Порабощенная

      Утро началось привычным, оглушающим звоном колокола, который пронзил сон и вогнал в тело ледяной холод. Я распахнула глаза и замерла на секунду, прислушиваясь: никаких лишних звуков, только приглушённые шаги и шелест одежды — соседние комнаты постепенно оживали готовясь к утренним ритуалам.       Быстро собравшись, я пошла на утреннюю молитву и завтрак. Ничего лишнего: слова повторялись как заклинание, еда была простой, но питательной. Когда посуда была убрана, Марта, строгая и внимательная, велела нам выйти во двор.       — Одри, Лили, Сара, Бекка, — её голос был ровным, но каждое слово содержало приказ. — Нужно собрать ягоды, только без халтуры! В прошлый раз я за вами кусты обрывала.       Мы опустили головы и кивнули. Марта пусть и была строгой, но не жестокой.       Я пошла к ягодным кустам и все разбрелись кто куда. Я рвала смородину, тихо напевая себе под нос песню, услышанную вчера возле тату-салона. Тёмные ягоды горстями отправлялись в корзину, которая быстро наполнялась, а пальцы окрашивались соком, слегка пачкая кожу.       Вдруг в голове зазвучал знакомый голос:       — Я надеялся, что ты занята чем-то поинтереснее… — тянул он медленно, сладко, как мёд.       Я испуганно дёрнулась, обронив несколько ягод. Лили метнулась ко мне взглядом, но быстро отвернулась — наверное, решила, что я просто укололась или споткнулась. Сердце застучало сильнее, щеки покраснели.       Выпрямившись и, не глядя ни на кого, я шагнула к дальним кустам, что росли у самого края участка, почти у забора. Тени там были гуще, воздух прохладнее, а свет солнца пробивался сквозь листья пятнами. Там меня было сложнее заметить. Пальцы снова заскользили к ягодам, но взгляд невольно метался по сторонам прислушиваясь.       Я села на корточки у куста, срывая ягоды с нижних веток. Прошептала почти беззвучно, едва шевеля губами:       — Что ты хочешь?       В тишине воздух замер. Мгновение было тихо. Потом раздался голос — тягучий, игривый, с веселой дерзостью:       — Разговаривать. Смотреть. Быть ближе. Мне ску-учно.       — Чего молчал после книжного? Ты исчез вчера…       — Не по своей воле, — признался он тихо. — Ты уехала слишком далеко. Мне не хватило сил остаться. Чтобы быть с тобой, нужно держаться близко. Чем дальше ты — тем больше приходится напрягаться, чтобы удерживать связь. В книжном я был уже на пределе. Я что-то пропустил?       Я сжала пальцы, подбирая слова.       — Ничего интересного. Мы за вещами поехали… — чуть колеблясь, я продолжила. — Я осталась ждать Ису у машины. И увидела девушку.       — Что за девушка?       — Такая яркая… Я таких никогда не видела. С синими волосами, татуировками, пирсингом. Прямая противоположность всем тут, — я слышала, как Давид тихо захихикал. — Она говорила дерзко, даже грубо, курила… представилась как Тари. Уверенна, что имя она себе выдумала.       В груди что-то дернулось — смесь удивления и странного возбуждения. Воздух вокруг меня стал другим: плотным, вибрирующим.       — Тари?.. Ты… ты уверена? — голос сорвался почти на шёпот, дрожащий и напряжённый.       Я кивнула — глупо, сама себе, — и снова заговорила шёпотом:       — Уверена. Она сама представилась.       Он засмеялся. Нет, не просто — он задрожал, и смех сотрясал всё внутри.       — Хвала падшим, — выдохнул он. — Зантария здесь… Что она говорила?       — Я… не знаю, — прошептала я, пытаясь уловить смысл. — Сначала она ругалась с кем-то по телефону, потом заметила меня. Сначала вспылила, потом… смягчилась. Она странная. От неё будто искрит. Я сначала испугалась, а потом не могла отвести взгляд.       Демон замолчал. Не так, как раньше — не исчез. Его накрыла волна чувств, какие он не успел сразу переварить.       — Зантария, — сказал он наконец, медленно, почти благоговейно. — Она тоже из нас. Демоница.       