За Стенами Тишины

Я стоял и чувствовал себя неимоверно глупо. Неуютно было в собственном теле. Отойти куда-то странно и даже опасно, но стоять прямо у дверей завуча тоже тошно. Ни туда, ни сюда. Будто находишься не на своём месте, не в своём пространстве. Хотя в моём случае далеко не «будто», конечно. Но сейчас я немного о другом, о внутреннем, когда даже жизнь кажется неподходящей и тесной. Чувствуешь себя идиотом. Что, интересно, Евгения Еленовна им говорит? Пожалеть немощного просит? Думает, что это поможет? Они ведь просто ей покивают из большого уважения, а потом окажутся со мной в ограниченном пространстве и в ограниченном кругу людей… Может, подкуп испробовать решила? А насколько, в таком случае, он поможет? Да и что эти чёртовы боги, если захотят, не смогут получить своими силами? Стыдно при одной мысли о таких вариантах. А что этот «пострадавший» хотел лично у неё узнать? Что-то про меня? Разрешение на моё убийство попросить? Или, может, ему настолько плевать, что вообще что-то своё, отстранённое решил выяснить? Ещё и этот Авдеенко поддержал… На и без того расшатанные до предела и омерзения нервы давит звонок с урока. Они ведь могут в кабинете и час бесцельно проговорить. Неизвестно, насколько ещё диалог со мной затянется и о чём он вообще будет. И когда я буду нагонять всё, что пропущу? Сейчас перемена, а потом урок Лины Виевны. Она же меня на месте расстреляет, если «прогуляю». Нехорошо так об учителях, конечно, но её не просто так «фюрер» зовут. Мне сегодня двух валькирий хватило. Я вот вообще никак не планировал собирать бинго. Не знаю сколько ещё я простоял с этими мыслями, но вот это состояние, хрупкое, как корочка льда, резко пронзил шум. Голоса. Их было много, и они были громкие, прерывистые, словно кто-то спорил, но не всерьёз. А потом — короткий, но пронзительный крик. Не отчаянный, нет, не искренний. Скорее, это был крик, вырвавшийся на эмоциях игры. Но этого было достаточно, чтобы вырвать меня из полудремы и приковать внимание к повороту коридора. За криком последовал характерный, скрипучий звук — резкое торможение мужских туфель по натертому полу. А затем, вихрем, из-за поворота вылетел парень. От него прямо-таки била волна, мощная энергия, какой-то яркий, гудящий вал, который, казалось, тут же заполнил собой все пространство, вытесняя тишину. Он смеялся — громко, заливисто, но в его хохоте проглядывала неуверенность, какая-то нервная дрожь. Было заметно, что он явно кого-то или чего-то боится. Сразу за ним, почти наступая на пятки, появились две девушки. Одна — высокая, с острыми, почти хищными чертами лица. Её светлые волосы были пронизаны тёмными, крашенными прядями, где-то они отливали глубоким оттенком красного дерева, где-то чуть более рыжеватым, создавая причудливую игру цвета. Она выглядела особенно злой, её губы беззвучно двигались, выплескивая, должно быть, поток крайне нецензурных выражений. Я представил, как грозно она бы говорила, если бы не была так близко к кабинету завуча. Вторая девушка, плотнее по формам, вся рыжая, с покрасневшим и мокрым лицом, тоже выглядела недовольной, её злость была не менее демонстративной. И в этот момент мне стало немного неловко. Ведь этому парню должно быть стыдно бояться двух девчонок. И вообще, все трое уже слишком взрослые, чтобы носиться по школьным коридорам как первоклашки и так шуметь и кричать. А ещё и девушки… Их поведение казалось мне особенно вызывающим и совсем неженственным. Слишком уж ярко они злились, слишком явно выражали свои эмоции, пусть и беззвучно. Они напоминали не девушек, а разъярённых драконов, к которым я бы и на пушечный выстрел никогда не осмелился приблизиться. — Луи! Я вообще не в тебя целился, слышишь? Я просто промахнулся, это был промах! — Я тебя в этот сугроб закатаю сейчас. — Я слишком для этого симпатичный! Тем более, я реально случайно! — Мы тоже чисто случайно тебе конечности местами поменяем. Пока первая огнедышащая ящерица угрожала словами, рыжеволосая уже вовсю пыталась воплотить этот план в жизнь. — Тяжкие телесные, тяжкие телесные! — запротестовал парень, но в сущности будто даже не пытался отбиться. Высокий и худощавый скелет не обратил на его слова ни малейшего внимания и никак не остановил свою спутницу. Судя по всему, уважительному отношению к друг другу их тоже не учили. Если так подумать, то и прошлые