already fallen

25 января, 1983 года Я вытаскиваю из-под матраса тонкую стопку пожелтевших фотографий. Моя мать. Джой Ровер. Имя, которое звучало как издевка и насмешка над моей жизнью. Она — женщина, которую я не помнил, но чье отражение видел каждое утро в зеркале: ее глаза, ее губы, ее волосы. Все, что во мне было красивого, я унаследовал от нее. И хоть в жизни мне не пришлось, и, сука, никогда не придется увидеть ее в живую, я все равно знаю маму будто наизусть. В комнате тихо как в гробу, только из глубины приюта слышны скрипы и приглушённые голоса детей. Джефф, как всегда, крутится рядом. Ненавижу, когда он лезет в мои дела, но и когда его нет, тоже тошно. Парадокс, блин. — Вот, глянь, — буркнул я, протягивая Джеффу одну из фотографий. Она была сделана в каком-то дешевом фотоателье. Мать в ярком платье с вызывающим макияжем смотрела в камеру. Она выглядела свободной. Свободной от предрассудков, свободной от чужих мнений. И плевать ей было на то, что о ней думают. Джефф взял фотографию и принялся долго глазеть на нее, не отрываясь. Я рефлекторно поморщился, когда его лицо расплылось в улыбке. — Ну, и? — почти раздраженно потребовал я. — Красивая тёлка, — говорит он, рассматривая одну из фотографий. — Не понимаю, чего ты вечно ноешь. Гены-то у тебя норм. Теперь я знаю откуда у тебя эта ебл... Строптивость. — Дай сюда! — я резко махнул рукой чтобы отнять фото, но он отклонился и стал рассматривать снимок, сверяя его со мной. — Серьёзно, генетика — вещь. Хули ты кислый? Мамка огонь, и ты ничего так... для урода. — Он резко сунул фото мне в грудь, хлопнув по плечу. Я, багровый от злости, сунул ее в стопку и запрятал обратно под матрас. А Джефф не унимался. — Красавчик. Жаль только, что характер — говно. — Сам ты говно. — Зато весёлое. — он щёлкнул меня по лбу и засмеялся. Я даже не знаю как правильно на подобное реагировать. Просто... До сих пор не привык. Но на самом деле, я даже рад, что он рядом. Одному скучно. А с Джеффом… Он меня бесит, конечно. Страшно бесит. Вечно лезет не в свое дело, вечно говорит всякую хрень, вечно надо мной подшучивает. Но без него тут вообще сдохнуть можно. Он единственный, кто меня понимает. Или, по крайней мере, делает вид, что понимает. Он знает про меня всё — и про мать, и про этот приют, и про мои дурацкие мечты о том, как я сбегу отсюда и стану кем-нибудь… Ну, не знаю… Художником, например. Или музыкантом. Кем-нибудь, кем не стыдно быть. Или хотя тем, кем возможно в этом месте. Наш приют — не просто здание, это клетка. Каменная, холодная, пропитанная запахом ладана и отчаяния. Здесь всё подчинено одному — религия. Каждое утро — молитва, каждый вечер — молитва, каждый день — проповеди о грехе и покаянии. Монашки, эти живые мертвецы в чёрных рясах, пытаются вдолбить нам в голову, что мы — дети греха, что мы должны искупить вину наших родителей. Но я не испытываю никакой вины. Только злость. Самое мерзкое – это когда они начинают говорить о «любви божественной». О том, как Бог любит нас, грешных и никчемных. Какая любовь, если он допустил, чтобы мы оказались в этом дерме? Здесь нет любви. Только страх. Страх перед реальностью, страх перед одиночеством, страх перед тем, что никогда не найдёшь выход. Но Джефф, помогающий мне не сойти с ума всегда рядом. Он сидит на кровати, крутит пачку сигарет и продолжает испытывать мое терпение, болтая обо мне. Джефф вообще ничего не знает о своих родителях. Подкинули к дверям приюта, как щенка. Он – моя противоположность. Спокойной, харизматичный, всегда готов на какую-нибудь авантюру. И совершенно не верит ни во что. Кроме, наверное, себя и меня. Он мой лучший друг. Мой союзник. Мой… больше, чем друг. Это то, о чем я стараюсь не думать. Особенно здесь, в этом проклятом месте. То, что мы чувствуем друг к другу считается грехом. Мерзостью. Преступлением. Реальность возвращается внезапно, как пощёчина. Я снова в этой убогой комнате, в этом проклятом приюте. Я ненавижу, когда он так смотрит на меня. Словно видит насквозь. Словно знает, о чём я думаю. Как будто поразмыслив хорошенько над этим, он невинно произносит: — О чем задумался? Я готов взорваться. — Ни о чем, – я вру. Он не верит, конечно. Он всегда знает, когда я говорю правду, а когда ложь. Я вижу, как он считывает это, и тут же поправляюсь. — То есть... неважно, ерунда. Джефф явно не умеющий поддерживать, закусывает губу, и бегло пробегаясь по комнате взглядом останавливается на окне. —О, а хочешь ночью сходить в лес погулять? —Нет, — отрезаю. —Я не пойду. Он нахмурился, но тут же в его глазах мелькнул озорной огонь. —Боишься, что нас поймают? Посадят в карцер? Да мы там уже пересидели, наверное, больше, чем на свободе. Он, сука, прав. Нас уже столько раз заказывали, что, казалось бы, привыкнуть пора. Но каждый раз, как первый, этот страх, как ледяная