Я замерла, растерянно уставившись на шелестящую листву. Слова отзывались в груди странной дрожью. Тари — демон? Но ведь она… она казалась простым человеком. Таким живым, дерзким, ярким…       — Ты уверен?.. — прошептала я. — Она не похожа…       — Конечно не похожа. — Он снова засмеялся, тихо, хрипло, и смех прокатывался волной по всему моему сознанию. — Мы почти никогда не похожи. Ты думаешь, у нас копыта и рога? Иногда — да. Иногда — нет. Иногда волосы цвета тумана, голос как грех, пальцы как клинки. Иногда мы просто… как она. Как ты. Демон — это не форма, Одри. Это суть.       Он снова замолчал. Но когда заговорил, голос прозвучал с такой светлой, почти детской радостью, что мне самой захотелось улыбнуться.       — Это значит… меня не бросили, — произнёс он, шёпотом себе, но я слышала каждое слово. — Это значит, она ищет. Кто-то ищет…       Я замерла, не зная, что сказать. В его голосе было столько… надежды. Дикая радость, которая искрила внутри меня, заставляя сердце биться быстрее. Я почувствовала себя посторонней в этих чувствах, словно наблюдала за чем-то сокровенным, что мне не дано было разделить.       — Она… не знает, где ты, — осторожно произнесла я.       — Мне достаточно того, что обо мне помнят, — ответил он, и в его словах проскальзывала лёгкая дрожь.       Я думала, что он сейчас потребует, чтобы я её нашла. Или стала посредницей. Или… не знала, чего ожидать. Но он молчал. Он просто жил этим моментом, этой надеждой, именем. Ведь впервые за долгое время что-то обретало смысл.       Я сидела, прикрывшись тенью кустов, прячась от чужих глаз. Слышался смех Лили, шелест корзин, чьи-то шаги по траве — всё было отдалённым, как из другого мира. Я же оставалась здесь, в центре этого странного диалога, в этом тихом пространстве между собой и ним, между прошлым и тем, что было только сейчас.       Молчание растянулось, но оно не угнетало — напротив, было наполнено каким-то лёгким теплом. Демон грелся изнутри надеждой и я, несмотря на страх и недоверие, ощущала странное умиротворение. Всё казалось приостановленным, сосредоточенным на этой тонкой, невидимой нити, которая связывала нас.       И тут во мне что-то щёлкнуло — как если бы внутри памяти отлепился старый листок, и за ним проступили буквы.       — Подожди… — слова сами сорвались с губ. Я медленно подняла голову, глядя ввысь, в переплетение сухих сучьев, словно там, между листвой и небом, могла отыскать ответ. — Она… кричала по телефону. Спорила с кем-то. И… она кричала имя. Тогда я не придала значения. Но теперь…       Пальцы сжались на ручке корзины так крепко, что я почувствовала, как древесина чуть хрустит под кожей.       — Давид — это… твоё имя?       Наступила тишина. Не обычная — густая, тяжёлая, словно за этой паузой он собирался вздохнуть в первый раз за вечность.       — Моё, — наконец произнёс он. — Да. Давид.       — Давид… — повторила я, мягко, будто пробуя имя на языке, позволяя ему медленно скользить по нёбу. — Приятно познакомиться?.. — в голосе невольно дрогнула неуверенность.       Он усмехнулся — не громко, но так, что я почти почувствовала, как по шее скользнуло эхо его улыбки, зацепилось где-то в груди и растворилось под кожей.       — Звучит… очаровательно. Моя милая верующая наконец познакомилась с демоном, шепчущим гадости в её голове, — протянул он, с лёгким, почти нежным сарказмом.       Я опустила взгляд, рассматривая пыль и траву у своих ног.       — А тебе, выходит, просто нравится разговаривать, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но чувствуя, как внутри что-то тянется к нему.       — С тобой — да, — отозвался он почти без паузы, и в этом было не заигрывание, а что-то вроде признания.       Сердце толкнулось в грудной клетке. Он не врал. Я не могла объяснить, откуда эта уверенность, но знала — каждое его слово было… честным. Настоящим. Таким, что нельзя выдумать. В уголках губ проскользнула слабая, почти невольная улыбка.       Но вдруг — шаги. Тяжёлые, приближающиеся, чуть хрустящие о сухую траву. Я едва успела опустить голову, заставляя себя сосредоточиться на ветках. Пальцы привычно раздвинули листья, срывая упругие тёмные ягоды в корзину, делая вид, что я всё это время занималась только этим.       — Одри, — тихо, почти заговорщицким шёпотом, позвали сбоку.       Я повернула голову. Лили уже была рядом, пригнувшись к соседнему кусту. Она рвала ягоды так усердно, что это казалось подозрительным — движения резкие, небрежные, лишь бы создать видимость работы.       — Что? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри ещё вибрировало напряжение после разговора с Давидом.       — Ты вчера крепко спала? — Она всё так же не смотрела на меня, только двигала руками в листьях.       — Да… А что?       Лили метнула быстрый взгляд через плечо, скользнула глазами по дальним рядам кустов, где слышались голоса и смех. Никто, похоже, не слушал. Она наклонилась ниже, срывая ягоду с самого низа куста, и прошептала:       — Я слышала, как утром девчонки болтали. Кажется, Сара и Рут. Они воду носили на кухню и обсуждали… — она на секунду замялась, — странности.       — Какие ещё странности? — я невольно напряглась.       — Звуки. Ночью. — Голос Лили стал почти неразличимым, и всё же я уловила в нём настороженность. — Сказали, что слышали какие-то… стоны. И звон цепей.       Она быстро оглянулась ещё раз, а потом добавила:       — Будто… из-под земли. Перепугались так, что теперь от любого шороха подпрыгивают.       Я не сразу поняла, что моя рука замерла над веткой, не решаясь дотронуться до ягод. В ушах ещё звенели слова Лили, а во мне разливалось медленное, ледяное осознание.       — Из-под земли? — переспросила я едва слышно.       Лили кивнула. Коротко, резко, так что её жест можно было принять за случайное движение. Она избегала моего взгляда.       — Я не знаю… может, кто-то просто игрался, — она сорвала ветку с целой гроздью ягод и машинально бросила их в корзину. — Но… ты же знаешь, как они любят болтать. Сегодня расскажут о тайных ритуалах, завтра — о каком-нибудь адском псе, воющем на луну. Сплетницы, — она скривила губы, но почти сразу посерьёзнела. — Только в этот раз они были… другими. Не хихикали, не переглядывались. Настоящие перепуганные. Сара даже перекрестилась. А ведь она, между прочим, обычно только отмахивается от необязательных молитв и никогда не делает лишнего жеста.       — Ты никому больше не говорила? — я заставила себя спросить ровным тоном.       Лили мотнула головой и наконец бросила на меня быстрый взгляд — серьёзный, чуть виноватый.       — Только тебе. Я подумала… ну… ты ведь всегда всё замечаешь. Если это и правда что-то странное — ты поймёшь.              Она выпрямилась, будто разговор исчерпал себя, и быстро перешла к другому кусту, делая вид, что с головой ушла в работу.       Я осталась одна. Руки продолжали рвать ягоды, но пальцы дрожали. Тишина вокруг стала гуще. Вдруг я почувствовала — он тоже слушал.       Внутри раздался долгий, тяжёлый выдох Давида. В нём было странное удовлетворение и намёк на насмешку.       — Не зря шумел… — его голос разнёсся по моей голове, обволакивающий, тягучий.       Я выпрямилась, машинально провела ладонью по подолу юбки — стряхивая невидимую пыль, а не готовясь задать вопрос, от которого самой было не по себе. Сара стояла чуть в стороне, склонившись над колючей веткой крыжовника. Солнечный луч, пробившись сквозь листву, упал ей на волосы, и они блеснули, как тонкая паутина.       Я двинулась к ней медленно, меняя куст.       — Сара, — позвала я тихо, почти шёпотом. — Можно спросить?       Она обернулась. В её взгляде мелькнуло раздражение, но губы остались сомкнутыми. Только вопросительно приподнятые брови дали понять: говори быстрее.       — Лили сказала… что ты слышала какие-то звуки ночью. Правда?       Рука Сары, сжимавшая несколько зелёных ягод, замерла в воздухе. Я видела, как ногти чуть впились в тонкую кожицу плодов. Она опустила руку в корзину медленно, с осторожностью, словно в этот момент решала, стоит ли вообще отвечать.       — Я не говорила Лили, — наконец произнесла она сухо. — Я говорила Рут. А Рут, видимо, уже успела разболтать всему двору.       — Я не собираюсь никому рассказывать, — поспешила заверить я, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Просто… я хочу понять. Ты слышала сама?       Она молчала ещё мгновение, вглядываясь в меня так пристально, что я невольно отвела глаза. Потом коротко кивнула.       — Уже две ночи подряд. — Голос её стал ниже, серьёзнее. — Сначала я думала, что это ветер. У нас же тут всегда что-то воет, скрипит. Но потом… стало ясно: это не ветер. Это было… — она запнулась, подбирая слова. — Как цепи. Скрежет металла. Словно что-то тяжёлое тянут по полу. Или кто-то двигается под землёй. Медленно. Низко. С глухим звуком, от которого в жилах кровь стынет.       Меня кольнуло изнутри. Я представила холодный каменный подвал, сырость, кандалы, стянувшие запястья… Представила его. Давида.       Стало трудно дышать.       В каких условиях его держат? Что они делают с ним?       — И ты не рассказывала никому из старших? — спросила я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — А зачем? — Сара пожала плечом, но жест вышел резким. — Скажут, я надумала. Или что Господь испытывает. Или ещё что, — она криво усмехнулась, хотя в глазах блеснуло напряжение. — А мне что, легче от этого станет? Лучше уж молчать. Ещё и накажут за ересь.       — Это было рядом? Или где-то вдалеке?       Сара отвела взгляд в сторону, за кусты, туда, где деревня упиралась в склоны, уходящие вниз.       — Под деревней. Вроде бы. Не могу понять точно. Будто в самой земле. Особенно в ту ночь, когда лил дождь… всё намокло, звуки расползались по воздуху. Казалось, что земля гудит. Я… я тогда до рассвета глаз не сомкнула.       Последние слова она почти прошептала, и после — резко отвернулась, точно пожалела, что сказала лишнее. Я тоже не стала больше давить: слишком тонкая грань. Молча повернулась, сделала несколько шагов обратно к кустам, чувствуя на спине её взгляд.       — Одри! — вдруг окликнула Сара.       Я остановилась, обернулась. В её пальцах что-то блеснуло на солнце. Она держала небольшую деревянную заколку — мою. С трещинкой у основания, старую, но любимую. Странно… я и не заметила, что потеряла её.       — Ты уронила, — произнесла она вслух, нарочито спокойно.       Я подошла ближе, протянула руку. Когда наши пальцы соприкоснулись, она чуть сжала мою ладонь и, едва шевеля губами, прошептала:       — Я не знаю, что ты разнюхиваешь… но я бы хотела помочь.       Слова её едва коснулись слуха, больше ощущением, чем звуком. Я замерла, не отнимая руки.       — Иса, — продолжила она почти беззвучно. — Он всё видит. Он знает, что я с Рут шепталась. Смотрит теперь… странно. Подозревает. Я с ним раньше часто дежурила на кухне. Попробуй поговорить с ним. Только осторожно.       Я кивнула — едва заметно, чтобы со стороны это выглядело как она просто возвращающая мне вещь. Несколько секунд — и всё. Сара отвернулась обратно к кустам, а я сжала заколку в ладони так крепко, что та затрещала.       — Будь аккуратнее, ты вечно что-то теряешь, — бросила она вдогонку уже обычным голосом, так, будто ничего тайного между нами и не было.       Давид отозвался сразу — тихим, удивлённым шёпотом:       — Ты нравишься жаждущим свободы. Похоже, у нас появилась новая союзница?       Я не стала отвечать — только глубоко вдохнула и ушла в работу. Весь оставшийся день превратился в привычный поток обязанностей: чистила овощи на кухне, полоскала горы посуды, таскала вёдра с водой из колодца. Суета — лучшая маска. Она не оставляет времени на лишние мысли, не позволяет задерживать взгляд ни на ком дольше, чем положено. Если ты постоянно занята, тебя меньше замечают — и это единственное укрытие, которое сейчас у меня было.       Когда солнце наконец скатилось за горизонт и лампы на столбах загорелись тусклым жёлтым светом, мы разошлись по комнатам. Я закрыла за собой дверь и облегчённо выдохнула.       Я села у зеркала, включила маленький настольный светильник и начала медленно расчёсывать волосы. Шорох зубцов в тишине звучал слишком громко. В отражении я видела усталое лицо — чуть покрасневшие глаза, прядь, упрямо выбивающуюся из общей копны волос.       — Давид… — я прижала щётку к колену и всмотрелась в собственное отражение, словно пыталась разглядеть за ним что-то большее. — А ты… какой?       Он отозвался почти сразу, с явным интересом, как будто ждал этого вопроса:       — Любопытствуешь?       — Я серьёзно, — тихо сказала я. — Ты говорил, что вы похожи на людей. Но я не могу тебя представить. Как ты выглядишь?       Несколько секунд паузы. Я даже услышала, как за окном хлопнула чья-то дверь и вдалеке залаяла собака. Давид собирался с мыслями, а потом его голос стал ниже, мягче, с едва заметной усмешкой:       — Познакомимся поближе? Ну что ж…       Я закатила глаза, но уголки губ сами дрогнули. Улыбка вырвалась помимо воли, и в груди стало чуть теплее.       — Слушай, — протянул он с преувеличенной торжественностью, и я почти видела, как он делает паузу, готовясь к театральному выходу. — Два с половиной метра роста. Кожа — будто свежесодранная, красная и блестящая, словно кровь ещё не успела подсохнуть. Копыта вместо ног, когти острые, как бритвенные лезвия. Козлиная бородка — не забудь, это моя изюминка. Рога — длинные, изогнутые назад, как у дикого быка, и такие тяжёлые, что под их весом трескается камень. Глаза пылают адским светом, из ноздрей идёт дым. И хвост. Длинный. С костяным наконечником.       Я не выдержала и рассмеялась, прикрыв рот ладонью, чтобы никто в соседних комнатах не услышал. Смех звучал слишком громко в этой тишине.       — Слишком карикатурно, — прошептала я. — Ты забыл про вилы и трон из черепов.       — Вилами не пользуюсь, — фыркнул он с притворным возмущением. — Я выше в иерархии. Но вот трон из черепов… — голос его стал почти ленивым, опасно правдивым, — в аду действительно есть.       Я тихо хихикнула, пропуская сквозь пальцы тёмные пряди волос. Он умел разряжать обстановку. Успокаивать. Или, наоборот, сбивать с толку так, что я не понимала, что во мне отзывается — тревога, усталость или этот странный, пронзительный интерес к нему. Всё смешалось и переплелось.       — А если серьёзно? — спросила я после короткой паузы, всматриваясь в своё отражение в зеркале, словно надеялась найти ответ там. — Ты правда такой?       — А если серьёзно, — отозвался он мягко, без привычной иронии, — я могу описать себя, если хочешь. Или… показать. Вопрос только в том, чего ты жаждешь больше?       Рука с расчёской замерла на полпути, я смотрела на себя, на чуть раскрасневшиеся щёки и на то, как глаза в полутьме блестели сильнее обычного. Вслушивалась не только в его слова, но и в себя — в то, что они во мне пробуждали. Голос, поселившийся во мне, становился всё привычнее. Опасно привычнее. Не пугающим — наоборот, притягательным.       — Показать, — выдохнула я тише, чем собиралась. — Мне было бы интересно. Потому что… словами ты можешь соврать. Или приукрасить. Хотя, наверное, и показывая — тоже.       Он рассмеялся — коротко, с хрипотцой, и этот смех прошёлся мурашками по коже.       — Я могу, да. Но зачем? Когда я и так совершенен?       Я закатила глаза, но промолчала. Он тоже замолчал на миг, а потом его голос вдруг посерьёзнел:       — Ладно. Только учти: сейчас я далеко не в лучшей форме. Всё, что ты увидишь — выглядит довольно пугающе. И… ты должна быть уверена, что готова.       — А если я не испугаюсь? — вырвалось почти шёпотом. Не храбрилась — хотела проверить саму себя.       — Тогда я буду рад.       В комнате стало неестественно тихо. Даже скрип дерева за окном растворился. Воздух сгущался, становился вязким и тяжёлым, как густой мёд, которым кто-то наполнял лёгкие. Тени на стенах дрогнули, будто ожили и потянулись к моему отражению в зеркале.       Я почувствовала, как пальцы сжались на деревянной ручке расчёски — крепко, почти болезненно. В голове билось одно: увидеть.       — Я согласна, — произнесла я едва слышно.       Мои пальцы сжались на деревянной ручке расчёски. Не от страха. От нетерпения. От чего-то, чего я не могла назвать.       — Тогда до встречи. Когда уснёшь.       