два Опухоля друг друга в показаниях грязью полили сполна. Вы спросите с чего я взял, что они — Опухолевские? Ну, во-первых, одну из них, — ту самую рыжую пухляшку, — узнают с полпинка даже в нашем классе. Она по рукам у половины Опухолей ходила, и об этом вся школа знает. Во-вторых, держите глупые вопросы при себе, по ним банально видно. Кто ещё может вести себя настолько неадекватно? Будто им вовсе чхать, что о них подумают. Ну и, в-третьих, это относительно маленький школьный закуток, в который обычно заходят целенаправленно ради одного конкретного кабинета и одного конкретного человека. «С ноги», по понятным причинам, тут появляется лишь местная элита. Непогрешимые и слегка бессмертные. — Нас потом Евгеша отмажет. — Беспредел! Требую мужчин у власти! Желательно прям щас. — У нас заслуженный матриархат. Революционер продолжал трепыхаться и мотать золотистыми кудрями. У них что, курчавость — это какой-то обязательный пунктик для особей мужского пола? Я за сегодня из некудрявых обладателей мужских половых признаков видел только свою недожертву, но он, видимо, в целом существо неприкаянное. — А что я-то сразу? Почему Графу не влетает? — Не беспокойся, ему тоже влетает и похлеще твоего. Он в Ворону попал. На лице парня отразилось то ли сочувствие, то ли веселье. — Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь… Видимо, всё-таки второе. — Да-да, этому любителю жизни сейчас Ворона таких, — девушка покосилась на дверь Евгении Еленовны и предусмотрительно замолчала, решив поиграть в «заполните пропуск», — вставляет. Внезапно, словно прозвучал удар молнии и мир перевернулся. В порыве своей безумной игры парень оказался на полу, прямо надо мной, не заметив меня. Он лежал, распластавшись, как огромный, блестящий жук. Затем он резко поднялся, провел рукой по волосам, отряхнул одежду, и, — это было самым невероятным, — увидел меня. Его глаза, блестящие от самоуверенности, расширились от удивления, а затем, — в это было совершенно невозможно поверить, — приобрели оттенок искреннего раскаяния. — О боже, прости меня! — выпалил он, подавая мне руку. — Я тебя совсем не заметил. Всё в порядке? Тебе не больно? Я не мог ответить. Мой язык словно окаменел. Мои годы уединения, игнорирования, и невидимости проявились в этом моменте с ужасающей силой. Я просто кивнул, не в состоянии издать ни звука. Он… извиняется? Передо мной? Неужели не понял, кто я такой? Хотя, действительно, как бы ему удалось это сделать? Я взял чужую руку, просто уже желая исчезнуть напрочь. Можно, пожалуйста? Моё предложение, к слову, подтвердилось практически мгновенно. Парень с изучающим интересом осмотрел меня, улыбка его была неловкой, не такой, как всего лишь минуту назад. — Слушай, — продолжил он, — я тебя совершенно не знаю, это редкость. Я — Кира. А как тебя можно звать? Извини ещё раз. Моё физическое состояние, видимо, решило, что оно отстаёт от морального, и следует меня добить. Будто недостаточно осточертело мне моё существование. Будто недостаточно подорвано чувство базовой безопасности, будто я недостаточно страдаю. Внутри, вдруг — ощущение выпотрошенности, словно из тела изъяли что-то жизненно важное, оставив сияющую пустоту. Все чувства притуплены, будто после сильной анестезии. Дыхание — почему-то неожиданно рваное, неглубокое, как после изнурительного забега, когда кислород с трудом проникает в опаленные легкие. Мышцы в момент скованы нервным напряжением, словно каменные, готовые в любой момент сорваться в припадок. Руки дрожат мелкой дрожью, свидетельствуя о выбросе адреналина. Голова кажется чугунной, пульсирует тупой болью, будто её нещадно бьют изнутри. С каждой секундой всё сильнее. Веки ощущаются тяжёлыми мешками. Именно в этот момент до того не произнёсшая ни слова рыжеволосая бестия вступила в диалог: — Ему нечем представляться. Он из этих, из «первенцев». Она говорит, рассыпая слова, как драгоценные камни, некоторые из которых остры, как осколки стекла. Её голос — словно тёплый, солнечный день, обещающий безмятежность. Слова льются свободно, как ручей, чистые и, казалось бы, безобидные. Она искренняя, это чувствуется. Но… Где-то в этой искренности прячется острая грань, незаметная на первый взгляд. Как будто она невольно точит лезвие своим же добродушием. Ты чувствуешь, как эта непринужденность, эта непосредственность, проникает