Разбитое сердце Льюиса

«У меня всё время спрашивают: знаю ли я Уильяма Мориарти?» ... *** ‎Все началось с чая. Великий, глубокий, если так подумать, напиток. Были времена, когда проходили чайные войны, а сегодня тетушка Аглая продала любезному юноше лишний брикет черного сорта. ‎‎— Прошу, возьмите, я ведь спать спокойно не смогу, — со смущенным румянцем на щеках он протянул чужое обратно. Старушка всплеснула руками. Сегодня у Аглаи было игривое настроение, она даже потрепала парня по щекам, отчего они стали ещё краснее. Теперь он напоминал барышню, первый раз купившую себе румяна. ‎‎— Милый мой мальчик! Бери, бери. Возьми, вот, второй, — Аглая действительно положила в руки стоящего напротив ещё одну порцию. ‎‎— Это знак судьбы, причем добрый, — начала было пояснять она, — когда ведь что-то отдаешь, получаешь что-то взамен. Да-да… — а вот дальше он не слушал. Миссис ушла в другую комнату и болтала оттуда про скрытый смысл и вселенные, пока юноша рассматривал засушенный веник трав, подвешенный на гвоздик у нее над столом. ‎‎"Бедная, одинокая женщина. Все ещё надеялась на свое счастье», — полагал тогда он, ещё не до конца осознавая, что она была самой счастливой из всех, кого тот знал за свою короткую жизнь - двадцати с малым лет. ‎‎Чай пришлось принять, ведь улыбка на морщинистом лице была очень убедительна, ей хотелось повиноваться. ‎На тот момент юноша третий год мучился бессонницей. Два года, семь месяцев и четырнадцать дней, если быть точнее. Он достал из внутреннего кармана пиджака простенькие часы на цепочке, пустым взглядом уставившись на циферблат. ‎‎Два года, семь месяцев, четырнадцать дней, девять часов и двадцать семь минут. ‎‎Во время бессонницы все ощущается нереально, будто весь мир хлопковый. Туман в глазах сгущался и сходил по мере смены времени суток. К вечеру вдобавок начинало колоть глубоко внутри, от это боли хотелось залезть порой на стену. Что это было? ‎Точно парень не помнил, как упал на жесткий ковер от резкой боли в груди. Только врача, которого позвала старушка, а затем громко охала над бедняжкой. Она говорила спасителю, что чаем-даром перенесла на меня свою беду — больное сердце, но разве такое возможно? … ‎И вот, больница, переломный момент. ‎Грудь все больше сдавливало от тупой боли. В полубреде блондин смог различить, как его гладили по лицу безумно холодным и узким предметом. ‎‎— Мой бедный, бедный…— донёсся до ушей тихий, как шум листвы, мужской голос. ‎‎Приложив силу титана, он смог разлепить веки. Перед больным стоял удивительной красоты юноша. Одной рукой он держал свой черный плащ, а второй — резную трость, боковиной которой и ласкал мою щеку. ‎‎—А Вы, извиняюсь?.. — неуверенно было начал он в полном смущении, убрав мешающую челку за ухо. Незнакомец же, наоборот, был очень расположен к нему и держался прямой грудью. ‎‎— Удивительно, что Вы так быстро очнулись. Сама судьба сегодня Вам благоволила. ‎‎Судьба, судьба… слишком много судьбы было на один обычный четверг. Действительно счастье, что мимо дома проходил врач, и Аглае не пришлось бежать в больницу. О, она бы не пережила ещё одну смерть в своем доме, совсем ушла бы в свои звёзды и знаки. ‎‎— Кто Вы? — потребовалось уже настойчивее. ‎‎— Уильям Джеймс Мориарти. Вы помните меня? ‎‎— Ничего подобного, увы. ‎‎Так называемый Уильям помог усесться удобнее, подложив подушку за спину. Головная боль ударила с новой силой в парня, и он едва откинул голову на кровать, тихо мыча. ‎‎— Ваш кровный брат. — подсказал Мориарти — Сколько сил было потрачено на Ваши поиски, когда я наконец стал главой семьи. В приюте нас разлучили, но, о милый Льюис, с сего момента все будет хорошо, клянусь. Речи Уильяма были слаще меда и добрее ангельского света, это ему запомнилось ярче всего остального с событий больницы. Но было одно но... ‎‎—Льюис… — на вкус он попробовал это слово. ‎Юноша точно знал, что это было не его имя. У него точно были силы сказать это, либо намекнуть и был бы он полным подлецом, который собирался воспользоваться чужим горем. Вспоминать тут следует только о гадости, как бы тяжело это не было. Зачем? Кто его знал. Гадость вернулась, чего и следовало ждать. Однако, той ночью окрещенный именем Луи спал как младенец. — Брат! — откликнулся он и уже скоро обнимал близкого, окпапывая слезами пиджак. Вот так за секунду он перевернул сразу несколько судеб, не размышляя даже пяти минут. ‎ ‎ ‎