мечущийся в агонии. Одной ногой в могиле. Одной! А надо было… Дазай лениво приоткрыл глаза, на периферии ловя ускользающую мысль. Она ушла от него. О чём он думал? Что хотел сказать? Не помнил. Уже ничего не помнил. Казалось, он засыпал, но только метался в горячечном бреду. В голову лезли идеи, навязчивые, гниющие идеи, как и весь его умирающий рассудок. Он поддался одно из них. Самой отвратной, самой горькой и бесполезной. Поддался.

***

Щурясь в глазок в третий час ночи, последнее, что ожидал увидеть Куникида, — это мокрый, как собака, Дазай, мило улыбающийся в его злобное мурло. — Больной? — первое, что брякнул он, ещё не до конца осознавая ситуацию. — Да, — сиплый голос развеял сомнения. Дазай не понял, какое здоровье он имел в виду, телесное или ментальное, но согласился, так как, про что бы он ни спросил, ему подходило всё. — Ну, заходи, — то ли из-за того, что он только что проснулся, то ли из-за жалкого вида, Доппо впустил его без лишних вопросов, и Дазай радостно пошлёпал заливать ему прихожую. Постепенно Куникида стал просыпаться, увидел и насквозь промокшие брюки, и мертвенную бледность, и свой теперь уже не сухой пол. Приоткрыв рот и хлопая глазами, он выглядел забавно помятым в домашней одежде, но не Дазаю было судить о внешнем виде. В конце концов, Доппо просто спал, пока он самозабвенно купался в речке. — Ты… — Куникида не нашёл слов, вздохнул, и Осаму вполне мог его понять. Будь он в более адекватном состоянии, ни за что бы не пошёл к нему. Да в целом ни к кому бы не пошёл. Они замерли в коридоре. Дазай не хотел говорить, разрывался, чтобы сбежать, выйти в окно, Куникида просто изучал его, уже ничему не удивляясь, и только открыл дверь в ванную. Молча. Но остановил его на полпути, вдруг схватил за худощавое плечо, и Осаму почти лишился пульса, дёрнувшись всем телом. — Подожди. Я пойду с тобой, — проговорил серьёзно, вкрадчиво. У Дазая стало липко на губах и в горле. Он не мог сглотнуть, и слюна толкнулась ему в слизистую. Резкая слабость ударила в мозг, и ноги подкосились. — Э! Стоять, — Куникида поймал его за плечи. Дазай накренился вперёд, потянулся к своему рту, но он ленивым жестом смахнул его руку и тронул забинтованное горло, осторожно надавил под кадыком. — Вдохни глубже, — тот посмотрел непонимающе, шмыгнул носом. Куникида терпеливо продолжил, чуть растёр кожу, — Дыши, Осаму. Послушался всё же. Кислород поступил слишком резко, наполнил лёгкие и чуть не разорвал. На лице проступила кривая ухмылка, когда Дазай вцепился в его руки. Куникида втянул воздух сквозь зубы от мороза его кожи, иглами вонзившегося в вены. Осаму не ждал ничего, щекой прижимаясь к его плечу, но он коснулся его спины по-странному ласково, будто утешая ребёнка. От этого действительно можно было разрыдаться, если бы остались силы. — Я уйду, Куникида, — слишком уверенно заявил Дазай, упёршись ладонями в его грудь, чтобы посмотреть в глаза. Спокойные и уставшие. Доппо хотел их закатить, но только привлёк ближе мокрое тело. Капли воды впитывались в рубашку, ткань неприятно липла к коже. Он смолчал, аккуратно похлопал по лопаткам и подтолкнул к ванной. — Буду тебя подстраховывать. Свалишься ещё, — он утомлённо проводил его, как если бы в этой ситуации не было ничего удивительного. С таким, как Дазай, можно привыкнуть ко многому, и Куникида не знал, хорошо ли это. Он раздевался перед ним, стягивал мокрые тряпки дрожащими пальцами и трясся от холода. Осаму расстегнул первые пуговицы рубашки, расслабил ворот, и Куникида притронулся к его шее тёплым полотенцем с батареи, стёр мутную влагу сквозь разболтавшиеся бинты. Кисть Дазая замерла на ткани, мурашки разбежались по телу и сжали органы внизу. Он попытался улыбнуться, но Доппо строго заявил: — Не отвлекайся, — и задрал его голову, чтобы вытереть под челюстью. Осаму не знал, как сосредоточиться, спутанными действиями попытался избавиться от рубашки, пока Куникида вёл полотенце ниже, на грудь, обводил мягкими движениями ореолы сосков. У Дазая подгибались колени, и нерв между бёдрами дёргался каждый раз, когда ткань задевала кончики чувствительной плоти. Стало по-настоящему тепло. Осаму был таким уставшим и размякшим, что чуть не застонал, когда Доппо надавил на мышцы живота, усаживая его на бортик ванны, и подчинился, раздвинул ноги, когда тот дёрнул за пояс, чтобы снять с него штаны. — Помогай, — вернул его на землю Куникида, и Дазай неохотно протянул руки к ширинке брюк. Доппо пытался отводить взгляд от его тела, от белой кожи, обтягивающей торчащие рёбра, мышц и напряжённого пресса. Он испытывал неумолимое желание проявить больше грубости, надавить, стиснуть его пресс, промять резиновую плоть. И, поддерживая его под поясницей, Куникида, чувствуя, как пылает от своей же порочности, вжал полотенце в низ его живота, почти в лобок. Ниспадающий край пощекотал внутреннюю сторону бедра. Чего Доппо не ожидал, так это стона. Негромкого, томного звука от Осаму, смотревшего на него пустыми, как бездна, глазами. Его стон пробрался в мозг, обнял мысли и ублажил пористое сознание. Линии фигуру ожесточились под твёрдой хваткой. Дазай вздохнул рвано, громко, и стыд Куникиды куда-то делся. — Тепло? — поинтересовался он обыденным тоном и очертил позвонки пальцами. Осаму кивнул, и в его взгляде промелькнула жёсткая осознанность. Он старался приникнуть к нему, пригреться, потереться. Доппо сжал его между рёбрами, попав в проёмы, ожидая слов, которые грызли чужой разум. — Я за всё тебе отплачу, Куникида, — произнёс Дазай совсем не то, что можно было от него ждать, — обещаю. Доппо не успел удивиться, как он притянул его за плечи и коснулся губ, тут же проникнув внутрь, пронзив тёплый рот холодным языком, в котором не было вкуса. Только вода и холод. Замогильная мерзлота поползла по нему от ласки Дазая, от его острого поцелуя. От него занемели дёсна, и сознание покрылось корочкой льда, которая треснула и разошлась сеточкой паутины. Куникида едва не поперхнулся, но и не подумал отстраниться. Холод обжёг его хлеще огня. Осаму сжал его щёки ладонями, едва отодвинул голову, наклонил и ужалил в губы снова, так, что те укололо, как от укуса. Он дёргал его за длинные волосы, спадающие по спине, пронзал бездонно-чёрными глазами, а у Куникида набатом стучала одна мысль: «Что. Я. Делаю?», пока он двигал губами в такт и сталкивался с языком Дазая. Он не понимал, где начинается притворство и заканчивается настоящая личность Осаму, но в этот момент ему показалось, что он видит истинное его лицо. Пустое и бессмысленное, лезущее к нему просто от того, что кто-то ему сказал: «так надо». С чего он решил, что отплачивать нужно так? С чего он вообще решил, что он должен чем-то отплачивать ему?.. Неужели он всё время считал, что Куникида помогает ему из-за… желания? Эта мысль хлестнула его, как розга по спине. Вспорола до крови, до мяса его самолюбие, что стало физически больно. Доппо замер и чуть было не задохнулся от чужого напора, попытался отвадить, а он принялся гладить его руками, с каким-то едва уловимым отчаянием, с нуждой на подсознательном уровне. Этот