За Стенами Тишины

Когда состояние затуманенного сознания немного спало, мне было велено собираться для переезда. Честно говоря, наши воспитательницы, привыкшие к идеальной дисциплине, были крайне удивлены, что я этого ещё не сделал, и даже отругали за нерасторопность. Этим женщинам было совершенно не понять, что я специально начал делать это в конце дня, когда все, включая их самих, были в комнатах, чтобы потом Тимофею не пришло в голову обвинить меня в воровстве и распускать слухи за спиной. Я стоял посреди крошечной комнаты, больше похожей на пенал, чем на жилое пространство, одной из трёх общих мужских спален. Мне здесь принадлежали одна кровать, один стул, один шкафчик. И вот теперь нужно было собрать вещи. Первыми собрались в школьный портфель учебники, которые уже были в отдельной стопке. Затем я подошел к шкафчику. Несколько комплектов одинаковой, выданной интернатом официальной одежды и спортивной формы, брюки, рубашки, несколько поло, пара свитеров серого цвета. Все сложено аккуратными стопками. Рядом — тоненькая книжка, которую я уже перечитал раз пятьдесят, и старый, потрепанный блокнот с карандашом. Ах да, ещё батарейки, которые были у меня всегда, несмотря на запрет о хранении. С ними было банально спокойнее. И упаковка витаминных желейных мишек, которую мама на постоянной основе покупала мне в дорогу. Если бы тут с проверкой появилась Наталья Анатольевна, то её бы уже не было. Но, видимо, без пяти минут бывшая классная руководительница, пока что, к счастью, была занята. Вот и всё. Я достал из-под кровати свой рюкзак. Он был не очень большим, но казался огромным для того, что мне нужно было в него сложить. Сначала одежда. Сложил стопками, аккуратно, чтобы не помялась. Затем книжку и блокнот. Засунул в боковой карман зубную щетку, пасту, тряпочку для очков и небольшое полотенце. На дно же потайного кармана легла вся имеющаяся в арсенале «запрещёнка». Всё. Я затянул молнию. Рюкзак выглядел пустым. Он даже не принял свою обычную форму, а просто обвис, словно не набитый ничем. Я поднял его. Легкий. Невероятно легкий. И тут меня прошибло странное чувство. Какая-то пустота. Не в рюкзаке, а внутри. Это было так… странно. Я даже немного удивился своей реакции. Ну да, у меня нет сундуков с сокровищами, нет полок, заставленных какими-то вещами. А что должно быть? Разве у обычного человека, который просто живет, а не коллекционирует, должно быть что-то, кроме базового минимума? Одежда, средства гигиены, что-то для чтения и письма. Разве это не все, что действительно нужно? Разве что техника, но та выдавалась лишь по необходимости. Эта мысль, словно спасительная соломинка, пришла и тут же заглушила неприятное чувство пустоты. Да, именно так. У обычного человека нет никаких странных предметов. Нет чего-то, что не имело бы практической ценности. Я ещё раз посмотрел на рюкзак. Идеально. Все, что нужно. Ничего лишнего. Переезд будет простым. Хоть что-то ведь в моей жизни должно быть просто. Меня изначально предупредили, что поднимут в непростительную рань, чтобы я успел «спокойно разложить вещи и познакомиться с новым классом в неформальной обстановке», но почему-то такой логичный сон никак не шёл. Возникло какое-то иррациональное желание «попрощаться» с этим пространством. Оно, в отличие от людей в нём, было приятным и никогда не подводило, поэтому я не стал сопротивляться. Тишина здесь была не просто отсутствием звуков, а плотной, успокаивающей пеленой, которая укрывала все вокруг. Она просачивалась сквозь толстые стены, поглощая любые резкие шумы и оставляя лишь приглушенное эхо, которое не нарушало ничьего покоя. Эта предсказуемая, неизменная тишина сама по себе внушала чувство глубокого доверия. Само пространство было воплощением идеально выверенного порядка, где каждая деталь была подчинена единому, строгому регламенту. Коридор, длинный и прямой, словно начерченный по линейке, тянулся бесконечным тоннелем, выкрашенным в цвет слоновой кости, который с годами приобрел оттенок болезненной желтизны. На стенах не было ни единого пятнышка, ни царапины — только ровные, чистые поверхности, отражающие тусклый свет. Пол, покрытый серым линолеумом, блестел так, будто его только что вымыли и натерли до скрипучей чистоты. Шаги здесь оставляли характерный, почти неземной звук, который тут же замирал, поглощенный стерильной акустикой. Воздух был пропитан запахом хлорки — едким, но привычным, знакомым, который у многих ассоциировался со стерильностью и защитой от всего вредного, создавая ощущение контролируемого, здорового пространства. Это был запах безукоризненной чистоты, гигиены, гарантирующей отсутствие микробов и болезней. Лампы дневного света, вмонтированные в потолок, с наступлением вечера светили крайне хорошо, высвечивая всё пространство. Однако этот свет не вызывал беспокойства; наоборот, он способствовал спокойствию, ощущению стабильности и предсказуемости, ведь здесь ничего не менялось. Пусть иногда от этого света и болела голова. Мебель, если ее можно было так назвать, была предельно функциональна и аскетична. Она была общей и потому крайне комфортной в использовании. Ещё, по словам Натальи Анатольевны, она была признаком равенства, но мне уже успели продемонстрировать, что «все равны, но кто-то равнее», поэтому это мы опустим. Как-либо подробно описывать именно её не вижу смысла, так как во всём интернате она была одинаковой, вплоть до расположения, независимо от класса и возраста. Ещё тут была своя небольшая библиотека, в которую я тоже решил заглянуть напоследок. Эта библиотека представляла из себя несколько деревянных белых стеллажей, на которых находились томики классический произведений, что-то было тут с незапамятных времён, а что-то принесено из домашних библиотек учащихся. Чехов, Достоевский, Шолохов, Карамзин, сборники стихов самых различных авторов. Тут было много всего, а посередине стоял небольшой столик с казённым компьютером, на котором мы все в порядке очереди делали проекты, если возникала такая необходимость. Я обошёл всё пространство раза три, вдыхая полной грудью воздух, который казался практически отфильтрованным. Потом настало время отбоя, проверки комнат, и пришлось, наконец, лечь в постель. После нескольких геометрических кошмаров даже получилось уснуть. И