рука, обхватывает сердце. И неважно, что чаще всего нарушал правила я. Ещё эти его долбаные уговоры… Он, как клещ, прицепится, пока не добьётся своего. Я, блядь, сдаюсь. — Ладно, — говорю, хмурясь, — пошли Только чтобы без пиздеца. И быстро. И вот тут со мной что-то происходит. Как будто кто-то выключатель дёрнул. Ещё минуту назад я был, как собака цепная, готовая всех разорвать. Злился, ничего не хотел. А теперь… А теперь эта хрень куда-то улетела. Не знаю, как это работает. Может, этот придурок просто колдун какой-то. Может, я просто устал злиться и проклинать свою никчемную жизнь. Или, я просто хочу быть рядом с ним. В лесу. Ночью. И почему-то, когда я соглашаюсь, на душе становится легко. Как будто с плеча груз свалился. Как будто… я снова могу дышать. — Вот и хорошо, — улыбается Джефф, и у меня внутри всё переворачивается. — Пошли, быстро оденемся, как раз Агнес закончила обход. Я роюсь в тумбочке, и выуживаю оттуда старую куртку, которую натягиваю на себя. Джефф энергично прыгает от шкафчика до тумбочки в поисках спрятанных нами сигарет. Иметь сигареты в приюте, да не в простом, а в католическом - это огромное удовольствие. Ощущение свободы пьянит. Мы не только сигареты пиздим, но и кассеты. Это, конечно, приятно, но сам момент кражи – вот где настоящий кайф. Мы вообще частенько так развлекаемся. Ночные вылазки в Блэквуд. Город, конечно, та еще дыра. Грязный, мрачный, будто пропитанный безысходностью. Но даже там, в этой серой массе, можно найти что-нибудь интересное. Я отвлекаюсь от своих мыслей, и шатаясь еле поспеваю за Джеффом, который уже преспокойно вылазит в окно, на крышу. Ну конечно, а зачем нам через двери ходить? Не Джеффовское это дело, «двери». Мы осторожно идем по шиферу, и я то и дело хватаю его за рукав куртки, чтобы вдруг не соскользнуть. Дождь проявлял себя не только запахом, въедающимся в ноздри, но и шифером, который теперь предательски скользил под ботинками. Этот приют настолько старый, что даже с настоятельницей Агнес непозволительно его сравнивать. Тут везде эти странные украшения в виде завитков, башни, арки... Чего тут только нету, и все разваливается. Но нам с Джеффом это на руку. Мы на крыше зависаем каждый вечер, и полазить тут есть где. Да и монашки не полезут нас доставать, короче говоря отличное местечко чтобы покурить. Не хочу признавать, но это романтично. Вообще, мне кажется, что Джефф идеально вписывается сюда. Нет, не сюда, а в мою жизнь. Мы доходим до пожарной лестницы и я с опаской гляжу вниз. Поворачиваюсь на Джеффа. — Че, зассал? Да не волнуйся, тут падать недалеко если че. Ну, в зависимости от того насколько далеко ты спустишься. —Хихикает он надо мной. — иди первый. Я мотаю головой. Боюсь я высоты. До усрачки боюсь. Потому что однажды этот Барри, идиот из старшей группы умудрился ебнуть меня с сарая на другой стороне приюта. Я тогда в медпункте несколько дней провалялся. Джефф пожимает плечами и ловко хватаясь за ржавые прутья сползает вниз. Последнее что я вижу, это его довольную рожу, смотрящую на меня. Когда Джефф оказывается на ярус ниже, он машет мне. — Давай, сопляк, спускайся! Или прыгай. Хочешь, я тебя поймаю? — Заткнись... Выплевываю я, и вспоминая как только что этот трюк провернул Джефф, осторожно спускаюсь, а он продолжает надо мной издеваться. Я фыркая, и рискуя упасть показываю ему средний палец, держась одной рукой за подвижную лестницу. Вскоре я оказываюсь внизу и легко спрыгиваю на твердую поверхность крыши. Джефф все еще смотрит на меня с этой тупой улыбкой на лице и протягивает дымящуюся сигарету. Я ненавижу то, как он умеет выводить меня из себя. Одна его дурацкая ухмылка - и я уже сжимаю кулаки, чувствуя, как горячая волна злости подкатывает к горлу. Он знает, чертов подонок, знает, что стоит ему козырнуть этим своим «ну че, Ровер?» - и я взорвусь. И всё равно лезет, сволочь, нарочно, с этой хитрой мордой, будто проверяет, сколько ещё выдержу. Но самое пиздецовое - через пять минут я уже не могу злиться. Потому что он подсовывает мне сигарету, которую стащил специально для меня. Потому что когда я ору, он не огрызается по-настоящему, а просто стоит и терпит, зная, что мне надо выплеснуть эту гадость, которая копится внутри. Потому что даже когда я готов его придушить, мне хочется схватить его за шкирку и прижать так сильно, чтобы он не мог дышать. Я ненавижу его за это. За то, что он единственный, кто видит меня всего — злого, гадкого, истеричного — и всё равно остаётся. За то, что даже когда я плюю ему в лицо самой мерзкой бранью, он просто вытирается и спрашивает, полегчало ли мне. Я давно перестал отрицать то, что мне нужно чтобы он видел как мне больно. Чтобы он ловил мои кулаки, когда я бью в стену. Чтобы он был рядом, когда я снова начинаю ненавидеть всё вокруг. Потому что без него эта злость съест меня живьём.