Sins

      Я не хочу быть грешником.

      Этому желанию в христианских семьях учат с детства. Хисын помнит, как после раскаяния во грехах, клялся себе в мыслях, что больше не будет ощущать стремления ощутить их сладость вновь.       Но Сатана находил его слабости регулярно.       Когда именно Хисын отбросил от себя идею о собственном искуплении? А может еë и не было вовсе? Может всё это время он жил в иллюзии страха и слабости перед тем, кого на самом деле не было?       Джей Пак — продюсер, которого этим вечером Хисын сопровождает на ужине с другими важными шишками — липнет к Ли, как голодная моль к старой шубе. Совершенно бестактно пару раз обнимает ниже талии, делает комплименты, которые не обижают, но не делают приятно — обжигают душу своей липкостью.       Деньги — единственное, что Хисына останавливает. Он не может встать, влепить пощёчину и выйти из заведения. Он должен терпеть.       — Не терпел бы, если бы кто-то предложил тебе больше?       Уже в конце вечера, после десяти причин почему Хисын не поедет к Паку домой, к Ли подошёл юноша — видимо тоже остался ждать такси после выматывающего ужина. Да, здесь хоть и расслабляющая тихая музыка, да ещё и приглушённый свет, но это не помогает. Каждое слово, каждое движение, каждый взгляд — может закопать тебя и твою карьеру.       — О чëм вы?       Темп разговора хотелось остудить, понизить и желательно выкинуть, как смятую бумажку с адресом, на который никогда в жизни не поедешь.       — Хисын, не паясничай. Я предлагаю тебе больше, чем кто-либо, если ты отдашь мне кое-что, что давно тебе не принадлежит.       Во-первых — уже неприятно от тона.       Во-вторых — уважения ноль.       В-третьих — кто он вообще такой, чтобы так разговаривать?       — Никто, который может дать тебе всë. Этого достаточно.       Сигарету, что уже слишком долго тлела меж пальцев, вытянули и откинули на дорогу. Свет в глазах Хисына мигнул и уже через секунду совсем потух.       Шум улицы — первое, что ощутилось звоном в черепной коробке. Там словно стояло эхо. Везде. В голове, в лëгких, в животе. Руки вцепились в юношу, что продолжал, как ни в чëм не бывало стоять напротив. Словно статуя.       — Как- кто ты?       Ли не был уверен, что хочет знать ответ. Он не был уверен, что вообще хочет понимать хоть что-то из происходящего вокруг. Лучше бы он поехал с Джеем, лучше бы дал ему-       — Серьёзно? Между ним и мной, ты бы выбрал его? Люди такие забавные.       Голос звучал неестественно-поглощающе. Как бас. Сплошной и долгий.       Хисын даже был не уверен, что мог дышать, стоя здесь.       На крыше.       Это было здание с очень древним фасадом. Красивое. Дороги мерцали золотыми гирляндами на фоне ночи. И совсем рядом была она.       — Мы в Париже?       — Именно так, ma tendre âme.       Это звучало непривычно. Но менее дико. На пару секунд Хисын поверил в реальность происходящего. А после забыл зацепиться за мысли о том, что это может быть сон.       — Почему мы тут?       Ли нашёл себя не просто цепляющимся, он обнимал. Так, словно этот город был видом из окна их дома.       Но кого — их?       — У меня множество имëн. Вельзевул, Мефистофель, Древний искуситель, Проклятый змий, Левиафан, Великий дракон...       — Господи...       — Как раз напротив, mon trésor.       Рука Хисына вдруг оказалась у его губ. Он держал еë нежно, так, как подобает людям в высшем обществе. Поцелуй запустил новую реакцию. Вспышка. И вот они в тени какой-то аллеи. Здесь же, в городе любви?       — Чего ты хочешь? — Шëпот сорвался ненамеренно, но оказался очень уместен, ведь ответно ему говорили не громче.       — Твою гордость.       По телу, как табун лошадей по полю, побежали мурашки.       — Гордость?       Губы Дьявола оказались слишком близко ко лбу. Он хоть и был в поле зрения, но всё равно двигался незаметно. Хисын вцепился в лацканы его пиджака, потянул на себя, и новый поцелуй — в лоб — перенëс их в другое место.       Знакомый говор разнёсся где-то над головой. Они оказались на японской узкой улочке. Кто-то курил, стоя на балконе. Кто-то пил чай в уличном кафе.       Неожиданное появление двух людей среди дороги не смутило никого. Хисын зажмурился и приложился лбом о грудь юноши. И именно из-за этого заметил, что тот одет иначе. Белая майка, болтающиеся спортивки и совершенно ярко красные глаза.       Истинный Дьявол.       — О, ещё одно моë имя. Хочешь называть меня так?       Рука Сатаны улеглась на голое бедро. Хисын осознал, что тоже сменил свою одежду. Теперь он был лишь в полупрозрачной белой футболке, что еле прикрывала низ живота и в юбке из крупных, металлического цвета пайеток — под юбкой чёрная плотная ткань белья. И всë! Хисын распахнул губы, чтобы выпустить негодование наружу, но его вновь поцеловали.       Заткнули и не позволили вырваться.       Кусаться не было смысла — Ли ощущал, что не сможет пойти против воли этого существа.       — Можешь, просто не хочешь. Ты уже отдал мне свою гордость. Просто согласись сейчас.       — Зачем?       Губы Хисына горели, ведь их прикусывали и ласкали почти без остановок.       Шумный клуб раскидывал лучи лазеров и стробоскопов по сторонам. Движение было вечным, постоянным, диким. Хисын не видел ничего, но он чувствовал слишком много.       Без алкоголя было так, как было бы с ним. Голову морочили мысли и музыка. И губы, что исследовали шею, плечи и всë, чего могли достичь.       — Зачем?       Хисын не знал, сколько раз он повторил этот вопрос, но на него впервые ответили:       — Я тебя люблю.       Да. Безусловно, гордость Хисына уже была в руках Искусителя. Но после этих трëх слов... Что-то в сердце сошло с ума и потянуло навстречу.       — Рики — вот моë имя. Называй меня так.       То было утро. После танцев и трения друг о друга — тело дрожало и искало выхода остаткам напряжения. Усталось топила, но желание было выше.       Они стояли у берега океана. Тишина берегла их. А может Рики сам создал тишину, чтобы ничто не могло побеспокоить их?       — Как Сатана может любить меня?       — Так же, как Господь любит каждого своего ребёнка.       — Господь – отец. А ты любишь меня не как сына.       Рики засмеялся. Его ладони грели живот и грудь: лениво гладили, сжимали кожу, обводили ореолы сосков.       — Бог любит всех, а я люблю только тебя. И хочу только тебя. И буду иметь только тебя.       Колени прострелили импульсом. Да, это всë звучало идеально. Слишком хорошо и правильно. Роскошно.       Но было одно но.       — Во мне нет и капли гордости. Ты знаешь, что это муляж...