вот, я стою на краю узкого моста, который тянется через бурлящую реку из расплавленного металла. Небо над головой — свинцовое, низкое, давящее, как потолок тюремной камеры. Вода в реке не течёт, а скорее скребётся, будто миллионы ржавых шестерёнок перемалывают сами себя. Вдруг мост начинает трещать, железные доски прогибаются под ногами, и я понимаю: «сейчас упадёт». Но когда первая балка обрывается, вместо падения меня подхватывает горячий ветер, швыряет в чёрную тучу, и там внутри оказывается неясный, мерцающий вихрь из крыльев бабочек и обгоревших дотла страниц. Проснулся я даже раньше, чем за мной пришли, крайне разбитым, хоть и удивительно бодрым. С ощущением, что зубы налиты свинцом, и убеждением, что на ладони остался след от ключа, которого на самом деле у меня нет. Очень странный сон. Тревожный и липкий. Сразу после пробуждения до меня, к сожалению, дошло ещё кое-что. Сегодня среда. А первые две среды семестра всегда выделялись у нас под консультации и проходили скорее на университетский манер. Это означало, что предметы и количество этих предметов сегодня будут абсолютно случайными. Возможно, график этих лекций будет настолько плотным, что ничем не будет отличаться от обычного дня, а будет даже сложнее, а, возможно, за весь день будет консультация две-три и всё остальное время я буду наедине с опухолями в их естественной среде. Вот почему всё против меня? Как по нотам, в самом деле. Я что, прохожу какой-то кривой «путь героя»? Не надо, спасибо. Не хочу, не хочу, не хочу! Накрыла бессильная паника, которую, как я думал, я потушил ещё до каникул. Но вот сейчас я встану с кровати и отправлюсь в самое жерло вулкана, моя жизнь буквально разрушится до основания. Оттого вставать не хотелось совершенно. Хотелось исчезнуть. Раствориться буквально на этой кровати и никогда больше не существовать. Но только не туда. До этого мой мозг будто бы упорно не хотел признавать, что обратной дороги нет. Подготавливался, боялся, но не осознавал, что встретит эти обстоятельства лицом к лицу. Интересно, это вообще нормально? Будто бы я всё это время оттягивал неизбежное, отрицал очевидное, хотя я ничего и не отрицал. Наверное, естественно не хотеть самолично спускаться в ад и быть разорванным на куски толпой неадекватов, ведь так? Но меня никто и не спрашивал. Изначально. Даже не потому, что я имею какой-то определённый статус, нет. Потому что я просто являюсь школьником и моё мнение не имеет здесь веса. Даже если я примотаю себя к кровати скотчем, то меня отклеят в течение максимум 10-15 минут. Просто нужно ещё раз успокоиться и убедить себя в неизбежности происходящего. Я ведь уже это делал. Просто вчера меня спровоцировали и весь прогресс откатился назад. У меня в любом случае нет другого выбора, кроме как встать и пойти на свою верную смерть, поэтому не имеет смысла брыкаться и роптать на несправедливость. Это ничего не изменит. Всё, что должно произойти, и так произойдёт. Единственное, что я понял за вчерашний день — я на хорошем счету у Евгении Еленовны, а опухоли готовы хотя бы из вежливости делать вид, что её слушают. Так что, в случае чего, мне есть на чью защиту ориентироваться. В какой-то степени неплохо. Находясь в каком-то наваждении, я достал из рюкзака свой блокнот и сделал весьма бессмысленную запись: «Ворона, Отец, Триглав». Первые двое явно являлись важными людьми, а вот о происхождении третьего слова оставалось только догадываться, но нужно использовать всю имеющуюся информацию. Отчасти поэтому я в скобочках добавил «через него можно ходить», а также «представляет опасность» возле первой клички и пошёл передаваться воспитателями из рук в руки. Помимо всего прочего, меня напрягал ещё один факт. Моё имя, кажется, перестанет существовать, едва я переступлю порог. Я ощущал себя голой, пустой доской, на которой вот-вот напишут приговор. Что они увидят? Как я двигаюсь? Как держу голову? Сморщу ли я нос, если увижу что-то неприятное? Споткнусь ли, если отвлекусь? Каждая деталь, каждое неловкое движение, каждый мимолётный жест мог стать основой для моей новой личности. Я был просто «первенец», без имени, но уже на грани того, чтобы его обрести — имя, которое не будет моим выбором, а станет их решением. Воспитатели, которые должны были меня проводить, вместе с воспитателями, которые должны были мне всё разъяснить, остановились у самой двери, вручили мне мой рюкзак и ограничились лишь формальным пожеланием удачи. Видимо, даже они опасались заходить в эту гостиную или же просто предпочитали этого не делать. Ну что ж, пора открывать дверь. Надеюсь, это не посчитают неуважением. Она тихо, с каким-то утробным стоном отворилась, пропуская меня в полумрак. Дрожь начинается незаметно, исподволь, с легкой, едва уловимой вибрации, которая проникает откуда-то изнутри, словно невидимый маятник запущен где-то глубоко под кожей, задавая свой собственный, непокорный ничему ритм. Сначала это лишь легкое, нервное предчувствие, потом оно обретает форму. Вот уже и пальцы начинают жить своей жизнью — мелкая, быстрая рябь пробегает по ним, заставляя кончики подрагивать. Если поднести сейчас ладонь к глазам, она покажется слегка размытой. Контуры нервно пляшут, словно отражение в воде, потревоженной легким ветром. Это не холод — внутри, наоборот, ощущение странного, тонкого жара и оцепенения. Из коридора я шагнул в иную реальность. Воздух здесь был густым, как старый мед. Боже мой… Где я? Кажется, меня затянуло в калейдоскоп, а потом выплюнуло сюда. Стены… ладно, стены еще можно опознать как стены, хотя они и погребены под слоем каких-то пестрых бумажек. Это что, трофеи из битвы с хаосом или его манифест? Кажется, здесь произошел взрыв в лавке древностей, а потом на место преступления вызвали садовника. Растения… повсюду растения! Они разных размеров, форм, осмелюсь предположить, даже видов, как таковых. Книги… книги! Почему они лежат в таком беспорядке? Кажется, они готовы обрушиться на меня в любую секунду, погребая под лавиной знаний, которыми явно никто не пользуется. Баночки… боюсь даже спрашивать, что в них. Заспиртованные бабочки? Сушеные глаза? Надеюсь, нет. И эти… вещи. Что это вообще такое? Я вижу какое-то странное приспособление, похожее на гибрид мясорубки и телескопа, а рядом с ним… резиновая курица