убийца, мафиозный исполнитель… Что с ним делали, что у него роились такие мысли? Нет, Куникида не искал преступнику оправданий, но от представлений такого рода отваливался последний рассудок. Считать Дазая пределом человеческой алчности всё-таки было легче, но иногда казалось, что его вовсе не существовало. Детектив Доппо самолично видел людей, надевающих на детей бомбы и отправляющих их на тот свет вместе с тысячами других, так что представления у него были, отнюдь, самые разнообразные. Он не хотел быть ещё одним плодом чужого воображения, таким же образом из прошлого. Куникида подвёл затянувшуюся прелюдию к завершению, вышел изо рта и слился с холодными устами. Он гладил его по спине к лопаткам, от них — к горлу и забившейся жилке. Дазай едва дёрнулся, чуть не сполз с бортика. Доппо придержал его, отвлёк языком на губах и нащупал конец мокрого бинта на шее, старого и пожелтевшего, что марля разошлась на нити, стоило продеть пальцы. Осаму задрожал от его прикосновения, любезно позволил снять бинты и промокнуть кожу. Куникида отодвинулся от него, прижал полотенце под линией подбородка. Как плеть, шею обвивала иссиня-чёрная полоса вдавленной в горло плоти. Можно было провести кончиками пальцев и ощутить выступ, где бледное полотно обрывалось рубцом. Повинуясь мимолётному наваждению, он протянул руку, и Дазай приподнял подбородок, взглянул вызывающе, будто приглашал на бой. Куникида отказался и повёл полотенце ниже, по спине, где кожа была воспалена, и виднелись следы от бинтов, бледные полосы, словно ставшие шрамом. Насколько сильно нужно было затягивать их?.. — Куникида… — его имя, сказанное таким сладким тоном, одурманило. Дазай хотел от него реакции, внимания, но стоило ему стянуть брюки, спуститься с поясницы к кромке белья, как он напружинился и сжал руками его одежду на теле. Рубашка заломилась под цепкими пальцами. Это не было предвкушением, приятным волнением. Страх — это всё, что ощутил от него Куникида, когда посмотрел в улыбающееся лицо. — Скажи же что-нибудь… — протянул Дазай нарочито капризно, прикрыл веки и облизнул губы. Зазывал, манил всем своим видом. Куникида шумно втянул воздух, чувствуя, как трескается по швам всё его восприятие, и пылает кожа на щеках. — Расскажешь мне позже, что это было. Тебе нужно отмыться и спать, — Доппо держал руку на плече и чувствовал, как колотится его сердце. От лихорадки и мандража, от липкого чувства, склеивающего органы между собой. — Можно, Куникида? — Дазай его будто не слышал, игриво тёрся щекой о рубашку, бодал копной пушистых волос и дрожащими пальцами залезал под резинку домашних штанов. Доппо застыл, обмер под щекотными касаниями его трясущихся костей, обтянутых кожей. Его худые, острые фаланги вонзились в тазовые выступы, прижгли холодом и отвели бёдра, раскрыли. Он поцеловал его сквозь рубашку, и Куникида едва не вскрикнул: в нём будто лопнули сосуды, но вместо крови истома хлынула горячим ручьём, согрела и сжала органы в объятиях. Осаму оттянул резинку штанов, вжался губами над лобком. Ткань рубашки накрыла его, когда он повёл головой вниз и снова вверх, размазывая воду по жаркой плоти, обжигая льдом своих пальцев на бёдрах. Куникида застонал, низко, сладостно и распахнул глаза, с ужасом осознавая происходящее, схватил Дазая за волосы, но рука ослабла от того, как сжалось нутро. В нём грелся тяжёлый сгусток, будто вся жизнь организма ушла вниз, и Осаму толкнул его языком, сдвинул и выдавил постыдный всхлип. От кипящей крови, ударившей в сердце, подкосились колени. Куникида едва не зарычал и с силой отодрал от себя Дазая. Тот запрокинул голову, посмотрел взглядом осознанным, издевательски приподняв бровь. На миг Осаму изобразил упрекающее, обиженное выражение, но тут же складки на лбу заломились, и оно сменилось страдающей гримасой — Дазай… — Доппо не мог отдышаться и он тоже: грудная клетка нервно вздымалась, Осаму приоткрыл рот, но из него вырвался лишь хрип. Куникида намотал на кулак волнистые пряди, запрокинул его голову, чтобы тусклый свет упал на бледное, чуть ли не прозрачное лицо с таким приятным синим оттенком… Дазай скривился, его шершавые губы, казалось, треснули от резкого движения. Куникида отцепил руки от своих бёдер, взглянул оскорблённо, одёргивая рубашку. — Что ты себе позволяешь, проститут бинтованный?! В рот залез, теперь… — он запнулся: домогатель вдруг издал нечленораздельный скрежет и впился ногтями в своё горло, царапая шрам на шее. Доппо забыл про возмущение, ринулся к нему, схватил кисть и вздёрнул подбородок. В мелких зрачках у Дазая страх, липкий как грязь, и ничего больше. Он трясся в сухом, нервическом кашле, пока Куникида, бормоча что-то невнятное, грел его напряжённые пясти и сосредоточенно изучал лицо. С челюсти его пальцы сошли на шею, задели борозды от ногтей. С неизвестной тревогой Дазай вкогтился в его запястье, пока Доппо щупал судорожно бьющуюся вену, прицокнув языком. Глаза напротив него были столь туманны, что сомнений не осталось. Не раздумывая, он кинул сложенное полотенце на дно ванны и толкнул колени Осаму к бортику, так, что тот развернулся и сорвался, окарябав руку ногтями. В мгновение Куникида поймал его под поясницей, уложил на ткань и спустил ноги. Дазай выглядел так, словно задыхался, лихорадочно шаря глазами. Доппо открыл верхнюю полку настенного шкафчика, зашуршал картонными упаковками, скрипя зубами. Нужная попалась под пальцы и едва не выскользнула обратно. Куникида выдавил из блистера жёлтую таблетку и склонился над Дазаем, схватил его за подбородок и вжал внутрь щёки. Тот задёргался, вынужденно раскрывая челюсти. Доппо больно вцепился в его лицо и процедил: — У меня нет на это времени… — и всучил ему успокоительное между зубами, рукой зажав рот, — глотай. Дазай вперился в его глаза, как показалось, вполне осознанным взглядом и тут же воспротивился, стёр остатки здравомыслия из себя. Он замычал, скручиваясь под ним, как скорпион. Куникиду накрыло дежавю, когда колено прилетело ему в бок. Цыкнув, он надавил на кадык, и Дазай сдался, расслабился. Под пальцами дёрнулись мышцы шеи, и Доппо наконец выдохнул, сместил руки на вздымающуюся грудь. Подушечки пальцев очертили грубую кожу шрама. — Дыши. Скоро подействует, — Осаму едва кивнул, вновь нервно закашлялся, будто специально. Его выдох был не то скрипом, не то стоном. Куникида удручённо покачал головой, вжимая его тело в дно ванны. Дазай взамен обвил ледяными пальцами предплечья, словно хотел забрать чужое тепло. От попытки улыбнуться кожа взбугрилась складками вокруг красной каймы, и его лицо с этой гримасой стало для Куникиды таким жалким и обессиленным, что он не мог и дальше оставаться хладнокровным: приблизился к нему, согнулся и коснулся губами лба, невесомо, будто ему можно было этим навредить. …Что и случилось. Он не увидел, какой страждущей стала физиономия от его искренности. Дазай удивлённо раскрыл глаза, а затем скривился, как если бы его наотмашь ударили по щеке. Пальцы же на теле обмякли, и Куникида заключил, что он успокаивается, отодвинулся с намерением включить воду, но отвлёкся на