под кожу, раздражая, оставляя легкий зуд недовольства. Это не злоба, не агрессия, просто она не замечает границ. Её слова — это не удар, а скорее случайный, неловкий толчок, который сбивает с ритма, выводит из равновесия. И остаётся ощущение лёгкой, но настойчивой боли, как от слишком яркого солнца. Она не хотел сделать больно, она просто даже не совсем поняла, что сказала. И в этом непонимании — основная причина дискомфорта. Им это слово ничего не стоит, оно естественно и потому совершенно точно будет преследовать меня до бесконечности. Для этого класса это не оскорбление, а констатация факта. Видимо, тут даже по имени называться нельзя. Но «Кира» это ведь производное, разве нет? Он тут единственный адекватный или просто «кличка» столь неоригинальная? — «Первенец»? Они же через Триглав не ходят. Какой ещё к чёрту «Триглав»? Трёх глав? Объяснять мне, ожидаемо, ничего не собирались, а требовали этих объяснений от меня. — Ты что тут забыл-то? И как прикажете отвечать на этот вопрос?! А, эм… — Да ты, пока доехал, такой бляздец пропустил. Им походу вообще крышу сносит, — острые черты блондинки неэстетично двигались, подкрепляя странного формата бранную речь. Видимо, про завуча она уже позабыла. — Что такого может сделать первенец, чтобы попасть к нашей Евгеше? В моей голове они разве что книжки в библиотеку с опозданием возвращают. — Пока вы нас в снегу купали, этот решил не усложнять. А дальше Люк нас вежливо попросил не комментировать. И вот, в этот самый момент, когда я был близок к полному коллапсу, когда я уже практически ощущал, как теряю связь с реальностью, из-за спины раздался тихий, спокойный, почти нежный голос Евгении Еленовны: — И я дублирую его просьбу. Я вздрогнул всем телом, как от удара электрическим током. Мурашки пробежали по коже, заставив меня передёрнуться так сильно, что я едва снова не свалился. Кровь прилила к лицу, а в ушах зазвенело. Я чувствовал себя так, будто меня только что вытащили из могилы. Почему? Почему всё в этой школе пытается меня убить?! А Евгения Еленовна… Она, реально, как приведение, появляется из ниоткуда? Серьёзно. Правду говорят, она вырастает из-под земли, я уверен! — Давайте сделаем так, чтобы этот маленький инцидент поскорее забылся, — произнесла она. — Хорошо? И тут произошло странное. В глазах той троицы, на которую она смотрела, на мгновение погасла эта странная искра неповиновения, тот самый огонь, что всегда в них играл. Это было, как будто кто-то выключал свет в их глазах, оставляя только пустоту. Не пустоту в смысле отсутствия эмоций, а пустоту в смысле осмысления, сосредоточения. Это был не страх, не испуг, а что-то другое, более неадекватное и сложное для моего понимания. Их взгляд становился... ясным. И в нём больше не было и намека на то наваждение, которое раньше окружало их, словно аура. Не знаю, что насчёт других учителей, но могу с уверенностью сказать, что они не смотрели так даже на директрису. Они все в одно движение кивнули. Это сделал и Кудрявый Суп, который выходил из кабинета. И тут мне стало страшно. Что такого она делает с ними, — и будет делать со мной, — за закрытыми дверьми, что это вызывает такую реакцию? Наш класс, в отличии от некоторых, с уважением относится к учителям, как к нашей единственной опоре, но никому и в голову не пришло бы смотреть на Наталью Анатольевну так. Я даже не уверен, как именно. Как на нечто высшее, святое? Хотя в их случае, пожалуй, просто равное себе. Как на полноправную часть местной фауны. Важную и обожаемую часть. В любом случае, я так смотреть точно не смогу. Мне выколят глаза за это, да? — Ты же помнишь о чём мы с тобой говорили, Авдеенко? — Так, пані головнокомандувача. Все буде у кращому вигляді. Евгения Еленовна на это лишь снисходительно улыбнулась. От этой улыбки становилось жутко. — Я смотрю, в полку прибыло. Здравствуй, Золотарёв, спасибо, что почтили нас своим присутствием. То есть, приехать, когда им заблагорассудится — это нормально? Сегодня вторник! Если бы кто-то из воспитанников Натальи Анатольевны не явился на начальную линейку, то об этом уже знали бы и родители и все работники школы, а тут прогулять больше дня учёбы — норма? Неужели, у этой женщины под каблуком можно столько вольностей? — А теперь давай с тобой, дорогой Журавлев. Пойдём в медпункт, там и поговорим. Что? Зачем мне в медпункт? Я