в сомбреро? Лучи восходящего солнца не проникали сюда, и комната жила под тусклым светом нескольких ламп, отбрасывающих желтые пятна на стены и пол. Воздух был вязким, пропитанным запахом старой пыли, пота и чего-то сладкого, приторного. Повсюду были разбросаны пуфики, диваны и кресла, занятые фигурами опухолей, несмотря на ранний час. Некоторые тихо переговаривались, другие листали книги, — не было до конца понятно, действительно ли кто-то решил почитать с утра пораньше или это так, для вида, — третьи просто смотрели в одну точку, погруженные в свои мысли. Мой взгляд скользнул в дальний угол. Там, на широком, продавленном диване, восседала девушка, которую я уже заочно окрестил старостой — слишком уж уверенно и непринужденно она держалась. От нее исходила странная аура спокойной, почти хищной власти, даже когда она просто сидела. Но не её фигура приковала мое внимание. На её коленях, свернувшись клубком, лежала другая девушка. Свет от ламп падал лишь на ее лицо, высвечивая нездоровую бледность и глубокие тени под закрытыми веками. Она выглядела так, словно только что пережила долгую, изнурительную болезнь или же была просто на грани отключки. Полумертвая. Именно это слово пришло мне на ум, и оно никак не хотело уходить. Руки девушки безвольно лежали вдоль тела. Ни единого мускула на ее лице не дрогнуло, ни один жест не выдавал хоть какой-то мысли или чувства. И вот староста. Её рука, изящная и слегка смуглая, медленно, почти автоматически, скользила по волосам лежащей девушки. Движения были монотонными, привычными, как если бы она перебирала шерсть животного, проверяя ее мягкость и ощупывая контуры. Большой палец мягко вдавливался в кожу за ухом, затем вся ладонь опускалась на макушку, медленно спускаясь по затылку. Затем поднималась и повторяла этот цикл. Так обычно гладят собаку, которая прилегла у ног, или кошку, устроившуюся на коленях. Бездумно, рутинно, сверяя наличие своей собственности. Девушка под её рукой оставалась абсолютно инертной, не реагировала ни вздохом, ни дрожью. Её тело было лишь предметом, пассивно принимающим прикосновения, словно мягкая игрушка. Взгляд сидящей был направлен куда-то поверх головы лежащей девушки, в пустоту, в никуда — взгляд хозяина, привыкшего к присутствию своего питомца. И самое жуткое, самое ошеломляющее, что пронзило меня до костей, было полное отсутствие реакции со стороны остальных обитателей гостиной. Никто не поднял глаз. Никто не обернулся. Небоходов, уткнувшийся в томик стихотворений Маяковского, продолжал делать вид, что происходящее вокруг его совершенно не интересует. Девочки в углу продолжали тихо перешептываться. Для них эта картина была столь же естественна и обыденна, как пыль на подоконнике или тиканье часов. Ни тени удивления, ни вопроса, ни намека на то, что это ненормально. Как будто полумертвое тело, гладимое как питомец, было самой естественной вещью в мире. Я замер, ощущая, как внутри поднимается волна недоумения, а затем и понимания. В моей голове мгновенно выстроилась четкая, жестокая линия. Девушка… ниже, чем человек. Даже не изгой или слуга. Ведь слуга — это всё ещё он. Хотелось бежать. Но ноги словно приросли к полу, а глаза не могли оторваться от этой жуткой, почти ритуальной сцены. — Добро пожаловать, — спокойный, умеренный, с легким придыханием голос этой «хозяйки» прорезал тишину. Я так и встал на пороге, боясь сделать хотя бы шаг. Кивнул, не зная, правильно ли поступаю. — Комнаты дальше по коридору. Можешь положить вещи в третью слева. Разложиться хочешь сейчас? В канаве? Вообще не хочу, спасибо. Взгляды. Они были повсюду, эти оценивающие, предвзятые взгляды, словно невидимая паутина, сотканная из чужих предубеждений. Может, улыбка этой старосты и была искренней, а голос мягким, но мой взгляд невольно цеплялся за её глаза, и там, в самых их глубинах, я видел другое. Это был немой вопрос: «Сбежишь?» и неясная усталость. — Вы хотите сказать, что первенец не притащил с собой Кротов? К нам-то? По-моему, уже орден за отвагу, — парень кавказской наружности сказал это с хриплым смешком и зевнул. Какие ещё «кроты»? — Ага, и за слабоумие, — Небоходов сказал это, не отрываясь от оскорбления книги своим листанием, и, что бы вы думали, закатил глаза. — Люк. Девушка добавила остальную ноту в голос, и у меня выступил пот. — Что «Люк»? Я бы половине из вас его вручил. Никаких предубеждений. — Только половине? Ты сегодня удивительно добр. Не с той ноги что ли встал? Вот и ещё один знакомый голос и тон. Если бы не они, то их обладателя я бы не узнал. Спутанные пряди стояли колом и грозились сбить люстру. — Но вернёмся к нашим баранам, — продолжил он. — С хуя ли к нам? У меня ж там по всем мужским заветам он от жизни ахуеет. «По мужским заветам» это как? И он что, оспаривает мнение негласной хозяйки интерната? — Во-первых, он с тобой, а с Маком тем более, уже знаком. Хоть какое-то подкрепление, даже если оно негативное, лучше, чем неизвестность. А во-вторых, ты его быстрее всех прошвырнёшь по всему основному. У тебя умение объяснять с желанием разговаривать совпадает. И ни на секунду не оторвалась от поглаживаний. Сколько ещё нужно делать вид, что это в порядке вещей? — Потому что я лучший! Стоячие кудри метнулись вслед за бахвальской головой. Стоп… Я буду жить вот с этим кудрявым супом?! Уж лучше на коврике где-нибудь. Судя по всему, именно этот здесь отвечает за «вправление мозгов» новеньким. — А то, что чел до сих пор порог не переступил, — каноническое событие? — откуда-то сбоку раздался голос рыжеволосой и я почему-то после этих слов машинально сделал шаг вперёд. Выглядело наверняка унизительно… — Заходи, заходи, не сожрём, — кудрявый павлин улыбнулся до ушей. — Пока не за что. Покажу, куда и как скинуть вещи, а дальше уже решим, кто ты по масти и что с тобой делать. Нужно что-то предпринять. В голове почему-то тут же исчезла идея кого-то задабривать. Я им легко не дамся. — Я сам разберусь. И нет у меня масти, не в тюрьме находимся. Глаза половины «Опухолей» округлились, они смотрели на меня так, будто я только что заговорил на древнегреческом или вытащил кролика из шляпы. Удивление на их лицах было почти комичным. Взгляд второй половины же был… сложным. В нём не было удивления. В их глазах читалось что-то вроде «Мы так