забинтованные ноги. Дазай тут же накинулся на него, обхватил торс, прилипнув хладной кожей к телу, и чуть не свалил его. Куникида чудом не убился лбом о ванну и обсыпал словами не ругательными, но такими, что лучше бы всё-таки выругался. После того, как его обозвали голым дуэлянтом Хамфри и приложили затылком о дно в профилактических целях, Дазай улыбнулся более правдоподобно. Куникида посмотрел на него озадаченно и утомлённо: — Успокоительное действует на тебя странным образом… Отцепись от меня, а то я тебя тресну, — он предупреждающе встряхнул его, придерживая одной рукой, другой хватаясь за бортик. — Мне холодно, — заявил Осаму, прячась в изгибе шеи. — Никто не заставлял тебя пускать пузыри в речке, — Куникида гладил его по спине и боролся с желанием отшатнуться. Как он будет объяснять себе эту ночь? Как будет общаться с Дазаем, когда тот немного образумится? Будто услышав его мысли, тот посмотрел ему в глаза, немного отстранившись. Согнутыми ногами зажал его бёдра, и Доппо охнул от неожиданности, ощутив озноб всего его организма. — Дазай… — Успокой меня, Куникида-кун, — просипел он, до разрывающего чувства оттянув мышцы на его спине, — поцелуй меня. Коллега едва не подавился и отрезал: — Тебе одного мало? Это глупо, Дазай. Мы не должны… — Но тебе ведь понравилось, — это был даже не вопрос. Отрицание не имело смысл, он это знал, потому попробовал объяснить по-другому: — Ты сейчас невменяем, сам не знаешь, что творишь. Я не виню тебя в том, что ты не контролируешь свои действия, но, поверь, это сейчас будет лишним… Осаму недовольно возразил: — Я вполне контролирую себя, Куникида. Хочешь проверить? — тот сморщился: — Нет. Нечего проверять. Если так посудить, ты всегда ведёшь себя невменяемо, — он вздохнул, а Дазай улыбнулся, в ожидании взглянув на него. Доппо принял поражение, чувствуя себя как никогда отвратно, — хорошо… Я сделаю это, но с одним условием… — …Я напишу отчёт. — …С двумя условиями, — Куникида строго вперил взор и собрал его загривок между пальцами, ущипнул израненную плоть. Дазай от резкой боли почти взбесился, засучил ногами, пока между ними теплело и пульсировало, выливалось потоком в желудке, а Доппо продолжал, проглатывая некое садистское удовольствие от того, как нервно дёргался его уголок губ, — Ты не будешь отвечать мне, касаться и дрыгаться. Потом я сдеру с тебя бинты, обмою и уложу спать. Понял? — Любишь послушание? — Дазай хитро прищурился и скорчился от стреляющей вибрации в шее. Куникида ткнул ногтем в его рубец, — Хорошо-хорошо!… Будь по-твоему. И он положил голову на полотенце, ослабил хват, а после и вовсе вытянул руки вдоль тела. Склоняясь над ним, Доппо вбивал себе в мозг мысль, что лишь выполняет прихоти сумасшедшего. Но всё равно желудок перевернуло и сжало, когда Осаму покорно приоткрыл уста, впуская его, и расслабленно взглянул из-под полуопущенных ресниц, совсем немного лукаво. Он не шелохнулся, лишь зажмурился от того, как горячо чужой язык надавил на его, как настойчиво огладил нёбо. Дазай отпустил тихое, приятно вибрирующее мычание в его рот, и Куникида ощутил, как нагрелась кровь в венах, разбежалась по органам и прильнула к одному единственному месту. Отринув свои падшие мысли, он послушал биение в его груди и убедился, что оно медленно выравнивается. Доппо списал эффект на успокоительное, но, подсчитав ушедшее время, понял, что оно не могло подействовать так скоро. У него же сердце, напротив, всполошилось. Пробуя вкус своего положения, он приласкал щёку изнутри мягким, лижущии касанием, что Дазай напрягся, хотел поднять руки к его телу, но вспомнил об условии и вновь обмяк. Воля, чтобы остановиться, медленно утекала сквозь пальцы вместе с тягучим стоном из горла Осаму. Его язык дёрнулся на новом мазке, но Куникида ущипнул за бок, и тот снова приник к нёбу. Дазай приоткрыл веки и метнул хитрый взгляд, вновь погружаясь в транс. Его тело размягчилось, расползлось по тёплой ткани полотенца. Целовать его так означало целовать куклу, но было в этом нечто невообразимо сладкое. Не в самой неподвижности, но в осознании, что Дазай ему подчиняется. Кости в его теле то и дело двигались, давили в плоть Куникиде и рёбра. Он положил ладонь на плечо, неспешно отстранился. Осаму довольно улыбнулся, облизнулся, сжав в пальцах полотенце. Доппо чувствовал, как жгло сосуды под кожей. — Я надеюсь, ты ни о чём больше не попросишь, — он глубоко вдохнул и в последний раз накрыл его кайму, хладную кожу. Дазай замычал, обхватил шею, вцепившись ногтями. Куникида с нажимом провёл языком и резко отодвинулся, скинув руки с себя. Осаму упал обратно на полотенце, пальцами коснулся своих пылающих губ и странно покосился на него. Доппо выпрямился, не говоря ни слова, вытащил ящик с лекарствами и поставил в раковину. Щёлкнула крышка флакона со спиртом, зашуршала марля. Он готовился сдирать с Дазая бинты, но и подумать не мог, что под ними не окажется крови, а только давно зажившие раны. Куникида с недоумением разматывал полосы ткани на его ноге. Длинный разрез шёл вдоль кости от колена и почти до щиколотки, но он был таким светлым и незаметным, что только кончики пальцев прощупали мягкую, слегка вздувшуюся кожу. Дазай дёрнулся, будто от боли. Доппо приподнял бровь, надавил сильнее, но он больше не пошевелился и вовсе распластался на дне ванны, не высказывая интереса к ситуации. На другой ноге, на икре, ближе к лодыжке, отсутствовал кусок плоти. Подушечки фаланг провалились в небольшую выемку, но тоже зажившую. Нежная, словно мятая дерма легла в пальцы, чуть шероховатая по краям. Куникида не выдержал абсурда увиденного: — Зачем ты носишь бинты? — он собрал в охапку мокрые, грязные от речной воды ленты и демонстративно потряс перед ним, — Мумию из себя изображаешь? Дазай лениво перевёл взгляд с потолка на него, потеребил кромку полотенца: думал, отвечать ли. Мысли смешивались в клейкой массе, глаза слипались под влиянием успокоительного. Куникида впихнул ему сильнодействующее, прописанное врачом, но говорить об этом не спешил… Откровения со стороны Дазая он не ждал, но то ли из-за позднего времени, то ли из-за таблетки или неожиданного сближения, тот заговорил. Его голос был отрешённым и немного сонным: — Мне… неприятно, когда одежда касается их… Шрамов, — он поднял руку, будто собирался что-то показать, и молча уронил обратно. Вздохнул и отвернулся к стенке. Его губы растянула неприятная усмешка, а чёрный, пустой взор впился в лицо, — Усыпить меня решил, Куникида-кун? Доппо на мгновение замер, положил ладонь на его колено. Взгляд пал на разорванную плоть. — Не усыпить. Это поможет тебе успокоиться и заснуть, — Осаму возражать не стал, лишь хмыкнул. Кашлять и задыхаться он и правда прекратил. Куникида собирался включить воду, когда заметил на нём бельё. Помялся, а заодно и спросил: — Они болят? — его палец слегка прочертил у разреза. Дазай скукожился от прикосновения, подтянул руки к груди и сложил, будто защищаясь. — Нет, — уголок его губ съехал вниз, а брови свелись к переносице. Он прошипел: — мне просто не нравится. — Понятно, — незаметно для него