Сэрца цмока.

Луна над лесом безмолвна и полна. Шесть солнц прошли как одно — Келус постоянно тянулся к новому, учился слышать и слушать, учился быть своим там, где его вовсе быть не должно.

***

Лес больше не пугал своей темнотой и неизвестностью. Цмок утащил в одну из лун человека в глубину чащи. Вместо страшного образа хозяина леса или животных перед глазами предстала небольшая полянка посреди леса. Усеянная сотней цветных мирабилисов, небольшими точками звёзд-светлячков и перелёт-травы, она казалась сказкой посреди враждебного мира. — Зачем мы пришли сюда? — Чтобы ты перестал бояться каждого шороха. Помнится, тогда Цмок уселся на бережке небольшого пруда и родникового ручейка. Опустил голые ступни в воду и разглядывал чудеса ночного леса. И в его глазах отражались светящиеся огоньки вокруг — светлячки, звёзды, перелёт-трава. И выглядели они тогда не такими хищными — тёплый свет смягчал холодную бирюзовость радужки и делал её цвет похожей на смешение стеблей и цветков молодого василька. Кажется, он всё что-то рассказывал о том, как появилось это место и что оно таким красивым бывает только в середине липца, на серповидную луну. Келус мало что слушал — Хэн зачаровал его одним своим видом и гипнотическим голосом. Тем, как улыбался, ненароком обнажая белоснежные клычки, и тем, как подсвечивались кончики рожек, стоило ему коснуться нежного лепестка ярко-красного цветка. Что-то внутри грудины замирало и ухало, точно сова в ночи. Не давало отводить взгляд или вступить полноценно в разговор. Что-то в Цмоке окончательно изменилось для Келуса и он больше не мог смотреть на него как на нечто чужое и необъяснимое — теперь Хэн для него полноценный друг. Но разве к друзьям хочется прикоснуться с той же нежностью и благоговением, что и к изящному цветку или удивительной красоты резной фигурке Лады? Разве хочется быть ближе, глубже, важнее? Разве могут друзья очаровывать красотой до той степени, что всё вокруг неважно? Келусу в деревне подходил срок жениться, но никто из юных дев не привлекал внимания. К кому бы ни пытались сосватать юношу родители — никто так и не приглянулся. Ни искусная певичка, ни швея, ни одарённая охотница. Это никогда не смущало, наоборот, он относился к этому равнодушно. Но теперь что-то внутри горело и требовало чего-то, что Келус никогда не знал.

***

— Чего на звёзды засмотрелся? — Дань Хэн как-то слабо улыбнулся и повёл осунувшимся плечом. Над головами сияла полная луна, отражаясь в ровной речной глади. В целом змей сегодня был какой-то помятый и тихий — без привычных шуточек и местами издёвок. — Просто задумался, не бери в голову, — юноша опускает голову от неба и смотрит Цмоку в глаза. Они всё такие же волшебные, как и полчаса назад. Разве что более расслабленные и не такие насыщеные как обычно. — В прошлый раз ты так задумался, что на следующий день смог мне пересказать какую-то чушь, что тебе намолол ветер, — Хэн тихо прыскает и откидывается на остывший песок целиком. От преданности делу Хэн даже перестал так настороженно относиться к юноше — точно заинтересовался и настроен серьёзно, а такое Цмок уважает. — В этот раз правда просто задумался, — неловко говорить о чём. Снова ведь пытался выкинуть из головы образ Хэна и его непростительно красивые глаза. Этот образ следовал за ним во снах, в нечаянных фантазиях и даже всплывал во время уроков, не давая сосредоточиться и расслабить тело. — Врёшь, дурак. Знаешь ведь, что я тебя насквозь вижу. Ты и менее собранный последние пару дней, — змееныш проводит рукой по лбу, убирая неприятно щекочущие волоски чёлки с лица, — говори уже. Неужто девица какая в уме засела? Обычно люди так от влюблённости теряются, — и зевает, высовывая язык на манер кошки.

***

Леший выходит на любимую полянку посреди чащи — там, куда человеческая нога не ступит ещё много-много лет. Его глупый подарок Хэну — цветки, ручеёк, десятки светлячков. Символ их прошедшей связи. Конечно, Дань Хэн никогда не был сентиментален, как и Инсин. Но Леший себе просто этого не позволял. Потому представил невиданной красоты полянку как нечаянную находку, которую они могут присвоить себе. На деревьях вокруг ослабшие со временем метки — это место запретно для всех, кроме них двоих. Инсин несколько раз видел, как Цмок сюда наведывался и что-то подолгу думал, глядя в звёздное небо. Иногда оставалась лишь примятая трава от ног, иногда подобие ночлега. Но он всегда приходил сюда один — никогда не было такого, чтобы он приводил сюда чужих. Неясно от одиночества или от уважения к их общему прошлому. Однако пар следов в этот раз было две. Мягкую и почти невесомую поступь Цмока он узнал сразу, а вот для второй пары, более тяжёлой, был только один кандидат. Это значит, что Хэн привел чужака сюда. В их былую святыню. В место, где разрешено быть только им двоим. И если раньше угроза семи лун больше была способом прогнать чужака вместе с его "наставником" с владений Лешего, то теперь это стало личным. Слишком личным. Зацепившим старую незатянувшуюся рану где-то глубоко в груди. Теперь у него была причина избавиться от чужака. Его трепетные воспоминания, его память, его Хэн. Всё было осквернено ногой человека.