и знали.» Будто они только этого и ждали. И не в хорошем смысле, — ха, вы что, шутите, — конечно, нет. Будто в их глазах я дал первую из миллиона трещин. Уголки губ некоторых были приподняты в едва заметной улыбке, которая то ли говорила, то ли шептала, то ли кричала с вызовом «Здравствуй, реальность». Тишина продолжалась, и в ней чувствовалось напряжение. Все ждали, как отреагирует их собрат. И я тоже ждал. Кудрявый девиант, на которого обрушился этот словесный удар, замер. Его обычно расслабленное лицо напряглось, уголок губ дернулся. Он медленно опустил руки, а глаза его наполнились какой-то дикой смесью шока и замешательства. И ужасающего задора. Он немного театрально вздохнул. — Да уж, с Макки было явно проще… Знаешь, посылать людей нахуй с порога — не лучшая идея. Я бы и не предлагал, мне это типа больше всех надо, если бы не знал точно, что ты не разберёшься. Щас наебнёшь Михаила, пока будешь идти, и вместо комнаты будешь жить в шкафу у Сливы заместо Костяна. — В шкафу у меня живёт Жорик, — раздался звонкий, но бытовой голос фиолетового нечто. — Костян — это тот, который без туловища. — Жорик — это разве не Отцовский? — У Отца Ёрик. Что за набор слов я только что услышал? Кажется, на этом они закончили выяснять что-то стратегически важное и вернулись ко мне. Неожиданно в разговор вступил Валя. Я не помню, чтобы за год обучения слышал его голос так часто, как за эти два дня. — Давайте… я попробую? Почему-то предложил он это таким тоном, как будто не хотел услышать согласие, затихая на конце фразы. Если это действительно было так, то его желание было исполнено. — Нет. Тебе не надо с ним общаться. А почему так? Боятся, что я сломаю им покорного работника? Не стоит. Я и не собирался заводить связи с изгоем. — Я уже сказал, что сам справлюсь. После этих слов я преодолел расстояние гостиной с максимально возможной скоростью. Судя по звуку за спиной, попутно, всё же, что-то уронив. Плевать. Главное — не показывать своего страха. За спиной тихо раздались уже знакомые голоса. Сначала с лёгким акцентом… — И долго нам его вот так терпеть? …а затем незаинтересованный, слегка язвительный шелест. — Матушка сказала — две недели. Шаг. Другой. Я вхожу в этот бесконечный, как мне кажется, коридор, и тишина встречает меня, как старый знакомый, но с каким-то подвохом. Здесь всё вроде бы знакомо: линолеум, окрашенные стены, двери комнат, ведущие куда-то в неведомое. Но за каждым «как обычно» здесь следует предательское «но». Первое «но» — стены. Они не просто окрашены. На них, поверх блеклой, местами облупившейся краски, висит что-то невероятное. Не просто фотографии. Это целая история, растянувшаяся вдоль всего коридора. Вот мальчишка с золотой медалью по шахматам, вот девочка с перепуганными глазами, застывшая на пьедестале, наверное, областных соревнований по легкой атлетике. А вот группа ребят в одинаковых футболках, позирующих на фоне какой-то сомнительной конструкции, очень похожей на самодельный двигатель. Далее грамота за победу в конкурсе юных поэтов, рядом с ней фотография с какого-то театрального фестиваля, где герои кажутся скорее жутковатыми призраками, чем актерами. А вот ещё одна медаль, на этот раз за «Лучший проект по переработке пластика». И так, через каждые полметра. Где-то отдельно висят грамоты, где-то медали в ряд или букетом, а где-то и просто фотографии, лишённые всякого смысла и ценности и, по ощущениям, сделанные на мыльницу. Будто кто-то решил увековечить каждое мгновение, не заботясь о стиле или последовательности. Второе «но» — двери. Они все одинаковые, типовые, но каждая будто живёт своей жизнью. Одна дверь слегка приоткрыта, и оттуда доносится приглушенный смех и какой-то электронный бит. Другая, наоборот, закрыта наглухо и то, что там кто-то проживает, выдаёт только значок радиоактивности на ней. На нескольких дверях висят самодельные плакаты, написанные какими-то странными, витиеватыми буквами. Едва ли не куски фанеры, прибитые к двери. «Пятница не приходит — она уже здесь, под третьей ступенью», «Не корми Чёрного Петуха после полуночи», «Карты лягут так, как я их положу», «Учите латынь. В аду с вами никто на английском разговаривать не будет». На одной — выцветший стикер с изображением кота, который, кажется, смотрит прямо на меня. Третье «но» — воздух. Он не пахнет просто пылью или старым деревом, как можно было бы ожидать. Здесь чувствуется что-то ещё. Смесь ароматов: где-то уловимый запах жжёного сахара, где-то едкий запах краски, а иногда — лёгкий, едва уловимый аромат цветов. И вот, третья слева дверь. На ней также прибит кусок фанеры с надписью: «Краткий список вещей, которые хорошо горят: Москва, Древляне, Мёртвые души», соседствовавший с каким-то разноцветным вязаным панно. Прямо вдоль надписи виднеется слабая вмятина. Где-то в углу две наклейки: неясный черно-белый персонаж, перечёркнутый красным крестом, и горящая шина. Чуть выше была прибита ключница и висел стикер с аккуратным подчерком: «Не забыть полить цветы». Да уж, за эту территорию явно воевали… Я потянул полированную ручку и вновь так и замер на пороге. Комната была не просто разделена — она была расколота надвое невидимым, но абсолютно непреодолимым рубежом, словно два разных мира столкнулись и застыли в вечном противостоянии, отгородившись друг от друга невидимой, но осязаемой стеной. Левая половина была воплощением дикой энтропии, хронического беспорядка, достигшего своего апогея. Пол исчез под слоистой топографией измятой одежды: джинсы, майки, свитера, футболки, брошенные кое-как, перемешанные с одинокими носками и фантиками от шоколада. На стуле громоздилась гора книг, открытых на случайных страницах, переплетённых с ворохом исписанных листков, карандашей без грифелей и забытых наушников, чьи провода змеями тянулись по полу. Стол, казалось, был погребен под археологическими наслоениями: высохшие кружки с остатками кофе, грязные тарелки, обертки от снэков, — и откуда здесь только всё это взялось, учитывая, что еду с собой в интернат брать нельзя, — пустые бутылки из-под газировки, среди которых чудом выживала лишь одна пыльная лампа, отбрасывая тусклый, утомленный свет. Правая половина, напротив, была оазисом совершенства, почти болезненной аккуратности. Паркет здесь сиял до скрипа, отражая