Куникида закатил глаза и вновь посмотрел на низ его тела. Потянулся нервнозно поправить очки, но вспомнил, что их не было, и вместо этого прокашлялся, — Я могу снять это? Тебя нужно отодрать от грязи, — он с неудовольствием указал на мутные потёки, огибающие тазовые кости. Капли с примесью песка стекали по ногам и с глухим стуком били по ванне. Дазай кивнул, казалось, машинально, не потрудившись осознать прозвучавшие слова. Он почти засыпал, когда горячие руки коснулись его бедёр, свели ноги вместе и подползли под копчик. Успокоительное притупило возбуждение, которое могло бы захватить его голову. Вместо этого Осаму почувствовал несвойственное умиротворение с примесью лёгкого, покалывающего ощущения где-то в желудке. Куникида приподнял его под спиной, пальцами пощекотал живот, коснувшись резинки. Дазай припал лбом к стене ванны, выдохнул, плавящийся под жаркими касаниями. Доппо коснулся внутренней стороны бедра, едва погладил отзывчивую кожу. Осаму зажал его руку между ногами на миг и расслабился, прикрыл веки. Вода огнём ошпарила ступни, ударила по сузившимся сосудам. Дазай пискнул и отдёрнулся назад, отбив себе последние мозги. Куникида взглянул вопросительно, надавив на его грудь ладонью. — Горячо! — Осаму поморщился, потирая ушиб. Доппо подставил руку под струю, как ему показалось, едва тёплую. — Ладно… — пробубнив себе под нос, он повернул кран и взял с полки мягкую мочалку, потёр её о кусок мыла. Дазай смотрел, чуть прищурившись, с интересом, или, правильнее, подозрением. Доппо сжал кулак, и волокна выпучились сквозь пальцы, пена потекла по ним. Осаму в этот момент ощутил, как продрог, как мурашки разбежались по рукам. Он съёжился. Куникида заметил это, но списал на температуру воды, — привыкай. Ты уже обледенел весь, — он коснулся его голени мочалкой и кинул взгляд исподлобья, — ты помогать собираешься? Дазай разочарованно простонал, притворяясь. Он поднялся со дна, сел в ванне, и голова закружилась. Едва не завалился назад: Куникида придержал, повёл мыльной рукой по шероховатым царапинам на спине. Мягкая ткань проскользила по животу. Осаму инстинктивно развёл ноги, когда его пальцы надавили ниже. Доппо резко прекратил, воспылав от осознания, что сделал только что. В его графике такого не было… — Ладно, я сам… — выдохнул он, прокашлявшись. Дазай посмотрел ничего не выражающим взглядом и просто отдался в его руки, следуя за лаской, которая дарила призрачный покой. Таблетка усыпляла его, но Осаму не мог провалиться в сон, зная, что склизкий страх захватит его в любом состоянии. Под коркой дермы мозг пульсировал и раздувался, давил на череп изнутри, будто ему было тесно. Дазай предвкушал, как он прорвёт кости и кровью зальёт его лицо. Эта боль была невыносимой, длинной и томящей. Хотелось закончить всё. Он льнул к Доппо, пока тот обмывал его, лил из душа, а в один момент брызнул водой в лицо и размазал по скулам и щекам. Дазай запротестовал, забавно скрутившись. — Куникида!.. — он сплюнул пену изо рта, возмущённо стерев мыло с уголков губ, — очень мило с твоей стороны, что ты хочешь помочь мне утопиться… — Это тебе, чтобы взбодриться, — Доппо бесстрастно вернулся к его ногам, поднял за голень и вытер рукой потеплевшее бедро. Электрический разряд, отдалённо похожий на вожделение, пронзил разваренное сознание. Оглушённый приятным ощущением, Дазай обмяк, запрокинув голову, опёрся на руки позади себя. Они были в сухих бинтах, и он старался их не намочить: свежие раны вдоль вен напоминающе зудели. Куникида положил ладонь под ключицами, слегка толкнул костяшками. Осаму раскрыл глаза. — Ляг, — Доппо погладил рядом с шеей, сказал почти нетребовательно. Его взгляд, сглаженный, непривычно спокойный забрался Дазаю в душу. Обращение к нему стало теплее, будто вместе с воздухом нагрелись мысли. И тут же всё разошлось на части, растрескалось, а разум сковало холодом. Температура воды перестала иметь для него значение. — Я бы не хотел, Дазай, чтобы произошедшее здесь вышло за эти стены. Понимаешь? — Куникида нагнулся, чтобы увидеть его глаза, и на миг обомлел, услышав сдавленный горлом звук. Дазай прерывисто вздохнул и резко вскинул подбородок. От жуткой, широкой ухмылки, перечеркнувшей лицо, стало не по себе. Карий цвет радужки в приглушённом свете отлил багровым, будто искусственно созданным. Мёртвым пигментом, которого не могло быть. — Конечно, Куникида, — медленно, почти нежно прошелестел он. Совершенно издевательски, совершенно ничтожно. Доппо вдруг стало так неприятно находиться с ним. Неприятнее, чем обычно. Неприятнее, чем когда-либо. От его злого, словно приклеенного выражения отпали последние остатки человечности, растаяли у него на глазах. В пустых зрачках не за что было ухватиться, нечего было искать во въедливом, ехидном оскале гиены перед ним. Он зацепился только за звук. Распластанный по голосовым связкам, задушенный трахеей, тот дрожал под кадыком. Куникида без сомнений сомкнул пальцы на изранённой шее, притянул к себе. Несильно, не так, чтобы грубая кожа скомкалась под ладонью. Дазай задержал дыхание, а его плоть обнажила зубы в искривлённом выражении. Куникида ощутил, как врезался в челюсть кадык, и губы приоткрылись, выпуская хриплый, бессильный вдох, на грани, едва не срывающийся. — Тише, — шикнул он и положил ладонь на голову, зачесал волосы со лба. Под его рукой, поглаживающей спину, Осаму подался к нему, ткнулся в шею и замер, не дыша, — Это… я не это имел в виду, — неуверенно заговорил Куникида и прочистил горло. Его светлые длинные пряди пощекотали чужие плечи, коснулись щеки. — Неважно, — буркнул Дазай обиженно. Доппо не понимал, был ли он честен или притворялся. Он не понимал, что сам чувствует по поводу этой странной ситуации, кроме смятения. Дазай слепо возил носом по его груди, будто зверёныш, только что вылезший из утробы. Тот звук не исходил из него больше. Никакой не исходил. Его тело было слегка нагревшимся от тёплой воды, журчащей по ногам из душа. Здравым смыслом Куникида осознавал, что разговор стоило бы отложить до лучших времён, когда Дазай будет рассудителен и не подвержен успокоительному, но падшим чувством хотел продолжения, хотел завладеть его хрупким сознанием прямо здесь и сейчас. — Это не значит, что я… Кхм, не хотел бы повторить, — Доппо сам не верил в то, что говорил, и Дазай тоже. Он оторвался от него и взглянул снизу вверх, подозрительно прищурившись. Роговица, казалось, блестела от влаги. И вздохнул. Не нахмурился, не скривился, но лицо стало жёстче. Тёмный взгляд пробуравил его. — Мне не нужны от тебя подачки, Куникида, — Осаму так же пусто улыбнулся, выскребая зеньками мозги, — мне не нужна твоя жалость. Особенно твоя. Доппо от такой наглости аж растерялся, а потом ощерился, стиснув пряди у корня. Дазай прошипел болезненно, но смотреть не перестал. Взирал гордо, непреклонно, будто был уверен в своей правоте. — Что бы ты делал без моей жалости, паршивец? Хоть раз включил бы свою совесть и поблагодарил, а ты даже это сделать не в состоянии. Только огрызаться. Только яд и безделье я получаю от тебя, — Куникида не мог