хотел было спросить, – потому что слово «возразить» к этой завуч никогда не было применимо – но вдруг почувствовал, как каждая мышца, от макушки до кончиков пальцев, стала напряжена до предела, словно зажатая в тисках. Это напряжение не было статичным, оно пульсировало, излучая волны, проходящие сквозь кости, пронизывающие внутренности. Началось всё с легкой дрожи в пальцах, потом трясти стало сильнее. Руки, ноги, голова — всё тряслось, как в лихорадке, но без жара. Это была холодная, пронизывающая до костей тряска, от которой зубы стучали друг о друга, а внутри всё сжималось, будто невидимые кулаки сдавливали сердце и лёгкие. Это было не просто физическое явление, это был шторм, бушующий внутри, неистовый и неконтролируемый. Ощущение, что трясутся не только конечности, но и сами внутренние органы, будто желудок и кишки пытаются вырваться наружу, измученные этим бешеным ритмом. Вместе с тряской нарастала тоска, глубокая и невыносимая, как океанская бездна. Эта тоска не имела конкретного предмета, это было всепоглощающее чувство беспомощности, одиночества и бесконечной печали. Слезы подступали к горлу, горькие капли разочарования и отчаяния. Хотелось рыдать, завывать, испускать всё это напряжение в крике, но тряска лишала голоса, запирая его в глотке, словно бутылка с плотно закрученной пробкой. Евгения Еленовна подхватила меня под руку. Мне показалось, что она произнесла что-то вроде «вот за этим», но уверенным я быть не могу, так как я не помню ни того, как мы добрались до медпункта, ни того, как я оказался на кушетке и на ней же отключился. Очнулся я, судя по всему, значительно позже, но удивительно сразу понял, где я нахожусь. Школьный медпункт. Место, окутанное аурой таинственности и страха для одних, и надежды на скорое избавление от мук для других. Здесь, в стенах, выкрашенных в успокаивающий мятный цвет, время замедляет свой бег, а запахи спирта и лекарств смешиваются в неповторимую симфонию школьной жизни. Яркий свет дневных ламп безжалостно высвечивает каждый уголок: белоснежные кушетки, застеленные безупречно чистыми простынями, металлический столик с инструментами, зловеще поблескивающими. На стенах висят плакаты с призывами к здоровому образу жизни, схемами строения человека и информацией о первой помощи. Когда глаза уже привыкают быть открытыми, я начинаю слышать за стенкой голоса. — Евгения Еленовна, выживает сильнейший. Это закон эволюции. Сами разберутся. — Мы для этого столько лет и эволюционировали, Наталья Анатольевна, чтобы отличаться от животных и не руководствоваться этим правилом. — Я не пойму, что у вас за нездоровый энтузиазм. Вам что, за это доплачивают? — Да, у нас с совестью трудовой договор. Наталья Анатольевна, я ведь не заставляю вас присутствовать. Если вы не хотите тратить своё время здесь, то это целиком и полностью ваше право. — А если он помереть вздумает? Пока что ответственность за него несёте не вы. А почему-то пытаетесь угробить. — Если вдруг ситуация примет такой оборот, в котором нам понадобится вмешательство ответственного лица, то я мгновенно вам сообщу, не стоит беспокоиться. Повисла пауза. Последовавшие за ней удаляющиеся шаги были быстрыми и весьма резкими. На смену одному собеседнику пришёл тон Светланы Алексеевны, женщины с добрым взглядом и умелыми руками. В ее арсенале были не только зеленка и бинты, но и слова утешения и понимающая улыбка, способная исцелить как раны физические, так и душевные. — Женечка Еленовна, ты же понимаешь, что, учитывая, в каком состоянии ты его привела, если он ещё полчаса так поспит, то надо будет обращаться в больницу? Называемая отозвалась. — Я не против. Просто дайте ему ещё немного времени. — То в предобморочном состоянии кого-то притаскиваешь, то желудок после таблеток промывать. В истериках и за валерьянкой, после разговоров с тобой, вообще приходят, как по талонам. В последнем утверждении уж точно сомневаться не приходилось, но остальные фразы вызывали замешательство и беспокойство. — Я работаю с подростками. Это неизбежные издержки. — Ну, с подростками тут работает каждый второй, а со вскрытыми венами детей ко мне приводишь только ты. Что?! Вскрытые вены? Когда? Как? У кого? — Кстати, где сейчас этот мальчишка? — спросила Светлана Алексеевна. — Его в итоге-то оставить в интернате получилось? Вроде тогда вопрос об отчисление стоял. По