***

— Хэн, с чего ты вообще это реши... — Келус, — до этого расслабленный и точно убаюканный Дрёмой, змей резко выравнивается, — уходи в воду, сейчас же. Но времени уже нет. Мириады звёзд над головами точно тухнут и ночные серенады лягушек замолкают, оставляя лишь жуткую в своей неизвестности тишину и больше не уютный треск костра. Хэн едва успевает дёрнуть плечом и, пошатываясь, вскочить, как от ствола старой ели на краю берега отделяется тень. Сначала — неестественно длинные пальцы, похожие на молодые ветки, проступают из коры, будто дерево выталкивает их из себя. Потом — руки, плечи, и наконец голова, которую Инсин выуживает из древесной плоти с влажным, чавкающим треском разрываемых волокон. Зрелище для неподготовленного ума поистине жуткое — у людей в таких местах конечности не гнутся. Келус чувствует, как под ногами холодеет песок. От дерева тянет сыростью, прелой листвой и чем-то сладковато-гнилостным — так пахнет лесная чаща, куда никогда не проникает солнце. По стволу пробегает рябь, кора на миг становится полупрозрачной, обнажая сплетение ветвей, заменяющих Лешему внутренности. Инсин выходит целиком, и его босые ступни касаются земли с тихим, почти ласковым шорохом. Он расправляет плечи, и ветви ивы в его волосах колышутся, хотя ветра нет. Глаза — коричнево-жёлтые у зрачка и ярко-зелёные к краю — находят Хэна и больше не отпускают. Седьмая луна взошла в центр. Полная луна воды от берегов отвела. Келус замирает на считанные секунды. Здравая оценка приходит сама — бой с духом он не потянет, да и Хэн строго наказал в случае чего не геройствовать и прятаться за него. И пусть это ударит по самолюбию деревенского красавца, для чужака в мире духов наказ справедлив. Цмок слабее обычного и юноша чувствует это в хвосте, уже схватившем его за лодыжку и дёрнувшем за спину водного духа. Этим хвостом при желании всего пару дней назад можно было сшибить многолетнее дерево, а теперь он едва тянет человека. Что-то во всём этом не так. — Леший, — Хэн смотрит дикими глазами на Инсина и встаёт ровно, хоть плечи и немного ссутуливаются вперёд. Узкие зрачки и горящие голубым пламенем глаза смотрят на разминающегося хозяина леса и пытаются уловить настроение незваного гостя. Неужто он настолько расслабился рядом со зверушкой, что что-то забыл? — Я давал срок. На небе седьмая луна. И стоило мне подумать, что вас можно и не трогать, так ты привёл его туда, — глаза Лешего светятся чем-то другим. Коричнево-жёлтым снизу и ярко-зелёным кверху. Лес точно сгущается, перекрывая отступление для Келуса, — отдай своего зверька мне и уходи по-добру, Князь Вод. Ты не в той форме чтобы со мной тягаться, а он и вовсе лишь соринка на твоей чешуе. Правда Цмок не из робких, заслоняет собой человека и выставляет вперёд кисточку на хвосте, напряжённую настолько, что в свете луны она отливает железом клинка. — Хэн, я же попросил и говорил. Но чёрт с тобой, коль не хочешь мне отдавать забавную игрушку, — Инсин подходит вплотную и, казавшиеся до этого милыми, ветви ивы в длинных волосах обхватывают кисточку, сжимая её у основания с такой силой, что из подобия кинжала она превращается в мягкий одуванчик, — но я не могу позволить чтобы какой-то человечешка ступал на нашу святыню. — Я не водил его к Древу, Леший, — Цмок сжимает зубы, стараясь собрать все силы для того, что подготовил для него Инсин, — и ты всё ещё не имеешь права называть меня Хэном. Я просил один раз. Дух смеётся, но не так, как для Келуса привычно смеялся Цмок. Смех Хэна тихий и утробный, а этот скорее похож на хриплый и раскатистый гром. Внутри живота всё сводит и, кажется, ужин хочет попроситься назад. — А я не о Древе сейчас, Хэни. Я о нашей поляне, — Леший поднимает руку и разглядывает тёмно-коричневый рисунок годовых колец на пальцах, — только для нас, помнишь? Это был мой подарок, мой пропуск для тебя в мир леса, а ты привёл туда человеческого заморыша. Ты предатель как для меня, так и для всего рода духов. Мать вряд ли потерпит такое. — Отвянь, Инсин. То, что я не в лучшей форме, не значит, что я не смогу дать тебе отпор. Я пообещал защищать его и у нас с тобой давно всё кончено, — Цмок, похоже, рычит где-то внутри. Тихий