совладать с презрением, которое недавно улеглось в нём. Воспоминание о соприкосновении с Дазаем отравили язык горечью. Захотелось срезать себе кожу, чтобы не чувствовать давления чужого рта на ней, сжечь свой желудок кипятком, чтобы не проживать озноб вместе с ним. Нижняя губа Осаму дрогнула. Он порывался ответить, жаждал, на дне его омута металось гневное, язвительное естество, но он не стал. Промолчал. Куникида ощутил, каких усилий ему это далось, и не мог не смягчиться. Дазай выглядел так разбито и при этом злобно, что своим видом пробуждал смех. Он готов был разрыдаться у Доппо на груди, но ещё тысячи оттенков эмоций и влияние таблетки притупляли его душевное расположение. Куникида искал в закромах своей философии нужные слова, пока Дазай утыкался в него, сидя на мокром полотенце, засыпал, предаваясь тёплому потоку воды, который Доппо иногда смещал с ног на живот, с него — на косой рельеф мышц. Подсчитав затраты на коммунальные услуги, он закрыл кран, и Осаму съёжился, поджав сильнее колени, прильнул ближе к горячему телу. Куникида нарушил безмятежие простыми, несвойственными себе словами, которых Дазай никак не мог от него ждать. — Ты молодец, что пришёл, — и фраза его врезалась в череп, как остриё топора, разломив пополам. Доппо сказал это таким лёгким, чуть шершавым голосом. Сам уже засыпал. А Дазай содрогнулся, вибрацией плоти проникая в чужое тело. Куникида мягко похлопал его по голове, ловя исходящее волнение, — …А не остался гнить в какой-то канаве. Всё-таки соображение ты ещё не пропил. Есть там что-то, — он в шутку постучал костяшкой по лбу, но остановился, увидев, какими рыбьими глазами Дазай на него смотрел, — Кхм… Ладно, время четвёртый час, а мне ещё на работу с утра. Ты нарушаешь мой график, — Куникида неловко отпустил его, отведя взгляд, быстро замотал в сухое полотенце и без лишних метаний поднял на руки. Осаму заторможенно обнял его за шею, как под гипнозом. Положив его на футон, Куникида обтёр мокрую кожу, завернул в простынь, найденную в шкафу, не в силах копаться в поисках подходящей одежды. Дазай не противился, даже из вредности не мешал ему. Одной фразы и таблетки оказалось достаточно, чтобы утихомирить взбалмошенное сознание. Куникида запеленал его в одеяло, как младенца. Потом всё же ослабил узел, когда Осаму попробовала пошевелиться и взглянул на него с лёгким испугом. Его улыбка, пустая и раздражающая, на этот раз успокоила, стала к месту. В ней появилось некое подобие осмысленности. Доппо принёс ему грелку с горячей водой, замотал в край одеяла и прижал к солнечному сплетению. Дазай с хрипом выдохнул от неожиданности и сжался вокруг неё, как таракан вокруг крохи хлеба. Просипел: — Спасибо, — от смущения он избегал зрительного контакта, устраиваясь щекой на подушке. Доппо, утомлённо зевавшему, не было дела до его эмоций. — Грейся. Завтра тут будешь, — поставив в известность, он лёг рядом и отвернулся. Закончил разговор. Сквозь дрёму Куникида услышал шорох и распахнул глаза, почувствовав толчок в спину. Дазай боднул его между лопатками и застыл, щекоча дыханием сквозь рубашку. Горячий моток с грелкой ткнулся в поясницу. Доппо с натяжкой выдохнул, зажевал щёку, смешавшись. Осаму вёл себя чересчур скромно для себя, для своих недавних действий. Было ли дело в успокоительном, или он просто так вымотался, Куникида не знал. Дыша ему в позвонки, Дазай смиренно ждал, как прокажённый свою казнь, и он, как бы ни старался, не смог долго игнорировать его: развернулся к нему, столкнувшись с чёрными, сверкающими глазами, и подтянул к себе рукой. Нагретое одеяло скомкалось между ними. Осаму накинул на него край, и стало теплее, настолько, что сморило в одно мгновение. Куникида только пихнул к нему грелку, борясь с излишним отоплением вокруг себя, и опустил веки. Касание забинтованной руки на плече было будто частью сна, как и мягкое давление губ на шее.

***

В семь часов утра Куникида чуть ли не дрался с Дазаем, уснувшим на нём и обвившим всеми конечностями, потом принялся готовить завтрак, позже этот завтрак пытался впихнуть в него же, упорно сопротивляющегося. После череды неудачных попыток палочки едва не попали тому в горло. В конце концов Осаму решил поесть. Вернее, за него решил Куникида. Строить вид, будто ничего не произошло, оказалось удивительно просто. Достаточно было сосредоточиться на работе, и Доппо уже забыл про коллегу, почившего у него дома. Всё изменилось, когда он вернулся. Дазай в его штанах, закрывающих стопы, по пояс обнажённый, зажимая в зубах конец бинта, усердствовал над перевязкой руки. Куникида усомнился в эффективности этой затеи и предложил помощь. А дальше… …Он не помнил, как оказался между раздвинутыми ногами, ладонями не давая свести бёдра, как разомкнул податливые губы и толкнулся в плен горячего рта. Из-под полуприкрытых век Дазай смотрел точно так же, как и ночью: мрачно, лукаво и немного нервозно. Он не проявлял сильного вожделения, позволял властвовать над собой, сдвигая язык к щекам, пока Куникида поглаживал его. Осаму лишь простонал и согнул ноги, обнимая тело с двух сторон. Его забинтованные руки упёрлись позади, а спина плавно выгнулась навстречу движению руки. Куникида погладил его вдоль позвоночника и отклонился назад, распалённый, смущённый. Он прокашлялся, а Дазай коварно улыбнулся и подался вперёд, желая прильнуть вновь. Его кожа натянулась на рёбрах, оголённая, шероховатая грудь прижалась к рубашке. Куникида видел то, на что ему в три часа ночи не хватило внимания: шрамы, тонкие полосы, едва заметные рубцы и глубокие порезы. Под пальцами они скатывались и царапали, или гладили нежной, вздувшейся плотью. Они испещряли его под ключицами, разрезали тонкую талию и напряжённые мышцы живота, вздымающиеся от сбитого дыхания. Куникида хотел прикоснуться, но Дазай, скинув вес на одну руку, перехватил его кисть и облизнулся как ни в чём не бывало, тягуче поцеловал в челюсть, вбирая тонкую кожицу. Он извивался, манил, искушал, но Доппо ощутил, будто ледяной куб опустился на дно желудка, и пылкое настроение отступило. — Дазай… — он мягко отодвинул его, держа за твёрдое, поднявшееся плечо. Прохрипел, скривившись от злости на самого себя, — …Мы занимаемся клоунизмом. С пошлым чмоканьем отстранившись, Осаму забавно зажмурился и натянул губы в улыбке. — И тебе нравится заниматься им со мной, Куникида-кун. Ну же, позволь мне… — он отпустил руку и погладил по линиям мышц вниз, но теперь Доппо остановил его, осторожно сомкнув пальцы на раненом запястье. Дазай устремил ожидающий, пронзающий взгляд, от которого пробрало до нутра. Он не выражал возбуждения, ни капли из того, что подходило под ситуацию. Куникида чувствовал, как его тело плавилось и в то же время дрожало под ним, как сотрясались кости, и согревалась холодная плоть. Он прожил его страх вместе с ним, впустил в свои вены, когда надавил рукой на сустав, вынуждая Дазая лечь на спину, и тот воспротивился, напряг живот и поясницу. Осознанно или нет. Вибрация растянутого, как резина, тела прошла сквозь него. Куникида разжал пальцы на руке, положил ладонь на