Кому как не Дьяволу об этом знать?

      — Для этого у меня есть своя методика. Только если доверишь мне своë тело. Мы найдём твою гордость, возведём еë в абсолют. Я преклоню любого к твоим ногам, но твоя гордость будет принадлежать лишь мне.       Лишь Рики будет выше.       — Хочешь управлять тем, кто будет управлять другими? Это стокгольмский синдром?       Новый смех, но глубже, тише, мягче.       Кровать прогнулась под их телами. Занавески были прозрачными, но за окнами была лишь синяя гладь океана. Хисын свыкся со столь быстрыми скачками меж местами, так что просто подался и отключил свою голову.       Губы вновь и вновь сливались, оттягивали, захватывали. Руки лишь щупали — не раздевали.       — Ты бесподобен, Ли Хисын.       Если это была методика Рики, то Хисын такими темпами возгордится и сойдёт с ума. А точно, ему ведь это и нужно.       От голоса и комплиментов, что сыпались вновь и вновь, тело сходило с ума от счастья, двигалось в нужном темпе, подавалось и обжигалось о тепло кожи Рики.       — Умница, теперь давай ко мне. На меня.       Сатана подцепил бельё Хисына, заставляя его исчезнуть. Теперь бёдра и пах остались не скрыты совершенно, лишь сеткой из пайеток.       И если раньше смущение бы не позволило двинуться, если бы раньше неуверенность заставила переспросить или свести ноги — сейчас Хисын толкнул Рики в грудь, чтобы тот переместился на спину быстрее. Смех распространился по венам и артериям приятным теплом. Рики улыбался так, словно его довольству не было предела.       — Так и есть. Давай, поскачи на мне...       Мог ли Хисын ослушаться?       Утро расплылось по дому вместе с шорохом прибоя. Хисына разбудили ленивыми движениями пальцев между ног. Утро было мëрзлым, но всё равно грело.       — Это был не сон?       — Ты серьёзно спрашиваешь?       Пальцы проникли внутрь, огладили послушные стенки. Хисын замычал от удовольствия смешанного с воспоминаниями. Вчера он вëл себя так, словно каждая секунда его жизни была последней.       Для удобства, Ли перекинул свою ногу через тело Рики, открываясь абсолютно. Глаза в глаза. Губы в губы. И накатывающее волнами возбуждение.       — Ты не уйдёшь?       — Теперь ты мой. Я заберу тебя в ад.       Возможно, раньше, в детстве, когда Хисына ещё пугали грехами, он бы испугался такой участи.       Но сейчас, пока пульс скакал в глотке, а в тело вновь врывались-вколачивались быстрыми увесистыми толчками — он был счастлив.       Он был грешен. И будет самым счастливым грешником отныне.