каждый луч света. Ни единой пылинки, ни единого волоска. Кровать была заправлена с армейской точностью, одеяло натянуто так, что можно было бы отбить монету, а подушки взбиты до идеальной пушистости и симметрично уложены. На прикроватной тумбочке, отполированной до блеска, стояла лишь одна стопка книг, выровненных по высоте корешков, рядом с ней — небольшой светильник с чистым абажуром и стакан воды, словно только что наполненный. Рабочий стол был абсолютно пустым, за исключением одинокого блокнота и идеально заточенного карандаша, лежащих параллельно друг другу. Линия раздела была не физической — она была ментальной, символической. Не было никаких штор или перегородок, просто пустое пространство, где хаос обрывался, а порядок начинался. К счастью, на правой стороне можно было увидеть пустую кровать без обозначающей подписи, что свидетельствовало о том, что она свободна и её можно занять. Я положил на неё свой рюкзак. Было совершенно понятно, кто тут живёт и, неожиданно, кудрявый стал мне ещё отвратительнее. Как можно было довести своё жилище до такого состояния?! Совсем бытовой инвалид, что ли? И это при том, что Рыжеков, наверняка, убирался здесь на постоянной основе. Это же физически невозможно! И мне предлагалось в этом жить?! Ну уж нет! Нужно сообщить воспитателям, чтобы они заставили его убраться. Я не обязан это терпеть, в конце концов. Можно заодно и имя выяснить весьма нехитрым способом бумажки над кроватью. Как минимум, чтобы знать, на кого конкретно жаловаться. Главное ни на что не наступить, пробираясь сквозь эти завалы… Я, словно мусорный ниндзя, пробрался к изголовью, но тут меня встретила пустая белая бумажка, приклеенная скотчем поверх основной надписи. Новая грань идиотизма. Нужно снять её, а потом повесить как было, вот и вся задача. Не так уж трудно. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая собственный вдох. Это неправильно. Это страшно неправильно. Я это понимаю. Мои пальцы, словно чужие, сжимаются на краю этого белого листа. Просто… любопытство. Ужасное, неприличное любопытство, которое сильнее страха, сильнее здравого смысла. Подумаешь, бумажка… Она шершавая под пальцами, как присыпанная пеплом. Проводишь ладонью — и вот уже мелкие бугорки, невидимые глазу, оставляют на коже лёгкие царапинки, словно следы крошечных когтей. Край острый, но не как лезвие, а как тонкий лёд, готовый рассыпаться от неверного движения. А если прижать её к ладони всей тяжестью, она холодная. Она остаётся прохладной, будто впитала в себя тишину библиотечных полок или стылый воздух подвала. — Сказал же, не лезь, куда не надо. От неожиданного звука за спиной рука дрогнула, а потом замерла, схваченная практически в военные тиски. — Ну мы ж не хотим ругаться. Зачем трогать то, что тебя не просили трогать? — голос у него спокойный, почти ленивый, но в нём слышится что-то опасное, как от тихого скрипа двери в тёмной комнате. Я замираю. Как кролик. В глазах напротив — удивление, переходящее в нечто гораздо худшее. В этот момент всё, чего я так боялся, материализовалось. Мой панический страх перед ними, перед их гневом, перед тем, что они могут со мной сделать — всё это обрушилось на меня лавиной. Чувство вины, стыда, страха — всё смешалось в один невыносимый ком. Я чувствую, как краснеют уши, как дрожат колени. Я пойман. Как мышь, залезшая в мышеловку. Он не отпускает мою руку, сжимает сильнее. Я вижу в его глазах не просто злость, а какое-то извращенное удовольствие. Он понял. Понял, как сильно я его боюсь. И это, похоже, только раззадорило его. — Отпусти. Пожалуйста. Я хочу крикнуть. Хочу позвать на помощь. Но из горла вырывается лишь сиплый, жалкий звук. Я чувствую себя маленьким, ничтожным, абсолютно беззащитным. Я сам виноват. Я знал, что нельзя. Знал, что это опасно. И все равно сделал это. Теперь мне предстоит расплачиваться. И цена, я чувствую, будет очень высока. — Объясни, чё хотел. — Хотел узнать… как тебя зовут. Всё-таки, будем соседями. Хочется выплюнуть ему в лицо, что ещё бы я хотел знать точно, на кого жаловаться воспитателям, но что-то мне подсказывает, что не стоит. Возможно, осознание, что я и так в самом худшем положении. — Меня зовут Борщ. Больше тебе знать не нужно. — Это… не имя. Медленный, страдальческий выдох. — Именами тут пользуются в двух случаях — если ты человека совсем в хуй не ставишь и пытаешься глубоко оскорбить или если вы с одной сиськи кормились и знакомы задолго до интерната. Мы с тобой не то и не другое. Не спрашивай у местных, как их зовут, если не хочешь отхватывать на каждом шагу — Я… Не хочу следовать этим больным идеям! — …понял. — И ещё насчёт частной собственности. Мне вообще до лампочки по большому счёту. Но у нас в классе есть те, кому нет. Не только в плане бумажек. Стулья, кресла, кружки и что угодно другое. Есть люди, которые не любят прикосновения к своему до трясучки. Лучше думать, прежде чем трогать. Леший, Ворона, Луна и Люк, например, пиздят без предупреждения. Хотя. .ладно, Луна, может, и предупредит из-за того, что ты невдуплёныш. Но только она. Про Отца я вообще молчу. Он ослабил хватку и я смог высвободить руку. — Давай не копошись тут просто так, а то деньги начну за время брать. Вот шкафы, — он указал на несколько пеналов у разных стен. — Правый верхний занят Макки. По идее, тот, который ближе всего к кровати — мой, но как ты понял, я считаю эту херню весьма бесполезным изобретением, так что используй, если надо. Основным твоим пусть будет вон тот, — он тыкнул в правый нижний, как раз тот, что стоял рядом с выбранной мной кроватью. — В выборе тумбочки тоже ориентируемся на кровать. Идеальный порядок, установленный Маком на той половине не нарушай, а то коллективно голову открутим. В мой порядок тоже не лезь. Если есть еда или посуда — неси сразу на кухню. На какую кухню?! На нулевой этаж что ли, к поварам? Мозг, и без того перегруженный, отказывался понимать хоть что-то. — Точно, блять. Значит слухай уважно, идёшь по коридору до упора. Тебе нужна единственная дверь без опознавательных знаков. У вас там, по-моему, эта, каморка находится. Технічне приміщення, загалом. Ключ в… На этом этапе этот билингв будто что-то вспомнил. Что-то явно неприятное. — Короче, отдавай всё мне, если есть. Я сам отнесу. Ты утром моешься