постель, рядом с его бедром, и сдвинулся ближе, напоровшись на ожесточённый взгляд. Он прищурил серые глаза, изучая приклеенную полуулыбку Осаму, и заглотил появившуюся жалость, ощутив, как тот съёжился из-за его пристальности. — Я не буду ничего с тобой делать, Дазай. Просто ложись. После его слов Осаму будто переклинило. Он сидел с пустым выражением несколько мгновений, в смятении, ведь не знал, что изобразить в ответ, и в конце лишь нацепил свою бессмысленную ухмылку. Ему словно не хватало части нервных импульсов в мозге, чтобы полноценно взаимодействовать. На самом деле, это было очень странным чувством для Куникиды: осознание, что он целовался с убийцей, безумным человеком, опасным преступником. Странным потому, что Дазай, невзирая ни на что, был таким хрупким на ощупь, словно мог рассыпаться в руках, если посильнее вдавить пальцы. Словно, если Куникида захочет, он сможет размазать его одним метким словом. Его гниющая, пожираемая трупными червями душа была такой мягкой, податливой, что становилось жутко от мысли об этом. Она только казалась чёрствой, на самом деле была склизкой и бесформенной, и Куникида мог вылепить из неё всё, что пожелает, ведь добился его доверия, его больной привязанности. Добился того, что Дазай не причинит ему вреда. А в отношении таких людей, как он, это значило, что вред теперь причинять может только один. И это, пожалуй, самое отвратительное, что только приходилось ему осмыслять. Дазай его боялся до морозного ужаса из-за своей слабости, и Куникида понятия не имел, как погрузить разрушенный ум в это эфемерное чувство безопасности. Осаму был в его руках, и Доппо имел власть крутить поломанным сознанием, как кубиком Рубика, вот только никто не говорил, что все части должны быть собраны. Дазай сам не знал, как должно быть, но отдаваться ему совершенно точно не был готов, однако сделать с собой ничего не мог, ведь уже лежал под ним. Он положил руки, согнув в локтях, по бокам от головы, ногами запер в своей символической клетке. Его худые голени, закутанные в мягкие коричневые штаны, приятно жались к телу, тёрлись о талию. Дазай не улыбался, смотрел прямо и непривычно серьёзно. — Что ты будешь делать, Куникида? Тот едва поморщился от формулировки вопроса. Что он будет делать? Доппо взял его за щиколотки, ощутив, как возросло напряжение в мышцах. Преодолевая свою нервность, Осаму позволил раскрыть себя чуть шире. Его ноги замерли на весу в чужих пальцах. Куникида склонился к его чёрным, недоверчивым глазам, обдав дыханием нос. — А что ты хотел сделать этой ночью, когда вылизывал меня? — в его словах звучала холодная насмешка. У Дазая на лице нарисовалось одновременно и недовольство, и смятение. Его зрачки дрогнули и странно блеснули, а ноги дёрнулись. Куникида не отпустил, но и не усилил хват, создавая иллюзию выбора. — Хочешь, чтобы я продолжил? — Осаму наконец лукаво улыбнулся, но Доппо не оправдал ожиданий. — Хочу, чтобы ты лежал и не дрыгался, — с этим заключением он резко дал назад. Его горячие руки проехались по бёдрам к самому паху, раздвигая их ещё шире, большие пальцы надавили между ними. Дазай втянул воздух сквозь зубы, в истоме запрокинув голову. Его взгляд замылился, а волнистые волосы проскользили по вискам вниз. Он раскрыл глаза, почувствовав ладони под резинкой, стягивающие с него штаны. Жаркая кожа накрыла оголённые ноги, погладила с внутренней стороны, и Осаму взвился лишь от этого, застонал в голос. Он почувствовал прохладу, лизнувшую ниже пояса, поперхнулся слюной от того, как собственная мягкая плоть затвердела. — Куни… кида, — он хотел приподняться, но Доппо бесцеремонно толкнул в грудь. В глаза не смотрел, а щёки его пылали, что наблюдал Дазай. Его одолевало самодовольствие и в то же время беспокойство от того, что он не мог отодвинуться, прервать или хотя бы сомкнуть колени, не выставляя себя напоказ. Он терял власть над ускользающим событием, которое разворачивалось перед его носом. Которое происходило с ним. Дазай отполз назад — Куникида притянул к себе. Он мог бы остановить его, но разбухающее вожделение было сильнее тревожности, а скоро и та слилась с дурманящей сладостью, осевшей в воздухе. — А я думал, я… ха-а… один такой извра-… кха! — Осаму захлебнулся слюной. Кашель прервали хлёсткий удар и надрывный вскрик. Доппо недовольно воззрел, сдёргивая очки с переносицы. — Молчи, Дазай, если хочешь, чтобы я продолжил, — выговорил он, смущённо отвернув голову. Горящее лицо сокрыл ладонью, а другой погладил краснеющее бедро, которое хлопнул. Извинялся словно. Куникида мягко внедрился между ногами, аккуратно сжал его худую талию, продавив живот с боков. Застывшая кровь разлилась в сосудах из-под его пальцев, когда он провёл ими выше, к солнечному сплетению. Он нажал под клеткой рёбер, и тонкое, вибрирующее чувство пронизало желудок. Осаму съёжился, узел скрутился внизу так, что из горла вырвалось хныканье. Доппо подслеповато прищурился и положил ладонь над лобком, осторожно помассировал, ощущая жжение под кожей. Дазай накрыл своей рукой, сжал пальцы возбуждённо, с азартом. Его глаза потемнели, и вспышка ударила в мозг, когда влажная слизистая вобрала упругую, надувшуюся плоть. Осаму тяжело выдохнул, стиснул чужую кисть, пытаясь не шевелиться. Он послушался Куникиду, но неудобство поселилось в нём при осознании зависимости своего положения. Горячий рот сдавил сильно, так, что зрачки закатились под веками, а от скопившейся жидкости стало тесно внутри. Она прильнула кверху, усиливая пульсацию в головке. Дазай жалобно взвыл, когда губы мягко пережали уздечку, а тёплый кончик языка пощекотал в отверстии, перекрывая выход смазке. Он шмыгнул носом, накрывая глаза перебинтованным запястьем, улыбнулся, почувствовав, как его взяли до конца, и облегчение затопило все свободные ниши рассудка. Куникида подчинял его умело, безболезненно, управлял удовольствием ласково, то нажимая, то ослабляя хват. Он проскользил по нему медленно от корня до верхушки, и Дазай, взвившись, вцепился в его волосы, за что тут же получил по руке. Он шикнул и отдёрнул, нарочито потирая ушибленное место. Куникида взмахнул ресницами, потемневшими от влаги, и пробуравил взглядом, таким же суровым, как цвет радужки. — Что, нельзя? — капризно изъявил Осаму, заиграв тонкой усмешкой, которая кренилась в плачущую гримасу от мучения, охватывающего и сжимающего его дрожащее чрево. Куникида свёл брови на переносице, сохранив строгий, нахмуренный вид, даже когда обволакивающе погладил языком зудящую плоть, двинув головой к паху. Вытянув губы двумя бледно-розовыми лентами, подавляя хрипы, Дазай неустанно наблюдал за ним, за светлыми прядями, спадающими на высокие скулы. Он напрягал мышцы, удерживаясь немного с наклоном, чтобы смотреть и нервировать своим вниманием. Не выдержав, Куникида пережал его у корня, вдавив большой палец, и Осаму со вскриком упал на футон, обессилев. Горячий поток пульсировал и приливал, пока его регулировали, а после закрыли в кулаке. Влажный рот поглотил, язык вжался так, словно хотел вплавиться в плоть. Дазай взвыл, но так и не дёрнулся, закрывая