рокот не расходится далеко, но и не остаётся неуслышанным, — и да, я просто показал ему красивое место. — Я предлагаю последний раз. Ну же, Хэн, Хранитель тёмных вод, любимец Матери и самый честолюбивый Цмок, прекрати быть таким. Твоё место среди нас, а ему — подле своих иль вовсе вернувшим душу Матери. Дань Хэн не любит оскорблений и тот образ самого себя, что создал Инсин в своей голове. Он не потерпит нападений на того, кого пообещал защитить и кто, против всего ему знакомого и правильного, мил его душе. Хэн рванулся — не атаковать, скорее обозначить удар, заставить Инсина отступить. Но Леший ждал. Его рука взметнулась навстречу, и Келус увидел, как кожа на пальцах пошла рябью, превращаясь в грубую кору, из которой с влажным хрустом выдвинулись острые, как иглы, еловые ветви. Время будто увязло в речном иле. Хэн, уже двинувшийся, не мог остановиться. Их взгляды встретились — в глазах Инсина на долю мгновения мелькнуло что-то, похожее на отчаянную, вековую боль. Ветви вошли под рёбра цмока с тихим, почти интимным звуком — как нож входит в перезрелый плод. Хэн захрипел, его тело выгнулось, а из груди Лешего вырвался звук — не торжествующий, а похожий на сдавленный всхлип. Бирюзовая кровь, светящаяся в лунном свете, побежала по бледной коже, по руке Инсина, капая на песок тяжёлыми, сияющими каплями. Келус рвётся вперёд, не слыша собственного крика. Он не думает — тело само бросается на Лешего, руки упираются в грудь, тёплую и твёрдую, как древесный ствол. И в этот миг он чувствует, как за спиной поднимается ветер. Не простой сквозняк — мощный, тугой поток, который вдавливается в лопатки, пронизывает насквозь, наполняет каждую жилу звенящей силой. Песок взметается, трава пригибается к земле, искры от костра взлетают огненным роем и несутся прямо в лицо Инсину. Серые волосы Лешего развеваются, обнажая искажённое болью и непониманием лицо. Келус видит, как его собственные руки, прижатые к груди духа, начинают светиться — слабо, едва заметно, тем же бирюзовым светом, что и кровь Хэна. Он не толкает — он проводит через себя волю Матери. — Не трогай его, — голос звучит чужим, многоголосым, как будто сама река говорит его устами. — Не смей трогать его. Инсин отступает на шаг, и ветер стихает так же внезапно, как появился. Келус многого ещё не понял о мире, в который попал, но точно понял, что больше не отдаст любимых в лапы забытья. И если он что-то может изменить — то определённо изменит. Леший замирает. Хэн за спиной Келуса падает на колени, прижимая кровоточащую рану. Ветер стих, и в наступившей тишине слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание цмока. Ветер поддержал чужака? Дал силы оттолкнуть самого Хранителя леса? — На всё воля Матери. И коль ты ей мил — я не смею перечить, — дух говорит уверенно, но в глазах гремучая смесь боли и непонимания. Чем заслужил Келус место средь них? По какой причине ветер ему благоволит? Безумный смех раскатывается по округе, поднимая в воздух спящих птиц. Для Инсина здесь больше нет дела — за него всё решили. — Ты выбрал, Князь Вод. Надеюсь, оно того стоило, — он отступает к дереву, из которого вышел, и на ходу стряхивает с пальцев остатки еловых ветвей. Те падают на песок у кромки леса — окровавленные, уже увядающие. Инсин не оборачивается перед тем, как слиться с корой, лишь прикрывает на момент глаза, силясь выкинуть из головы образ раненного им же цмока и его отчаянный хрип. — Хэн, ты слышишь? Почему она не затягивается? — Паника берёт верх, заставляя бездумно давить на рану, размазывая по полупрозрачной коже бирюзовую жидкость. В нос даёт запах ила и чего-то влажного, непривычно застойный и неприятный, заставляя и вовсе свалить Цмока на песок и пытаться рассмотреть хоть что-то. — Луна, Келус. Не могу, — дух кашляет своей кровью и глаза закатываются, закрываясь. Келус рвёт к чертям свою рубашку, зажимая кровящую полость, и бездумно тащит за плечи Цмока к воде. Тот неожиданно тяжёлый, песок затягивает ступни под тяжестью ноши, но он справляется. Это же его дом, должно сработать, правда? Правда?

"На всё воля матери. Жизнь, смерть, принятие и отвержение. Только Всеобщей Матери под силу вершить судьбу."