Тающий айсберг

      Может, Агнес была сама по себе интересной личностью, но Энид возненавидела её с первых секунд, когда она и её подружки подлетели к Уэнсдей. Её внешность, яркая и вызывающая, казалась неуместной на фоне мрачной Аддамс.       Агнес бесила всем своим существованием. Бесила внешностью, будто ей было комфортно быть в чьей-то шкуре. В шкуре Уэнсдей.       Бесила своей одержимостью к Уэнсдей, особенно когда та липла к ней, как липли все тайны к Аддамс.        Агнес, словно тень, следовала за ней, притягиваясь к ней, как магнит, находя её во всех местах, будто она знала, где Уэнсдей могла бы быть.        Больше всего Агнес раздражала Энид своей безудержной привязанностью к Уэнсдей.        Уэнсдей была такая одна, и никто не смел пародировать её всерьёз. И уж тем более быть одержимой ею. Одержима здесь только Энид. И это не просто одержимость, а любовь, которую она так скрывает и не хочет знать, взаимно это или нет, потому что с Уэнсдей будет сложно всегда. Потому что Уэнсдей — полная противоположность Энид.        Уэнсдей могла бы быть воплощением тьмы, но в её глазах, глубоких и проницательных, пряталась искра интеллекта и непокорности. Уэнсдей была не просто уникальной — она была недоступной. Её холодный, саркастический юмор отталкивал многих, заставляя их держаться на расстоянии.       Но Энид была той, кто не боялся углубиться в этот мрачный мир. Ей хотелось узнать об Уэнсдей больше, быть рядом с ней в горе и радости, хотелось быть ближе, чем кто-либо.        Если Уэнсдей олицетворяла тьму, то Энид была светом, ярким и жизнерадостным.        Энид была открыта и дружелюбна, она могла легко завести разговор с кем угодно, но в глубине души у неё была одна тайна — любовь к Уэнсдей.       Эта одержимость, скрытая под слоем дружбы и веселья, была сложной и многослойной. Самоубийственной. Энид восхищалась Уэнсдей не только за её внешний вид и манеру держаться, но и за её ум, силу духа и независимость. Каждый раз, когда они проводили время вместе, Энид чувствовала себя живой и вдохновлённой. Но в то же время она осознавала, насколько сложно будет быть с Уэнсдей. Уэнсдей не искала романтики; она предпочитала одиночество и погружение в свои мрачные увлечения.       Энид часто ловила себя на мысли о том, как же сильно она хочет быть ближе к Уэнсдей. Она мечтала о том, чтобы они могли делиться друг с другом своими секретами и мечтами. Но каждый раз, когда она пыталась сделать шаг к сближению, страх овладевал ею. Что, если Уэнсдей отвергнет её? Что, если она просто подумает, что Энид сошла с ума?  Уэнсдей всегда была такой недоступной, такой холодной — как айсберг.        Энид старалась скрывать свои чувства под маской дружбы, но в каждую минуту общения с Уэнсдей у неё внутри всё бурлило. Она чувствовала себя как будто на краю пропасти: с одной стороны — желание открыть свои чувства, с другой — страх потерять ту связь, что у них уже есть.       Эти противоречия создавали внутреннюю борьбу в Энид. Она хотела быть рядом с Уэнсдей, но боялась навязать ей свои чувства. Какого бы черта сама Уэнсдей Аддамс будет её девушкой? Энид всего лишь оборотень, точнее, только наполовину.        Каждый раз, когда они пересекались взглядами, у Энид замирало сердце. Она искренне надеялась на то, что внутри Уэнсдей тоже есть место для чего-то большего — для дружбы или даже любви. Но чем больше она пыталась понять свою подругу, тем больше запутывалась в своих собственных чувствах.       Эта одержимость была не просто страстью, это было стремление понять ту загадочную душу, которая оставалась для всех недоступной. И хотя Энид знала, что путь к сердцу Уэнсдей будет сложным.        Она чувствовала, как в груди разгорается огонь — это была ревность, которая расползалась по её венам, как яд. Энид не могла понять, почему её охватывает такая буря эмоций, когда речь шла об Уэнсдей и Агнес.       Агнес. Имя этой девочки звучало в голове Энид как зловещий шёпот. Она была новой ученицей в их школе, с яркой улыбкой и способностью завоевывать внимание Уэнсдей.  