руками лицо. Ублажали его, но чувствовал себя униженным он, когда думал о Доппо, который брал его в классическом костюме, полностью одетый, изящный в своём прогибе, на коленях перед ним, и о себе обнажённом, мягком, податливом, будто растопленный воск. Дазай считал, что над ним измываются этой усладой, желают носом ткнуть в собственный разлагающийся разум. Открыть ему, насколько он порочен. Удерживая его, Доппо мягко подцепил края распалённой кожи у щели, приоткрыл, раздвигая. Слюна попала на неё, потекла вглубь, и Дазай издал такой жалобный звук, что Куникида метнул в него тревожный взгляд и остановился. Осаму вдруг сел и схватил его обеими руками за плечи. Карие глаза неестественно блестели, а губы дрожали. С уголка его рта тянулась прозрачная ниточка, и Дазай смахнул её пальцем, вернул ладонь на плечо и вновь безмолвно посмотрел. Куникида ждал от него слов, просьбы завершить. Он был растянут вокруг набухшей персти и, погладив в последний раз языком, осторожно выпустил. Горячее дыхание в щель заставило Дазая повести плечами. — Мне перестать? — хрипло спросил Доппо и откашлялся, ощущая, как горело лицо. Он промял пальцами плоть, на которую мучительно давил. Дазай промычал и закрыл глаза, помотав головой. — Дай… отдышаться, — пробормотал он, барабаня подушечками по его плечам. Куникида понимающе кивнул и отвёл глаза, чувствуя, что не в силах видеть его возбуждённую физиономию. Дазай тем временем продолжил, трезвоня усмешкой в голосе: — Той ночью, Куникида, я… Знаешь, я не смог бы… Не смог бы сделать так же, — Доппо зарделся сильнее, а следующее заявление поселило в нём чистое возмущение: — Ты действительно идеален, Куникида-кун. Осаму глумился над ним, но в то же время говорил совершенно искренне. Доппо подумал, что лучше бы он врал, как делал всегда. — Будешь смеяться, не кончишь сегодня, — угрожающе прохрипел Куникида. Он потянулся к переносице, вспомнил, что очки оставил у футона, и злостно одёрнул самого себя. Дазай расплылся в широкой ухмылке, сжав суставы цепкими фалангами. Доппо подумал, что он солгал, когда говорил, что не любит мучения, потому что его сладкий стон завибрировал в воздухе, стоило двинуть рукой. Пульсация его желания била в вены. — Уже не боишься? — будто с недоверием спросил Куникида. Дазай хмыкнул, склонив голову: — Не боюсь. Такая реакция неинтересна, правда? — он отнял руку от плеча, взял выбившуюся прядь, упавшую на кончик носа, и бережно заправил за ухо. Мурашки расползлись от прикосновения острых костяшек к щеке. Доппо этот жест показался даже слишком нежным, приторным. Возвращая ладонь, Дазай боролся с желанием расстегнуть хоть пару пуговиц на жилете, потому что контраст обнажённого и одетого тела смущал. Куникида, правда, его мнения не разделял. Он стиснул одну его руку, взамен разжав пальцы внизу. Дазай выдохнул и тут же скривился, ведь излиться не смог. Только из его глаз потекли слёзы, которые он раздражённо стёр. Живот сковало тупой болью, среди которой разрасталось вожделение. Он почти согнулся пополам, когда эти чувства ударили вглубь него, вырвав мучительный стон. Доппо встал на коленях, обвил талию, поддерживая его. Осаму развёл ноги, впуская ближе к себе, и сдавил костями рёбра. Цыкнув, Куникида ущипнул за ляжку, и он с недовольным мычанием отпустил, положив голени на футон. Дазай лёг обратно, усмехнулся, но уголки губ поползли вниз, когда он заметил тяжёлый взгляд на себе. Ощущение надвигающейся волны накрыло Осаму, возбуждение дёрнуло и без того нуждающуюся плоть. Он всхлипнул и зажал переносицу, пытаясь справиться с зудом в животе. Куникида хмыкнул, наблюдая за ним. — Не напрягайся, — его внимание замерло на вздымающейся груди. Рот скривился набок, — не верю, что говорю это тебе… Дазай прыснул, открыв зубы, и пальцем указал вниз. — Это по твоей вине, Куникида-кун. Не хочешь мне помочь? Он похлопал ресницами, но кокетливость стала настороженностью, когда Доппо, взяв кисть, вдруг подвёл её между бёдрами. Осаму вздрогнул, когда пальцы коснулись своей горячей плоти. Он обратил подозрительный взгляд, криво потянул губы. — Ты хочешь, чтобы я…? — Сожми. Забрызгаешь мне простынь, — поморщился Куникида. Дазай тяжело сглотнул, почувствовав болезненный прилив тепла в животе. — Желаешь смотреть, как я терзаю себя? Ты извращенец похуже меня, Куникида-кун, — произнёс он с упоением, прикрыв глаза. Сладкая улыбка коснулась лица. Доппо процедил: — Тебя мне не переиграть, Дазай. Сделаешь то, что я говорю? Вены ты себе режешь, а это не должно быть больнее. — Вены я себе режу в одиночестве, — разомлённое выражение исчезло с его физиономии. Осаму проговорил надменно, а взглянул остро, в душу попал. Куникида не захотел дольше смотреть на него. Дазай всё-таки сжал. Его глаза затуманились, а голос поплыл в тихом стоне. Он не мог поверить, что его порядочный коллега наказывает ему истязать себя таким способом. Тонкие пальцы обвили. Куникида смущённо отвернул голову, не в силах думать о своих действиях. Он поставил колено около бедра Осаму, ладонями упёрся по бокам от его головы, а другую ногу согнул и поднял над лобком. У Дазая округлились глаза от осознания, что он задумал. — Куникида-а… — его голос сорвался. Доппо встретился с ним взглядом, но не увидел страха, только всепоглощающее безумие. Осаму осклабился, будто одержал победу. Победу над здравым смыслом Куникиды. Своего у него уже давно не было. Доппо зажал ему рот, потому что Дазай взревел, когда колено надавило на него, плавящуюся плоть. Он задохнулся, стало больно от трения сухой ткани, мучительно от того, как истекающий кончик вжался в пресс, и сладко от мысли, на что был способен Куникида. Осаму упивался эмоциями на его возбуждённом лице, в его глазах, которые до сих пор сомневались в происходящем. Он стиснул себя сильнее, ощутив шершавую материю на пальцах, и замычал, укусив его за руку. Куникида чуть приподнял колено, с нажимом провёл снизу вверх, выдавливая смазку, пропитывающую брюки. Дазай воскричал, заглушённый ладонью, задёргался. Его грудь поднялась, отчаянно ловя воздух. Он вонзал зубы в фаланги, закрывающие рот, закатывал глаза, захлёбываясь в удовольствии, и сжимал себя, рыдая от тянущей, приятной боли. Нога надавила ниже его руки, на округлую персть. Дазай вцепился в чужое запястье, чувствуя, что лишится сознания от нехватки кислорода. Его душили, не трогая шею и нос. Его мучали, доставляя блаженство. Он не хотел думать, как выглядит с выпученными яблоками, бешеными зрачками и красными, мокрыми от слёз щеками. Доппо вернул ладонь на постель, когда он почти свалился в обморок. Осаму вдохнул жадно, борясь с рвущимся стоном. В руку била дрожь собственной плоти, наполненной, отяжелевшей. Куникида замер, оставил колено гладить взмокшую кожу и, опёршись на руку, другую простёр вниз, коснувшись, мягко сжал под головкой. Дазай втянул воздух сквозь зубы, взглянул широко раскрытыми глазами. — Это… убийство, — в голосе слышалась мольба. Куникида едва дёрнул уголок губ в ухмылке и мотнул головой, вновь став внимательным. — Ты ведь хочешь… умереть, — тембр его тоже