или вечером? На секунду я даже забыл, что надо отвечать на вопросы, которые тебе задаются. На вторую перестал понимать суть вопроса. А на третью впал в ступор. Неужели это имеет значение? Зачем он спрашивает? Я ощутил, как мозг буквально сопротивляется, отключается, отказываясь генерировать хоть какой-то разумный ответ — Вечером, — выдавил я. Просто так, на автомате, лишь бы закончить этот допрос. — Зашибись. Тогда ближе к вечеру с Вороной и договаривайся. Давай разбирайся с вещами и гопом в общую гостиную. Вот уже и пошли приказы. И, вопреки моему желанию, мне всё же пришли помогать. А также насильно буквально оттащили к моей новой кровати. Сила есть, ума не надо? Возьму и принципиально никуда не выйду до завтрака. Это было последнее, что мне оставалось. Крохотный, бессильный акт неповиновения. Просто не двигаться. Не подчиняться. Хоть в этом, хоть здесь. Вот только спустя пару минут оказалось, что и это — не лучшее решение. Стоит остаться одному, внутри запускается огромный механизм. Не тот, что работает четко и слаженно, а тот, что застрял. Будто гигантская шестерня вцепилась в другую, и они никак не могут провернуться дальше. Это не резкая боль, не острый спазм. Это тягучее, вязкое ощущение, которое пропитывает всё. Воронка собственных мыслей. Я пытался проанализировать. Хоть какой-то намек. Хоть один сигнал, который бы сказал мне, что происходит на самом деле. Приход сюда был, как прыжок в неизвестную галактику. Приход сюда как… ну, как будто меня забросили на чужую орбиту. Мир вокруг казался чужим, ярким, громким. Какое первое впечатление я произвел? Вот главный вопрос, который жужжит у меня в голове, как назойливая муха. Изначально я планировал быть нейтральным. Не слишком бойким, чтобы не показаться выскочкой. Не слишком тихим, чтобы не прослыть забитым. Просто… нормальным. Таким, чтобы никто не смог сказать «О, вот этот точно какой-то странный». Но что в этом случае считается нормальностью? Тут рамки этого понятия были размыты и очень непонятны. Не отсвечивать не получилось. Да и не могло получиться, честно говоря. И я теперь не знаю, что они увидели. Увидели неуклюжего парня? Или наоборот, какого-то наглого типа, который сразу же начал проявлять себя? Или того, кто пытается казаться кем-то другим? Или, может, просто забыли уже через пять минут? Что делать? Говорить? Молчать? Вот тот парень, который сидел в телефоне, что он подумал? «Ну и ну, новенький…»? Или что-то более злое? Та самая «Дриада» улыбнулась мне, когда я вошёл. Это была дружелюбная улыбка или насмешка? Я не могу понять. Может, я слишком много думаю? Может, на самом деле всем всё равно? Может, они заняты своими делами, своими проблемами? Но я не могу отделаться от этого ощущения, что я под микроскопом. Что каждый мой шаг, каждое слово — всё фиксируется, оценивается. Я представляю, как они говорят обо мне: — Ну как тебе новенький? — Да вроде нормальный. Или: — Типичный первенец. Или: — У него взгляд странный. Или: — Ты видел, как он…? И самое ужасное — я не знаю, как исправить это впечатление, если оно оказалось плохим. Я же не могу сказать «Простите, я на самом деле не такой!» Мне остается только ждать. Ждать, пока само время, их слова, их поступки покажут мне, как я на них повлиял. Ещё и этот момент… Эта нелепая оплошность. Сделать вид, что ничего не произошло? Но ведь он же видел. Один. Всего один взгляд. Что он подумал? Его взгляд не был насмешливым, не был обвиняющим. Он был… оценивающим. Как будто он уже занес меня в свою базу данных, как потенциальную угрозу или, наоборот, как материал для дальнейших экспериментов. Этот - Небеса, простите, - Борщ, судя по вчерашним его переговоркам с Евгенией Еленовной — тот, кто запускает слухи и формирует мнения. Ну или, по крайней мере, так это понял и проанализировал я. Если он решил, что я — «что-то не то», то все остальное будет уже вторично. Он перескажет это старосте, они решат, что я «не такой», что я опасен и просто технично меня ликвидируют. Уже не из класса, а из школы. Я сам буду бежать сверкая пятками и умолять об этом. Они все — центр притяжения, я — просто точка на периферии. Если он решит, что это забавно, что это «прикол», то завтра об этом будет знать вся школа. И тогда мой статус «никого» сменится на статус «объект для насмешек». А это хуже, чем быть никем. Это как получить ярлык, который не смоешь. Если он расскажет, то как он расскажет? Он опишет мою оплошность с издевкой? Или попытается меня «защитить», выставляя себя благородным спасителем, который «помог» несчастному новенькому? А может он просто промолчит? Но тогда этот молчаливый взгляд будет преследовать меня вечно, как невысказанное обвинение. Я чувствую, как по вискам пробегает холодный пот. Мой собственный мозг — мой злейший враг. Он подкидывает самые ужасные сценарии. Вдруг я уже стал объектом их обсуждений? Вдруг сейчас, пока я сижу тут, пытаясь сохранить самообладание, они уже строят мои будущие прозвища? И я не знаю, что будет дальше. Расскажет ли он? И если расскажет, то как? Но главное — как мне жить дальше, зная, что моя первая, ничтожная ошибка может стать камнем, который привяжет меня ко дну этого нового, чужого мира. Этот страх, эта паранойя, она пожирает меня изнутри. Голова перестает быть тихим прибежищем для мыслей, а превращается в бурлящий котёл, где идеи, страхи, воспоминания и предположения сталкиваются с такой силой, что теряют свою форму, растворяясь в оглушительном шуме. Тысячи голосов, сталкивающихся, перекрывающих друг друга, кричащих. Это как находиться в толпе, которая одновременно и пытается тебя обнять, и пытается тебя задушить. Каждый звук, каждое слово — это отдельный удар. Они множатся, как грибы после дождя, и нет никакой логики, никакого порядка. Просто нескончаемый поток. Очертания предметов размываются, звуки теряют свою остроту, голоса людей кажутся далёкими и приглушёнными, как будто они доносятся из-под воды. Взгляд блуждает, не задерживаясь ни на чём, потому что внутри царит такое столпотворение, что внешняя реальность просто не в состоянии пробиться сквозь этот барьер. Попытки сосредоточиться на чем-то конкретном делают только хуже. Я ловлю себя на том, что пытаюсь то ли поймать ускользающие мысли, то ли отогнать призрачных, несуществующих собеседников. Время