крайней мере, так мне уже потом рассказывали. — Все просто были уверены, что я «ответственность за жизнь и здоровье» не подпишу больше, когда меня по всем юридически-силовым структурам провели. Больше никто не согласился бы его к себе брать после такого инцидента. — А ты что? — А я что? Мне, Светлана Алексеевна, не привыкать ходить по разного рода аббревиатурам. Я была готова ещё в первый день его выхода из психиатрической больницы эту бумагу подписать. Лично Ингу Михайловну заверяла, что всё будет нормально. — Могу Ингу понять. Если он что-то подобное опять сделает, то в школе полетит много голов, и твоя в первую очередь. — Он не планирует. Терапия, таблетки, давно уже чистые запястья. Сомневаться в своём выборе пока не приходилось. Мир перевернулся на этот раз не с грохотом, а с тихим хрустом, как ломается тончайший фарфор. Это был не страх, а животный, первобытный ужас, — к сожалению, в последнее время я слишком хорошо познакомился с этой эмоцией, чтобы её с чем-то спутать, — перед самой сущностью поступка. Для меня такое слово, как «самоубийство», было чем-то из области научной фантастики, ужасающим, нереальным, почти мистическим. Чем-то, что настолько чуждо моему нормальному, упорядоченному миру, что само существование такой возможности казалось кощунством. Мысль о том, что кто-то способен на такое, вызывала не просто удивление, а глубокое и непреодолимое омерзение. Не просто неприятие, а именно жгучее, физическое отвращение. К слабости, к бессилию, к этой… недостойности. Как можно так легко отказаться от жизни, от всего, что дано? Это же… Это же непостижимо! Решительно непостижимо. Мозг пытался найти рациональное объяснение: выпендрёж, желание привлечь внимание, временное помешательство… Всё это было вполне вероятно в равной степени, но всё моё существо отказывалось принять этот факт. И этот человек до сих пор где-то в 9 «Б», мне с ним ещё учиться. Возможно, сидеть за одной партой. Учиться с каким-то безумцем. Почему его не упрятали в психбольницу навечно после такого? Подумать только, попытаться себя убить! — О, смотрите, кто проснулся. Сейчас 12:05, по-прежнему вторник. Учителям всё сообщили, так что можешь спокойно лежать. Как себя чувствуешь? Евгения Еленовна двинулась ко мне неспешно, с едва заметной грацией хищника, готового к прыжку, но пока предпочитающего наблюдать. Каждый жест взвешен, каждое движение экономично и лишено суетливости. Садилась она напротив меня, будто опускалась на трон — небрежно, но с достоинством, словно принимая то положение, которое ей и так принадлежит по праву. — Нормально… — Что именно ощущается «нормальным»? Я впал в ступор. В каком смысле? Евгения Еленовна не торопилась, не спешила заполнять молчание словами, словно показывая, что тишина — тоже часть языка, на котором мы говорим. Моё молчание, казалось, стало для неё красноречивым ответом. — Если будет трудно потреблять информацию с той скоростью, с которой я её сейчас скажу, не стесняйся говорить, останавливать и переспрашивать. Эта фраза давно уже сидела на подкорке, ибо повторялась на уроках физики и химии перед каждой новой темой. Это был скорее формальный акт вежливости, потому что никто, само собой, не воспринимал её буквально, но что-то мне подсказывает, что в этом случае я воспользуюсь ей не раз. — Если я всё правильно поняла, то то, что ты испытал сегодня утром называется состоянием аффекта, а то, что испытываешь сейчас — так называемый «постаффект» или же «постаффектовый синдром». Для жизни абсолютно не опасен, но довольно неприятен. Аффект — это кратковременное, но очень сильное эмоциональное возбуждение, которое возникает внезапно и резко меняет поведение человека. В состоянии аффекта человек теряет контроль над своими действиями и может совершать поступки, которые в обычном состоянии он бы не совершил. Ты помнишь что происходило в столовой? Не одно действие или то, что было до, а хотя бы окружающую среду и лица людей? Ты сознавал себя, не свои действия, а именно себя, в этот момент? О таком было страшно разговаривать с кем-то, вроде завуча, даже если учитывать, что власть административных работников здесь была скорее номинальной. — Да, я помню много деталей своего, — тут мой голос немного дрогнул, — поступка. Далее я задал вопрос, который больше всего заинтересовал меня во всей этой монотонной речи. Пожалуй, слишком