Каждый раз, когда Энид видела их вместе, её сердце сжималось от боли. Это было не просто недовольство — это была настоящая ревность, пронзающая душу острыми иглами.       Энид пыталась скрыть свои чувства за маской дружбы. Каждый вечер Энид ложилась спать с мыслями об Уэнсдей и Агнес.       Она пыталась говорить с Уэнсдей об этом — о своих страхах и переживаниях. Но каждый раз, когда она начинала говорить об Агнес, её голос предательски дрожал. Энид боялась открыться; ей казалось, что если она признается в своих чувствах к Уэнсдей, то потеряет и её тоже. Поэтому она прятала свою ревность за улыбкой и саркастичными комментариями об Агнес.        Внутри неё бушевала буря, и она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдерживала их, как будто это было единственным способом сохранить контроль над собой.       Каждый день она просыпалась с тяжестью на сердце, зная, что её дружба с Уэнсдей подвергается испытанию. Ревность, как тёмная тень, следила за ней повсюду. Каждый раз, когда она видела Уэнсдей и Агнес вместе, её сердце терзали собственные когти. Энид пыталась убедить себя, что всё в порядке, но внутренний конфликт разрывал её изнутри. Она чувствовала себя преданной, хотя Уэнсдей ничего не сделала плохого. Это было просто то, как Агнес светилась рядом с ней, как её смех звучал так искренне и радостно.       Слёзы часто наворачивались на глаза, но Энид быстро вытирала их, прежде чем они успевали упасть. Она не хотела показывать свою слабость никому — ни Уэнсдей, ни себе. Это было легче: скрыть свою обиду под слоем смеха и сарказма. Она не могла позволить себе быть уязвимой; это было слишком страшно. Поэтому она прятала свои слёзы в ночи, когда никто не мог их увидеть.       Это была настоящая ревность, но Энид никак не могла с этим смириться. Она могла просто скрыть свою настоящую ревность за ревностью к лучшей подруге. Да, Уэнсдей была её подругой, а Агнес пытается разрушить их дружбу и увести Уэнсдей.       — Ты все еще хочешь быть со мной друзьями? — Энид с прищуром уставилась на Уэнсдей, а внутри была одна обида, жгучая обида, которая горела внутри и разгоралась всё сильнее от внезапного молчания Уэнсдей. Ни у кого не получалось затыкать Аддамс, а Энид смогла всего лишь одним вопросом.        Энид заглянула в чужие глаза и больше не отводила взгляд, чтобы понять точно, нужна ли она Уэнсдей. Уэнсдей посмотрела на неё своими проницательными глазами, и Энид почувствовала себя уязвимой под её взглядом, но в лице не изменилось абсолютно ничего.        А Уэнсдей, в свою очередь, готова была отдать свою жизнь ради Энид. Не это ли любовь, о которой Энид всегда мечтала?       — Ты будешь единственной моей подругой, Энид. — голос Уэнсдей пропитан льдом и серьезностью. — Я готова спасти тебя, отдать свою жизнь ради твоего спасения.        — Так почему же я тону в твоем спасении?! — Синклер подошла вплотную и схватила чужой воротник, выпустив когти. Взгляд Уэнсдей был холодным и непроницаемым, но в нём она могла уловить что-то ещё — страх, возможно, или даже растерянность. Это пугало Синклер больше всего.        Агнес с восхищением в глазах уставилась на эту картину, но быстро исчезла и ушла, поняв что здесь про неё все забыли.        — Энид… — Уэнсдей сама ревновала, но делала это искусно, и по её выражению лица всегда было понятно, когда она ревновала, а когда нет. Аддамс не стала вырываться из хватки Энид, на самом деле она на долю секунду испугалась, что Энид схватит её за шею и будет душить. — Я принадлежу тебе, тебе не ясно? — произнесла Аддамс, ощущая, как слова вырываются из неё с силой, которую она сама не ожидала. Это было признание, полное страсти и боли, но оно повисло в воздухе, как неразрешённая загадка.       Уэнсдей сжала губы в тонкую линию, её лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то — возможно, сомнение. Синклер почувствовала себя уязвимой под этим взглядом. Она испугалась самой себя, но больше всего — тона Уэнсдей       — Тогда почему ты отдаляешься от меня?        — Потому что ты шляешься с Бруно, я не хотела мешать вам. — произнесла Уэнсдей с ледяным спокойствием. Её голос звучал так, будто она произносила приговор. Синклер почувствовала, как внутри неё всё перевернулось. Уэнсдей скрестила руки на груди, впившись взглядом в Энид. Теперь от этого разговора никому не уйти.       — Неправда! — закричала она, её голос напоминал крик о помощи. Энид заметила, как Уэнсдей начала медленно делать шаги назад, незаметные, но Синклер видела все. Каждый шаг назад ощущался как предательство, как уход из её жизни. — Аддамс! Только посмей сбежать!        Уэнсдей нахмурилась сильнее и, развернувшись, вышла из комнаты, не слушая Энид, кричащую в истерике позади неё.        — Аддамс!       Синклер осталась одна в комнате, её крики эхом разносились по стенам, но никто не слышал её отчаяния.       Комната наполнилась тишиной после того, как дверь захлопнулась за Уэнсдей. Синклер почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она опустилась на пол, облокотившись о закрытую дверь, обхватив колени руками. Внутри неё бушевала буря. Гнев, страх и безнадежность смешивались в один клубок боли.       Она знала, что должна была бороться за Уэнсдей, но слова застряли у неё в горле. Почему всё так сложно?       Аддамс быстрым шагом ушла на улицу и села на ближайшую скамейку под крышей, прижав руки к коленям. Уэнсдей не могла поверить, что всё зашло так далеко. События последних дней казались ей странным и запутанным сном. Каждый шаг приближал её к той точке, где всё стало слишком сложным для понимания. Она чувствовала себя как бы в ловушке, где каждое решение могло привести к ещё большему запутыванию ситуации. Она даже не подозревала, что всё запуталось в один клубок, который уже вряд ли размотаешь.        Вечерний воздух был пропитан легкой прохладой, когда Агнес внезапно появилась рядом с Уэнсдей. Села на скамейку с лёгким шорохом, её движения были резкими и уверенными. Взгляд Агнес был устремлён вдаль, в темноту, словно она пыталась разглядеть что-то недоступное для остальных. Её руки крепко упирались в деревянную поверхность скамейки, как будто это единственное, что удерживало её на месте.       — Ты дура, Аддамс. — произнесла Агнес с холодным спокойствием, как будто это было самым очевидным фактом на свете.       — О чем ты? С чего бы мне быть дурой? — ждать от сталкера, который всё своё время пытается провести рядом с Уэнсдей, было неожиданно слышать оскорбление в свою сторону.        — С того, Аддамс. Потому что ты и есть дура. — ответила Агнес, не отводя взгляда от горизонта. Её тон оставался равнодушным, но в нём слышалась скрытая решимость.       — Но почему я дура?        — Ты не видишь очевидного. Не видишь дальше своего носа. — Агнес, наконец, повернула голову и взглянула на Уэнсдей. Аддамс всегда считала себя достаточно проницательной, но в этот момент почувствовала себя уязвимой.        — Это ты дура, Агнес. Везде суёшь свой нос и следишь за каждым моим шагом. Ты больная, раз одержима мной.        — Я, может, и дура,  — произнесла она медленно, с паузами, позволяя каждой фразе осесть в воздух. — но не влюблена в волчицу, которую отталкиваешь каждый раз, когда она пытается обнять тебя и взять за руку.        Уэнсдей прошибло изнутри, но виду не подала, лишь замерла на пять секунд дольше. Она почувствовала резкую волну стыда и смятения. Вспомнила все те моменты, когда Энид пыталась приблизиться к ней, когда её нежные попытки обнять или поддержать были встречены холодом и дистанцией.       — Не смей говорить со мной об Энид. — Аддамс встала со скамейки, и внутри стало холоднее айсберга. — Это не твоё дело, Агнес.        — Да, не моё, но вы губите друг друга. — Девушка усмехнулась и встала за Уэнсдей. — Иди к Энид. Признайся ей. Я знаю, она тоже тебя любит. Поверь мне.       Верить не хотелось, потому что Агнес может и обмануть, выставить Уэнсдей дурой перед Энид, но зачем ей это, если она ”фанатка” Аддамс?       