тоже перестаёт иметь значение. Я перестаю понимать, сколько прошло, да мне в этот момент и неважно. Я закрываю глаза. Это немного помогает. Помогает заглушить внешние раздражители, чтобы сосредоточиться на внутреннем шторме. Я замираю. Пытаюсь дышать. Медленно. Вдох. Выдох. Удержать внимание на чем-то одном. На дыхании. На ощущении воздуха, входящего и выходящего. На биении сердца, которое, как ни странно, все еще стучит. Буря успокаивается. Но голоса… они никуда не уходят. Они просто отступают, ждут. Ждут следующего момента, когда я потеряю бдительность, чтобы снова захватить меня в свой безжалостный плен. И вот, уже собираясь разложить свои скудные пожитки, я услышал шаги в коридоре. Не просто шаги, а какой-то нарочито медленный, вальяжный переступ, сопровождаемый тихим, тягучим смешком. Как раз кстати слышится стук, не давая мне провалиться в новые размышления. Дверь моей новой комнаты скрипнула так, будто жаловалась на свою судьбу, и я аккуратно переступил порог. Выглянул. И увидел его. По сравнению с другими орангутангами этого места, относительно невысокий, хоть и всё равно выше меня практически на голову. Явно подкаченный, с длинной, вызывающей чёрной шевелюрой, которую он явно использует вместо обогревателя, иначе я не вижу смысла отращивать волосы до такой степени, чтобы их можно было собрать в конский хвост. Сейчас они спадали на плечи, обрамляя лицо с острыми скулами и точеным профилем. Мужественные черты, казалось бы, но все это было сведено на нет его поведением. Он двигался как-то… театрально. Слишком плавно, слишком изящно. Каждый его жест был выверен, как у балерины. Он двигался так, будто каждый его шаг — это выход на сцену, а коридор — его личный бенефис. Улыбка на его лице была широкой, чрезмерно широкой, и казалась приклеенной. Не было в ней ничего естественного, никакого намека на искренность. Его весьма внушительный внешний вид противоречил и его походке, и излому бровей и тому, как он держался. Он не вязался сам с собой. Всё в нем кричало о фальши. От его манерных, преувеличенных движений до этого навязчивого, фальшивого смешка — всё казалось отталкивающим. Такое поведение и внешний вид отвратительны и оскорбляют всех представителей мужского пола одним своим существованием. По-моему, он даже заслуживал быть избитым на так любимом ими «районе» за подобное. «Ещё один», — пронеслось у меня в голове. — «Ещё больший фрик, чем все остальные». Я тут же занес его в категорию «наименее опасных». К таким, от которых никакой реальной угрозы ждать не приходится. К таким, кто никогда ничего не сможет сделать, кроме того, чтобы кривляться и сбивать с толку. Я вернулся к своему портфелю, пытаясь унять легкую волну брезгливости. Но тут мои уши уловили знакомый голос. Голос того, про кого я уже успел понять, что нам лучше держаться друг от друга подальше. Хотя, учитывая, где я нахожусь, это суждение может быть про кого угодно. Имел я в виду того, кто выглядел так, будто готов убить за любое неверное слово. Или выплеснутый стакан. Именно к этому индивиду, судя по всему, этот «фрик» и стучался, исходя из смысла сказанного. Пришлось снова высунуться из укрытия. — Тут я. В общую гостиную иди. А желательно вообще нахуй. И эта «фикция» из коридора, этот мой новый одноклассник, подошел к нему. Улыбка его стала ещё шире, а глаза прищурились в предвкушении. — Только если на твой, папочка, — произнес он, и мой мозг, казалось, дал сбой. «Папочка»? Серьезно? — Ты мог бы дать мне? И конспект, желательно, тоже. — Во-первых, в семь утра? Мне кажется, что даже если «первеничество» передаётся воздушно-капельным, то до такого они ещё не дошли. Во-вторых, нам вчера конспекты давали только на двух предметах. Ты чё, совсем отбитый химию не записывать? — Во-первых, я планирую вечером пойти в валик, — полагаю, тут имелся в виду волейбол, — поиграть, поэтому хочу за день успеть перерисовать загагулины в свою тетрадь, чтобы завтра не трогать своего любимого. А во-вторых, мне шизория нужна. — С чего в твою голову тогда пришла мысль, что у меня она есть? — Потому что она у нас была сразу после вашего вызова к Евгении Еленовне, а после неё ты конспекты точно писал. В разговоре вмешался уже успевший страстно поднадоесть суп. В каждой бочке затычка. — Подтверждаю. Диалог о том, что «она, конечно, всё понимает, но даже в Хогвартсе не учат, как из 0 конспектов сделать 34» был. — Да нахер все идите. — У меня рука болела, а ты так хорошо пишешь… — протянул фрик, и его голос прозвучал так, будто он обращался к дорогому человеку, которого давно не видел. Он улыбнулся, и улыбка эта была… хищной? Или наигранной? Я не мог понять. Но мизантроп, вместо того чтобы послать его куда подальше, как я ожидал, просто хмыкнул. — А то ты сегодня такой сосредоточенный, будто мир спасаешь, — бросил фрик. — Не поделишься своей мудростью, а? И он это произнес с такой серьезностью, с таким вальяжным придыханием, что я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Негатива в ответ не было. Только какое-то едва уловимое выражение, которое я не мог расшифровать. — За отсос — любой вопрос. — Здесь или в туалете? — В медпункте, чтоб с красивым видом. Надо же мне хоть какое-то удовольствие от ситуации получить — Ну не, не усложняй. Мальчики и девочки, а с чего наш милый Люк так много разговаривает, кстати? Ещё и утром… Я, честно говоря, когда шёл просить, уже представлял, как в мою бедную головушку летит кружка за слишком громкое дыхание раньше, чем в полдесятого. — Карму чищу. Тебе конспект-то нужен? Или условия получения не устраивают? — Мой любимый такой нетерпеливый! Рыдать сейчас буду аки Нигерский водопад. Всё, что хочешь, за дату Венского конгресса. И они… Просто взяли и ушли в туалет! Это было… это было нечто. Нечто, что не должно было существовать в моём мире. Но самое ужасное было не в форме, а в сути. В той отвратительной, издевательской демонстрации чего-то, что вызывало во мне чудовищный диссонанс. Я почувствовал, как по коже побежали мурашки. Не от страха, нет. Это было глубже. Это было ощущение фундаментального нарушения всех правил, всех норм, всей моей выстроенной картины мира. В животе похолодело. Так, как бывает только перед прыжком в ледяную воду. Внутри что-то возмущалось, кричало, рвалось наружу, но я