монотонной. Казалось, что сама Евгения Еленовна с большим интересом вещала об атомном ядре, чем о том, что я сошёл с ума. Хотя не мне её судить. Кто я ей? — Осознавать себя? — Твоё тело было твоим, тебе принадлежало? Ты чётко осознавал все свои части тела? — Что? — Если спрашиваешь, значит да. Хорошая новость. Значит, аффект не патологический и никакие вспомогательные службы нам не понадобятся. Не стоит относиться к своему состоянию слишком самокритично, это не худшее из того, что можно ощутить, не худшее из того, что я видела и уж точно не худшее из того, что может испытать человек на твоём месте. Говорит так, будто понимает, что значит «моё место» на самом деле. Да она ведь даже не представляет, не видит всей картины! Считает, что я действительно стал бы так себя вести из-за обычного перевода в другой класс?! — Ты кстати знаешь, что у тебя очень говорящий взгляд, Журавлев? Я сейчас прямо-таки во всех красках вижу, куда мне пойти. Но всё же попрошу хотя бы попробовать прислушаться. Я стараюсь произносить только то, в чём я точно уверена, а если это хотя бы на какой-то процент не так, то я уточню эту деталь. Что?! Говорящий взгляд?! Я же совершенно ничего такого не имел в виду! Я почувствовал паническое, почти физическое ощущение обнаженности. Как если бы с меня сорвали не только одежду, но и кожу, оставив пульсирующие нервы и дрожащие внутренности на виду у мира. Что от меня вообще хочет эта жуткая женщина и зачем?! Что происходит? — На допрос тебя точно брать нельзя. В этом вы с Небоходовым тоже похожи, хотя не знаю кто из вас воспримет это, как большее оскорбление. Пожалуй, продублирую вопрос. Как ты себя чувствуешь? Что-то болит? Мы с этим?! Похожи?! Это оскорбление? Нет, совсем точно не оно. Я же не могу думать ровно так, как она говорит. Может, это вообще комплимент! Она точно решила свести меня с ума… Я как бы и не планировал ни на каких допросах появляться, хотя от чего-то это всё равно прозвучало обидно. Откуда она вообще знает?! Это у неё глаза разговаривают, а не у меня. — Всё нормально. У меня ничего не болит. Могу я вернуться на уроки? — Сегодня к занятиям тебе возвращаться очень нежелательно. Думаю, тебе не составит труда прочитать и понять пару параграфов самостоятельно. Лучше сейчас подойти к школьному психологу или просто выпить валерьянку и побыть наедине с собой в комнате до конца дня. Извини за мою резкость. Твоё желание поскорее от меня уйти после подобных слов вполне понимаемо, это нормально. Небоходов бы и после мельчайшего подобного намёка заявил, что не будет больше со мной общаться. Я уже действительно хотел встать и сбежать как можно дальше, но резко сел на место. — Я не ухожу. Вы, кажется, о чём-то хотели поговорить? — Если ты в состоянии. Тебе прекрасно известно, что с завтрашнего дня ты официально вступишь в ряды моих воспитанников. Никаких предубеждений касательно тебя у меня нет, несмотря ни на какие внешние обстоятельства. Надеюсь, этот факт сможет тебя хоть немного успокоить. Твоё поведение вполне объяснимо и является скорее криком о помощи. На этом моменте она ненадолго остановилась и я бессознательно кивнул. Видимо, эта дама мало того, что считает меня неадекватным, ещё и гипноз практикует. — Я могу сказать тебе даже больше — это понимает даже тот человек, на котором твоё состояние отразилось напрямую. С Ингой Михайловной мы этот вопрос тоже решили. Насчёт слухов и осуждений можешь не беспокоиться, над этим также уже работают. А вот что касается класса… Понимаю, ты наслушался. И, честно говоря, тебе не наврали. Будет… сложно. Я вздрогнул. Что ж, я изначально был готов к худшему. К реальному. — Вот видишь, ты уже рисуешь себе жуткие картины, — голос этой женщины звучал даже немного обречённо. От чего-то у меня сложилось впечатление, что она хотела, чтобы он так звучал. — Этого не будет. Они не такие страшные, как тебе кажется, правда. Они просто… другие. Они очень творчески подходят к процессу существования, но они не злобные. Они тебя примут. Своей, очень своеобразной манерой. Евгения Еленовна была излишне предвзята, и её предвзятость заключалась в её же странной, неестественной доброте, в её желании увидеть что-то хорошее даже в самых отъявленных и отпетых. Она видела в них творческих и лояльных, когда я чувствовал лишь угрозу, которую не мог ни пощупать, ни назвать. И