Уэнсдей всё же послушалась и направилась обратно в комнату: свежий воздух помог умереть пыл и успокоить бушующее сердце.        Дверь открылась с тихим скрипом, нарушая тишину. Энид вытерла слёзы рукавом своего цветного свитера и злобно уставилась на Уэнсдей. Она хотела подбежать к девушке и обнять её, встать на колени и начать плакать. Пусть было бы потом стыдно, но Аддамс бы увидела всё отчаяние оборотня.       — Энид… — голос не сорвался, но в нём слышалась дрожь, которую Уэнсдей никогда не использовала в своём тоне.        Аддамс шагнула в сторону комнаты Энид, и было плевать, как она выглядела, как унижала род Аддамсов, но ради любви она была готова на всё.        Синклер даже не смогла произнести и слова, как губы Уэнсдей накрыли её собственные. Сладостный, медленный поцелуй, почти невесомый.        Энид не могла описать свой шок. Ощутив мягкие губы Аддамс, мысли были заняты только ими.       — Уэнсдей…        — Молчи… пожалуйста, молчи. — Уэнсдей спустилась ниже, к пульсирующей венке на шее. — Я боюсь узнать, взаимно ли… впервые я чего-то боюсь. Это непривычно.        — Это взаимно, Аддамс.        Уэнсдей горько ухмыльнулась, совсем тихо, но улыбка сразу же сошла с лица девушки, наклоняясь обратно к тонкой шее. Это было всё в новинку, но с Энид это ощущалось как мечта, небытие. Она всё ещё не верила, что так внезапно поцеловала Энид, даже не спросив, хочет ли она. Не спросив, любит ли она её. Губы прижались к светлой коже, останавливаясь на пульсирующей венке. Аддамс тихонько прикусила чувствительное место, мгновенно получая реакцию на свои действия. Не ожидавшая такого, Энид негромко застонала, сильно сжав одеяло своего розового постельного белья.       В Энид проснулся голод, и все переживания исчезали, будто их отмыли в кислоте. Хотелось сказать так много, что у Синклер пропал дар речи, и ей пришлось действовать, а не говорить. Так и не отстранившись от Уэнсдей, она коснулась языком мочки уха, вызывая у девушки неловкий стон, который она изо всех сил старалась заглушить.        — Уэнс, остановись… Нам нужно поговорить, а не направлять всё на это… — Энид впилась ногтями в чужие плечи по обе стороны головы, нехотя отстраняя девушку от себя.       — Да… да, ты права, Энид. Не знаю, что на меня нашло. — Уэнсдей поправила свою чёлку пальцем. — Предупреждаю, я не умею говорить о чувствах.        — Этого не нужно, Уэнс. — Синклер коснулась подушечками пальцев щеки Уэнсдей. — Просто покажи, как сильно ты любишь меня. — но девушка больше не слушала, спуская руку ниже, к поясу юбки. Дыхание сорвалось, Энид прижала нижнюю губу верхними зубами, слегка напрягаясь. Она не знала, что будет дальше, не знала, как должно реагировать тело на прикосновения Уэнсдей, ведь она девушка. Бруно никогда не вызывал таких мурашек по телу, и это пугало Синклер. Эти ласки посылали странные разряды в низ живота, затягивая узел возбуждения ещё крепче.        Аддамс не лезет в бельё, а накрывает ткань нижнего белья пальцами и медленно, на удивление нежно, дотрагивается до клитора и вновь замирает, ожидая реакции. Триггер самой чувствительной точки на теле отозвался слабым полустоном.  Подушечки пальцев трутся сквозь ткань о плоть и половые губы, раздвигают их пошире и лишь чуть быстрее двигаются круговыми движениями.       Два плотно сжатые пальцы медленно растягивают стенки пульсирующего входа, проникая в горячее лоно.   Безумно влажно и горячо, бархатные стенки мгновенно сжали холодные пальцы Уэнсдей, а сама Энид вся напряглась, закрыв глаза, чтобы всё прочувствовать до мелких толчков подушечек пальцев.        Аддамс медленно трет переднюю стенку, ощущая мягкий податливый бархатец. Энид закатывает глаза от удовольствия и громче стонет от медленных толчков. Она с силой сжимает простыню, комкает её, мнёт, пытаясь хоть как-то заглушить новые чувства.        Аддамс утыкается губами в шею Энид и немного ускоряет темп, находясь на грани с нежностью и откровенной грубостью. По комнате разносятся тихие хлюпающие звуки, а те смешиваются с громкими, уже никак не контролируемыми стонами.       — Я люблю тебя. Боги, как я люблю тебя… — Энид сбивчиво шепчет в чужое ухо признания в любви, руками обхватив чужие плечи, царапая ногтями затылок Уэнсдей. В своих мыслях Уэнсдей тоже признается.       Её тело прогибается в спине, а голова откидывается назад, судорога столь непривычная и сладостная, явно желанная. Оргазм пробил тягучей нугой, растекаясь по телу от низа живота и уходя куда-то в ноги, оставив за собой остаточный след, пульсацию, что доходит до сердца. Взгляд размылся от интенсивности оргазма, а бёдра безумно дрожат, плотно сжатые вокруг руки Уэнсдей. Пальцы медленно выводят успокаивающие круги на клиторе, вызывая лёгкую дрожь. Энид тяжело дышит и мельком думает, как у неё мог произойти первый раз с девушкой, и не просто с девушкой, а с самой Уэнсдей Аддамс.        Синклер требуется время, чтобы хоть немного прийти в себя и протрезветь. Оргазм длится всего несколько секунд, но этого достаточно, чтобы поцарапать затылок Уэнсдей своими когтями, которые неожиданно вылезли.        — Прости… — Энид тихо шепчет, утыкается в чужие чёрные волосы, вдыхая запах Уэнсдей. Ей никогда не было так хорошо после ласк Бруно. Это тоже имело значение, но то, что сделала сейчас Уэнсдей, было в сто крат лучше и горячее, если не ещё больше.        Айсберг, который так долго сидел в душе Уэнсдей, сковывающий её сердце и разум, начал подрагивать, как будто чувствовал чьё-то тёплого и нежного. С каждой минутой, проведенной в объятиях Энид, Уэнсдей ощущала, как этот айсберг медленно начинает раскалываться. Возможно, это было от того, как было жарко внутри Энид, но это было не только физическое тепло, но и душевное. Тонкие трещины пробегали по его поверхности, и капли льда срывались, падая в бездну её эмоций. И вот, в тот самый момент, когда их взгляды встретились, айсберг внутри неё окончательно растаял.       — Агнес, кстати, обозвала меня дурой, потому что я не могла понять, влюблена ли ты в меня или нет. — на это Энид тихо засмеялась, повалив Аддамс с собой на кровать. Впервые за столько времени она благодарна Агнес, что та подтолкнула Уэнсдей к этому шагу.       — Всегда думала, что Агнес ещё та бестолковая девчонка на побегушках, но даже такую, как ты, Аддамс, сумела тебя привести ко мне.       Энид жмётся к Уэнсдей, и так многого хочется сказать, что никакие слова не лезут. Внутри Энид происходит хаос, но это не так важно, как найти опору, какую-то твёрдую оболочку, и неважно, что эта оболочка сама по себе была холодной и колючей. Ей хотелось почувствовать тепло Уэнсдей, пусть даже искусственное, исходящее от Аддамс, ощутить хоть малейшее подобие безопасности. Так сильно хочется накричать на Аддамс, что никакой звук не выходит из горла. Горло сжалось, а губы дрожали. Синклер смущённо прижалась к Уэнсдей, не в силах сдержать капли слёз.       — Я так тебя ненавижу, Уэнсдей. И себя тоже. Я пыталась доказать себе, что ревновать тебя к кому-то так тупо, но это било сильнее расставания с парнем или ссора с семьёй.       — Ты первая начала выводить меня на ревность. — глухо отвечает Аддамс и снимает с себя пиджак, залезая под одеяло Энид. Оно розовое, слащавое, как и сама Синклер.       — О, а ты тоже ревновала меня, да? — Энид усмехается, гладит чужие волосы, и становится так легко, что она готова рассказать Аддамс всё что угодно, даже самое сокровенное. — Я это иногда замечала, но… это не было приятно, как говорили мне некоторые девушки. Они говорили, что им нравилось, когда их парни ревновали их, чувствовали власть, но мне не нравилось это. Не нравилось видеть, как ты смотрела на меня. Я думаю, в те моменты я в прямом смысле обжигалась. Это было подобно агонии.       Энид говорит Уэнсдей всё, что копилось месяцами, играясь с её волосами и сонно закрывая глаза.       В этот момент никакой Бруно или Агнес не имели значения, лишь лёгкое покалывание царапин на плечах Уэнсдей от когтей Энид и укусов с засосами на шее обеих.