подводил. Низкий, грудной, он рокотал в горле. Осаму невольно облизнул губы, помыслив, как он был возбуждён. — Это будет болезненная смерть… Пожалуйста… — Дазай не мог больше терпеть, попросил. Серьёзно, без привычной плаксивости. Его тенор был странно тяжёлым и в то же время чарующим. Куникида осознал, что хотел бы дольше слушать его мольбы Он погнал прочь искушение, рассердившись на самого себя. Между бёдрами вздувались вены и шумела кровь, и в голове тоже, мешая думать. Доппо это не нравилось. Осаму, заметив его состояние, не преминул возможностью вставить своё колено в пах и потереть им. Куникида прошипел, зажмурившись от неожиданности. Его непроницаемый взгляд раскололся от желания. Дазай мог бы наслаждаться видом, если бы не требовательная пульсация и тяжесть внизу. Он испытывал острую потребность в том, чтобы Куникида довел его до завершения. — Нравится? — соблазнительно спросил он, растирая угловатым коленом сквозь брюки. Его партнёр зыркнул, подавившись слюной, и в отместку положил палец на подтекающую щель. Дазай всхлипнул, приоткрыв рот. — Замри, — приказал Куникида, и он не посмел дёрнуться. Его нога вдавилась, вжала твёрдую персть в живот, промяла мышцы, которые её вытолкнули назад. Осаму поперхнулся задушенным криком, изо рта полилась блестящая влага. В надрывном стоне набатом звучало: — Я умру! Умру..! Он позвал его по имени, вгрызся ногтями в плечо. Дазай тёрся по футону, корябал кожу, пытаясь попадать в ритм, скользил вслед за коленом, выгибался, не обращая внимания на боль от трения, а из его глаз текли слёзы. Куникида с удивлением обнаружил, что он так и не разжал пальцы, и с беспокойством похлопал его по руке. Серые глаза пронзили тревогой наперебой с вожделением, а Дазаю было страшно завершать. Ему казалось, он лопнет от очередного движения. На изнанке век били и взрывались искры, а Куникида продолжал выжимать его, осушать до последней капли. Осаму драло изнутри, будто металлической проволокой, он расходился по швам, не почувствовал даже, как Доппо вобрал его ладонью, как с рыданием излился в неё. Дазай выгнулся, отползая назад, хотел избавиться от веса на себе, но Куникида утяжелил грудь рукой, не дал свободы. Осаму извертелся в постели, хватая его за предплечья. На лице зиял сумасшедший оскал, когда он в последний раз безвольно раскрыл рот, откидывая голову. Не вышло ни звука, но горячие дорожки скатились по вискам из пустых, безумных зениц. Живот скрутило, болезненно сжало в тисках и с треском освободило. Тяжёлый стон осел в воздухе. Звук облегчения. Дазая будто вывернуло наизнанку, он уронил руки вдоль тела, рвано дыша. Мутный взгляд упёрся в потолок. Не прошло и минуты с его освобождения, как Доппо уже вымылся в раковине и вернулся в комнату, растирая мокрыми руками пылающее лицо. В голове было клейко и липко, будто это его насиловали на футона. Мысли смешивались в кашу. Сознание Осаму блуждало в тумане, в густой, медленно рассеиващейся эйфории. Он ощущался себя выжатым, опустошённым, лёгким, будто парил в облаках. Хотелось продлить этот миг в вечность. Он не знал, как связаться порхающим разумом с телом. Дазай хрипло и тихо простонал, когда Куникида промокнул полотенцем живот, и всхлипнул, поджав ноги, стоило ему коснуться раздражённой плоти. Спазм охватил мышцы и мозг. Доппо скрыл простынью его голое тело, на что Осаму, жаркий и разморённый, протестующе замычал. — Ты… кхм, в порядке? — прозвучал неуверенный вопрос. Подумав, Куникида накрыл только нижнюю часть, тканью обтёр грудь. Дазай кивнул, расслабленный и вымотанный, скосив на него зоркие глаза. Ухмыльнулся слабо: — Более чем. Доппо сглотнул ком, заломив в пальцах простынь. Осознание произошедшего медленно подбиралось к нему. Он споро отыскал очки, стараясь выровнять своё душевное состояние. Чёткое видение в этом мало помогло. Хотелось и вовсе не знать очертаний ситуации. Он сел на край футона, спиной к Дазаю, взяв с пола блокнот. Расписание помогало ему отвлечься от мыслей, что со своим неожиданным вдохновением ублажить напарника придётся что-то делать. Куникида не хотел думать об этом, хотелось вычеркнуть из памяти и не вспоминать, но возбуждение ещё пульсировало внутри. Дазай, точно улавливая его настроение, мягко подтолкнулся сзади, обвил за талию. Его голова находилась около бедра, на губах красовалась привычная усмешка. — Я могу поработать с твоим… — начал он, но Куникида жёстко прервал. — Нет. Работать будешь только с компьютером. Со своим, — с нажимом произнёс он и вытащил карандаш из петель блокнота. Грифель выписывал ровные линии под его твёрдой рукой. О чём он писал, оставалось лишь гадать. Дазай умиротворённо выдохнул, ощущая вибрацию его дыхания своим телом. Куникида отвлёкся, взглянул на его ладонь у себя на поясе, на прикрытые веки. Взгляд был изучающим и тяжёлым. Осаму почувствовал его. — Ты позволил мне это сделать с тобой. Мне казалось, ночью ты боялся, — проговорил Доппо, как всегда, прямолинейно. Дазай раскрыл глаза, посмотрел рассеянно, и в то же время в его взоре читалась скрытая сосредоточенность. — Ты не взял меня. Не так. А разве я мог быть против такой ласки, м? — он лукаво улыбнулся, заставив Куникиду вновь смешаться, — хотя, признаюсь, мне стало немного страшно в конце… Но это было захватывающе… И у меня теперь болит там… — пожаловался Дазай, но в шальных зрачках плясало одобрение. Доппо отвёл блокнот от лица, сел ровно. Это был момент, чтобы спросить. — Ты подвергался насилию? — ровно, серьёзно. Прищурившись, Осаму привычно выискивал в нём смешливость, хотя Куникида никогда не шутил на такие темы. — Может, да, а может, нет… — расплывчато поведал он, убедившись, что напарник по работе, или теперь уже в некоторой степени любовник, не смеётся над ним. Ответ от Дазая был, как всегда, загадочным, но и так становилось ясно, о чём он говорил. Грифель воткнулся в лист. Некоторая растерянность одолела Куникиду. Он не знал, как использовать данную информацию, выразить сочувствие или принять как должное? Но в его картине мира, выстроенной из правил, второго варианта быть не могло. Дазай вновь проявил чудеса проницательности, покачал головой в горизонтальном положении. Его подбородок коснулся тазовой кости. — Не стоит. Не мучься этим. Нам ведь обоим понравилось? — хитро сощурился он, — а я мог бы сделать ещё лучше… — карие глаза недвусмысленно указали на промежность. Его напарник вдруг злобно захлопнул блокнот. Осаму почти вздрогнул. — Вот нужно тебе сейчас шутить!.. — А я не шу-... — но под холодным взглядом Дазай замолк, съёжившись. Куникида успокоился так же быстро, как и вспылил. Не отыскав, что предоставить в ответ словесно, он протянул руку к его голове. Осаму безучастно проследил за движением. Его глаза были раскрыты, задумчивы, но будто бы бездушны. Поглаживание, сменившееся почёсыванием, зажмурило их. Куникида завёл палец за ухо, и Дазай вытянул шею, как ласковый зверёк, следуя за прикосновением. Доппо не мог выносить это, его разморённый вид, румянец на щеках, оставшийся от блаженства, и пустой, совершенно выпотрошенный взгляд, как у рыбы, выброшенной на берег.