Тепло от лампы и шелест ветра за окном начали убаюкивать, складываясь в спокойную мелодию. Веки налились свинцом. Я пыталась удержаться, но тяжесть сна была сильнее.       Во сне было холодно. Такой холод, который сразу пробирает в лёгкие и оставляет там острые иголки. Я стояла в подвале. Узкий, каменный, потолок низкий, влажный, с него по капле сочилась вода, и каждая капля падала с глухим эхом, как отмеряя время. Пол блестел, гладкий и скользкий, отполированный десятилетиями шагов или, может быть, чужими страданиями.       В центре — клетка, решётка из кованого железа, грубая, но крепкая. И за ней — он.       Мужчина.       Прикованный. Колени утопали в луже крови, густой и тёмной, уже почти чёрной. Голые плечи и грудь были исполосованы бесчисленными следами побоев. Но то, что заставило меня затаить дыхание — золотые нити. Они проходили по его телу, как по живому холсту. Тонкие, светящиеся изнутри, как живые змеи. Они врезались в кожу, жгли, оставляли кровавые полосы, и из их узлов медленно капала алая кровь, падала на камень и расползалась по полу.       Руки и ноги были прикованы к каменным плитам толстыми цепями. А за спиной…       Крылья.       Как у огромной летучей мыши. Они были тёмно-красные, с прожилками, словно сотканные из полупрозрачной плоти, подсвеченной изнутри кровью. Рваные, изломанные. Их прикрепили к стене грубыми железными гвоздями. Они дрожали у основания, судорожно, мелкой дрожью, выдавая, что боль не утихала ни на миг.       Мой взгляд поднялся. Медленно, точно я пробиралась сквозь воду, не смея взглянуть сразу в лицо.       Сначала — грудь. Рассечённая, исцарапанная, залитая кровью, и всё же — неестественно совершенная. Каждый изгиб, каждая линия будто высечены руками мастера, который хотел создать не мужчину, а искушение, воплощённое в плоть. Манящее. Соблазнительное.       Потом — шея. Длинная, с напряжёнными жилами. Стоит коснуться её пальцами — и под кожей можно будет ощутить, как бешено бьётся кровь.       И вот — лицо.       Ровный нос с крошечным блестящим кольцом в крыле. Острые скулы, подчеркнутые тенями и синяками, делали черты лица не просто резкими — а хищными, как у зверя в клетке. Волосы — густые, тёмные, вьющиеся. Они слиплись от крови, тяжелыми прядями спадая на лицо, цепляляясь за виски, щёки, губы. Но не скрывали того, что невозможно было не заметить.       Он был красивым.       Не так, как привыкли изображать святых на иконах — с мягкими чертами и сиянием вокруг головы. Нет. Его красота была другой — дикарской, резкой, тревожной. Красотой, которую не пишут, а прячут. Красотой, от которой у людей дрожат пальцы, и подгибаются ноги.       Красотой, что пугает.       Он не говорил. Даже не шевелился — только дышал. Тихо, хрипло, будто воздух резал его изнутри, срываясь на каждом вдохе. Его грудная клетка поднималась неровно, рывками. Тяжелые цепи на его руках и ногах отзывались коротким дрожащим звоном при малейшем движении, напоминая: он прикован, раздавлен, но ещё не уничтожен.       Голова его была склонена — не смиренно, а тяжело, как у зверя, пойманного и искалеченного, но не приручённого. В этом повороте шеи, в линии челюсти и застывших губах не было ни страха, ни жалкой покорности. Лишь безмолвное, упёртое сопротивление. Гордое молчание, тяжёлое, как сталь.       Я медленно двинулась вперёд, босыми во сне ногами касаясь холодного каменного пола. Влага липла к коже, ступни скользили, но я не чувствовала страха.       Я остановилась в шаге от решётки. Тьма между нами будто ожила, сгустилась — и он поднял голову.       Медленно, мучительно, сопротивляясь боли, но поднял. Его глаза…       Они были голубыми. Чистыми, глубокими, как лёд на зимнем озере, когда солнце ещё пробивается сквозь толщу и отражается в трещинах. В этих глазах было слишком многое: боль — такая сильная, что не хватало слов для ее описания, ярость, спрятанная под слоями молчания, тоска, вечная, как сама ночь. Но больше всего — свет.       