снова не мог произнести ни слова. Глаза горели злостью, но не моей. Это был их огонь, их безумное пламя, которое пожирало всё вокруг, включая остатки моего здравого смысла. Пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Хотелось крикнуть. Хотелось заставить их остановиться. Но вместо этого из груди вырывалось лишь прерывистое, судорожное дыхание. Я чувствовал, как кровь отступает от лица, оставляя его бледным и, наверное, глупым. Испуг смешивался с отвращением, рождая горький привкус во рту. Вот сейчас я точно почувствовал себя загнанным зверьком, окруженным стаей хищников. Проходящие мимо, они словно разрезали моё оцепенение. Два силуэта. Первый, со взглядом, который мог бы заморозить солнце, скользнул по мне равнодушными, но цепкими глазами. В них читалось лишь сухое «мне наплевать». Не осуждение, не интерес, не злость. Просто полное, абсолютное безразличие. Как будто я был не живым человеком, а просто пылью на их пути, которую они даже не удосужились смахнуть. А второй… второй был другим. У него была легкая, непринужденная улыбка, и в его глазах я увидел что-то, что могло бы показаться… радостью. Бытовой, такой простой, как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. Как будто происходящее было самым естественным делом на свете. Его взгляд задержался на мне на секунду дольше, но без тени сочувствия или осуждения. Скорее, с легким, почти приветливым любопытством, как будто я был забавным экспонатом, который он мимоходом заметил. И вот это было, пожалуй, ещё страшнее. Не безразличие, а эта лёгкость. Эта бытовая радость, — как вообще можно чему-то радоваться, находясь в школе, — от того, что происходит. Как будто всё это, — и то, что я видел, и моя реакция, и их невозмутимость, — было просто очередным днём, очередным эпизодом из жизни. Как будто моя дрожь, мой ужас, мои кричащие внутри чувства были чем-то само собой разумеющимся, не вызывающим никакой реакции. Они ушли, растворяясь в воздухе, а я остался стоять. Мой мозг машинально решил отвлечься, пытаясь ухватиться за любую деталь, которая могла бы отвлечь меня от грызущего чувства. Мой взгляд скользил по стенам, по старым дверям, по пыльным окнам, за которыми мелькали серые деревья. И вдруг, в полутьме, ведущей в одну из комнат, зацепился за что-то… ужасающе неправильное, чего я раньше не заметил. У двери, чуть прикрытой, словно в ожидании жертвы, лежало оно. Нечто металлическое, с острыми зубцами, черное, застывшее в своей зловещей готовности. Капкан. Сердце пропустило удар, потом забилось в бешеном ритме, отдаваясь гулом в висках. Я замер, не в силах отвести глаз. Это было… так неожиданно, так абсурдно, так реально, до истерики реально. В этот момент все мои попытки отвлечься, все мои ментальные уловки рассыпались в прах. Этот предмет, такой грубый и опасный, внезапно стал центром моего внимания, притягивая мой взгляд, как магнит. Мозг рисовал разные картины. Кто мог его поставить? Зачем? И кто должен был в него попасть? Да о чём речь?! Это чёртов капкан! В интернате! Это было не просто предупреждение. Это было обещание боли. Из-за входа в коридор высунулась кудрявая голова старосты. Её брови, до этого слегка сдвинутые в легком недоумении, теперь медленно поползли вверх, на лоб. Её губы, которые ещё секунду назад были сомкнуты в нейтральной линии, теперь чуть дрогнули, словно готовясь произнести что-то, но заминаясь. И тогда начало проявляться оно. Это медленное, но неумолимое осознание. В её глазах, до этого более-менее спокойных, появилась муть. Это была не злость, пока нет. Это было скорее угасание надежды. Это был не страх, а чистое, неподдельное «Ну нет!». Это было внутреннее сопротивление, вырвавшееся наружу. — Дриада, пожалуйста… Он меня слушать не станет. Звуки превратились в нечто чудовищное. Каждый шорох, каждый скрип — всё было эхом моего собственного внутреннего разлада, усиленным в сто крат. Я был там, на самом краю, на тонкой грани, где реальность рассыпалась на миллионы острых осколков, а я сам — на части, которые уже невозможно было собрать. В горле стоял ком, дышать было нечем. Хотелось кричать, выть, рвать на себе одежду, сделать что-то, любое действие, которое могло бы хоть как-то облегчить эту невыносимую тяжесть, этот жгучий, пульсирующий хаос внутри. И вдруг… что-то изменилось. Сначала я почувствовал прикосновение. Не резкое, не властное, а мягкое, почти невесомое. Словно кто-то осторожно коснулся моего плеча, стараясь не спугнуть, не нарушить хрупкое равновесие. Это было теплое, успокаивающее прикосновение, которое не требовало ничего взамен. Затем попытка усадить. Я почувствовал, как меня аккуратно подводят к чему-то твёрдому. Само действие было таким нежным, таким осторожным, что на мгновение я забыл, где нахожусь. — Всё нормально, не беспокойся. У мальчиков просто стиль общения такой. Им так комфортнее. Если я начну объяснять тебе почему, то придётся вернуться где-то к началу седьмого класса, а этого нам сейчас не нужно, да? Этот голос… он был как тихий ручей, протекающий сквозь каменное ущелье. Тембр был низким, обволакивающим, словно тёплое одеяло. Темп речи медленный, растянутый, каждый слог проговаривался с такой нежностью, что, казалось, он специально создан, чтобы растворить этот крик в моей груди. — А капкан — самодельная поделка, из папье-маше. — Хотя я бы этого не проверяла. Тихий, но при этом властный шёпот. Глубокий, бархатный, обволакивающий тембр, который кажется, исходит откуда-то из самого нутра, из глубины веков, потому что его обладателя, а точнее обладательницу, я так и не смог найти глазами. Да-да, я даже не понял, кто вклинился. — Василиса! Строгий, почти отчитывающий тон от старосты. Стоп, это что, только что было имя?! Человек, лежащий на её коленях, который до этого казался частью мебели, абсолютно неодушевлённым предметом, вдруг начал двигаться. Глаза, которые до этого казались тусклыми, стеклянными, моргнули. Медленно, как будто пробуждаясь от сна. Тело резко дёрнулось и перевернулось. — Что? И когда ее голова, медленно, словно преодолевая невероятное сопротивление, начала поворачиваться в мою сторону, а в ее глазах, наконец, появился живой, осмысленный взгляд, из меня вырвался непроизвольный, полный испуга и неожиданности, громкий, пронзительный крик: — Оно живое!