Евгения Еленовна, со всеми её «не злобными», просто не могла этого понять. Как на самом деле не мог и никогда не смог бы никто из взрослых. Вся её речь… Она для кого-то другого. Для того, кто умеет быть частью стаи, кто может ответить шуткой на шутку, кто не будет краснеть и дрожать от одной мысли, что на него смотрят. Для обычного новенького. Но не для меня. Завуч была человеком, который просто не видел глубины пропасти. Она стояла на краю и говорила, что падать будет не очень больно, потому что внизу не камни, а мягкие маты. Но я-то знал, что внутри острые, невидимые шипы и что для меня нет матов, а есть только эта самая пропасть, куда я неизбежно сорвусь. — Тебе наверняка сейчас думается, что это комментарий человека, который не знает реального положения дел, но, поверь, я веду их четвёртый год и лучше других преподавателей осведомлена об их характерах и о кастовой системе. Как минимум, признаю её существование, — Евгения Еленовка как-то слишком иронично для учителя хихикнула. — Их «дедовщина», если так можно выразиться, скорее всего, будет заключаться в том, что они заставят тебя участвовать в их очередном «социальном эксперименте», который совершенно точно закончится вызовом к директору или тем, что вы все будете чистить школьный двор в выходные. Но это совсем не то, что ты представляешь. Ты привыкнешь. И они привыкнут. Просто на это нужно определённое время. Привыкну. В этом слове не было ни капли надежды, лишь горькая ирония. Они — те, кто заставят привыкнуть. Но я не умею играть в их игры. И не хочу учиться. Хотя, видимо, всё же придётся. У меня в голове вдруг возник новый, неожиданный вопрос: «Что я могу им принести?» Они же боги. Они требуют даров. Жертвоприношений. Возможно, если я сделаю всё правильно, если дар будет принят, то их гнев смягчится. Возможно, они позволят мне существовать в их мире. Главное — правильно выбрать момент. И правильное жертвоприношение. Хорошо бы спросить об этом Евгению Еленовну, пока есть такая возможность, но как вообще сформулировать данный вопрос? «Что такое я могу им дать, чтобы они хотя бы на миллисекунду расхотели превращать мою жизнь в пытку?» — Если хочешь их задобрить, принеси что-нибудь вкусное или крайне полезное. Если это еда, то не стесняйся, чем больше – тем лучше. Из полезного — батарейки, к примеру. Лучше — кофе или очень хороший чай, — Она затихла, а потом продолжила несколько тише. — В идеале — пару зажигалок, но я тебе этого не говорила. Староста моя их коллекционирует. Она знала. Она знала, о чем я думаю. Это началось ещё в её кабинете и продолжалось сейчас. Каждый раз, когда в моей голове вспыхивал невысказанный протест, немой вопрос, гневное несогласие, она отвечала. Не меняя тона, не делая паузы. Просто ее следующая фраза была точным, до жути точным попаданием в мои непроизнесенные мысли. Это было ненормально. Просто ненормально. Это не была интуиция. Это было что-то другое, нечто жуткое, выходящее за рамки. Это было самое отвратительное ощущение за весь этот сумасшедший и безумно долгий день — быть настолько открытым, прозрачным, под взглядом, который обнажает все твои страхи и слабости. От этого хотелось кричать, спрятаться, забиться в самый темный угол и никогда больше не выходить. А от следующего осознания так вообще накрыл шок. Настоящий, ударный шок. Она только что прямым текстом предложила мне подкупать их. Буквально, запрещёнкой. Учитель. Завуч. Это было незаконно. Да и просто… неправильно. И ведь главное, откуда-то она точно знала, что она у меня есть. Нельзя с ней разговаривать. Вообще. Ни о чем. Она видит слишком много. Она каким-то образом обошла протокол, пусть и формальный, решения подобных конфликтов между учащимися, она каким-то образом удалила из этого пространства Наталью Анатольевну, она каким-то образом собиралась повлиять на разговоры и, судя по тому, как она об этом говорила, в прошлом у неё не раз это выходило. И самым больным во всём этом было то, что, несмотря на всё вышеперечисленное, сам я не чувствовал от неё угрозы. И держаться от неё как можно дальше не просто не представлялось возможным, но и не хотелось, хотя по всем законам логики должно было. Было сильное желание не испытывать больше конкретное ощущение «открытой книги», но не более. Было достаточно страшно, но защищаться не хотелось. Будто эта осведомлённость означала безопасность. И полную небезопасность одновременно. — Если вы знаете про кастовую систему, то почему ничего не делаете?! Все просто отрицают дискриминацию, а вы будто бы ей хвалитесь. — На это есть две основные причины. Во-первых, я не всесильна и даже если буду повторять мысль о системности сотню раз, то не смогу ничего сделать, пока остальные не отключат защитные механизмы психики. Я не смогу заставить взрослых образованных людей выйти из отрицания и признать объективную реальность, даже если очень этого захочу. Во-вторых, школа-интернат — это не просто место для учебы. Это сообщество. И разве не прекрасно, когда оно способно отлично функционировать без вмешательства извне? Тем более, когда в такой самостоятельной системе любой член «угнетаемой» группы может поменять своё положение, если у него действительно есть такое желание. По-моему, всё и так работает чудесно и попыткой починить то, что не сломано, я лишь сделаю в разы и в разы хуже. Журавлёв, страх — это плохой советчик. Он заставляет видеть только то, что хочешь видеть. Только то, что подтверждает твои самые худшие опасения. Он закрывает глаза на все остальное, — Евгения Еленовна выдержала паузу, позволяя своим словам осесть в моей голове. — Ты сейчас смотришь на них сквозь очень мутное стекло. Тебе кажется, что они единая, монолитная стена, которая готова тебя сокрушить. Но это не так. Они, как и все люди, очень разные. У каждого есть свои слабости, свои мечты, свои маленькие секреты. Секреты. У них-то. Вот в этом я не сомневался. — Это может показаться сложным, особенно вначале. Но помни: не все так однозначно, как кажется на первый взгляд. Просто понаблюдай. Изучи их. Узнай их, — она сделала еще одну паузу, проникая взглядом прямо в душу. — И, возможно, ты увидишь что-то, что тебя удивит. А может быть ты сможешь найти кого-то, кто станет твоим союзником, настоящим другом. Я вновь напрягся. Друг? Здесь? С ними? Это казалось бредом. — Да, Журавлёв, другом. Человек, как бы там ни было, — существо социальное. Тебе нужны близкие связи. Я знаю, что страшно. Очень страшно. Но ты сильнее, чем думаешь. Дай им шанс. А я со своей со стороны сделаю всё от себя зависящее, чтобы всё вышло. Совет был абсолютно невозможен к исполнению, однако что-то из этих слов всё-таки имело смысл. Как только меня напоили валерьянкой и я оказался в общей гостиной «А» класса, мой мозг стал лихорадочно перебирать варианты того, что можно сделать, ведь даже после этого дня абсурда смириться со своей участью не получалось. Нужно было найти кого-то, кто хотя бы станет отвечать на мои вопросы и обьяснит, как всё устроено, ибо, как вы поняли, доступа к этой информации у меня никогда не было. Может, попробовать скооперироваться с Валей? Мы с ним почти одинаковые. Он сам был новеньким, не нашедшим своего места, но, в отличие от меня, знал правила. Возможно, он был даже в лучшем положении. Я ощутил острое желание подойти к Валентину. Сказать что-то. Спросить, как ему здесь. Может, просто кивнуть, признавая наше общее, молчаливое братство по несчастью, но внутри всё похолодело. Нет. Ни в коем случае. Разговаривать с Валей на равных? Это было бы как подписание контракта на собственное убийство. Это было бы как признать, что ты тоже заражен, что ты тоже непригоден. Как добровольно шагнуть в ту же самую яму. Моментально превратиться в глазах окружающих в то же самое, что и Валя. Нельзя. Ни одного слова. Ни единого взгляда, который выдал бы мое понимание. Это было жестко. Но это был вопрос выживания. Любая, даже самая мимолётная, связь с изгоем может стать крючком, за который меня потянут вниз. Мы были в одном положении, да. Но только один из нас мог это хотя бы немного изменить. И для этого нужно было быть безжалостным. Тогда… может, сегодняшний золотистый ретривер, Кирилл? Он не видел всего этого представления и вёл себя со мной терпимо. Всё также отвратительно, но не ужасно. Судя по всему, он относится к относительно средней прослойке и является, пожалуй, лучшим вариантом в моем случае. Да и на контакт он пошёл сам. Правда, тогда он ещё не знал, кто я такой, но это его проблемы. Предложение познакомиться — всё ещё предложение. Тусклый свет в общей комнате отбрасывал длинные, танцующие тени на стену. Я лежал на диване, свернувшись калачиком, и надеялся непонятно на что, ведь надеяться было не на что.