И вдруг этот свет ожил. В глубине радужки вспыхнуло красным — резко, как уголь в костре. Не ярость, не угроза, а знак того, что в нём ещё есть жизнь. Что он не сдался. Это было не предупреждение — это был протест.       И в тот миг я поняла.       Я не могу оставить его здесь.       Не хочу.       Я не знала, как. Не знала, зачем. Не знала, что будет со мной. Но знала одно — больше я не смогу спать спокойно, не смогу смотреть в собственное отражение, если отвернусь от Давида. Он был не просто голосом в голове. Не просто искушением. Он был реальным. Живым существом, которое мучили, заковали и пытались сломать.       Эта мысль, раскалённая, как железо в горне, пронзала меня до дрожи. Она не угасала, а наоборот — разгоралась, заполняя каждую жилку, каждый нерв.       Утро встретило меня серостью, будто кто-то вымыл краски из мира грубой тряпкой. Небо затянулось однотонным полотном, земля выглядела сухой, вытоптанной тысячами одинаковых шагов. Даже птицы, казалось, смолкли.       Я поднялась сразу, не дожидаясь колокола. Слова молитвы срывались с губ автоматически, наизусть, как когда-то в детстве заученные считалки. Механически, холодно.       Но внутри меня не было тишины. Душа пылала. Образ Давида стоял перед глазами так ясно, словно был выжжен на внутренней стороне век. Его тело в крови. Исполосованная грудь. Крылья, распластанные по каменной стене. И глаза. Его глаза.       Он молчал. Не сказал мне ни слова с того момента, как я открыла глаза. Но я чувствовала его. Тонкой нитью, натянутой между нами. Слабость. Напряжение. Тишину, в которой звенело бессилие. Он слишком много отдал, чтобы я увидела его. Чтобы я поверила.       Теперь — моя очередь.       Я накинула тёмный платок, стараясь выглядеть неприметной. Ткань была плотной, грубой, пахла пылью и чужими руками, но под ней я чувствовала себя защищённой. Ускользнув за порог, я краем глаза отметила сумбурное утро: кто-то искал пропавший инструмент, кто-то спорил о списке работ, несколько женщин сбились с графика и теперь метались между домами. Никто не смотрел на меня. Никто не замечал. И в этом хаосе было моё спасение.       Я шла быстро, зная, куда. К Исе.       В голове крутился ворох слов — как я могла бы к нему подойти, что сказать, каким образом убедить его. Но от волнения они сливались в кашу, путались и обрывались.       Иса. Его лицо в памяти всплыло сразу — ясное, правильное, вырезанное из тех же строгих правил, что и всё здесь. Вспомнился наш поцелуй. Тогда я верила, что это было по-настоящему, что он действительно мне нравится. Но после поездки в город… после того, как я увидела других людей, услышала другой смех, другие голоса… мои чувства… остыли?       Он вёл себя так же, как и все остальные мужчины в поселении. Правильно. Поучительно. Каждый его взгляд, каждое слово тянулось вверх, к какой-то невидимой книге правил. «Так положено». «Так нужно». «Так правильно».       Эта «правильность» застряла во мне, как острая кость в горле. Она мешала дышать, сковывала и отравляла.       И потому сейчас… просить о помощи у него было особенно трудно. Но стоило мне вспомнить камеру — ту, в которой держали его, — все сомнения исчезли. Холодные стены, сырой пол, запах ржавчины и крови, изрезанные крылья, безжизненно повисшие на гвоздях… и глаза, слишком живые для того, чтобы смотреть на всё это молча. Стыд, робость, неловкость — всё это исчезло. Осталась только цель.       Я знала, зачем иду. И поэтому шла быстрее, почти боясь замедлиться.       Иса нашёлся на заднем дворе, возле мастерской. Он работал с каким-то старым агрегатом — то ли генератором, то ли насосом. Я плохо разбиралась в этих машинах, но знала, что он любил возиться с ними, как другие здесь любят молиться или петь псалмы. Его рукава были закатаны до локтей, на коже виднелись пятна масла и копоти. Лоб блестел от испарины, несколько прядей выбились из-под повязки и прилипли к виску. Время от времени он раздражённо стучал по корпусу ладонью, а потом снова принимался крутить гайки отвёрткой.       Я остановилась в тени, собираясь с силами. Наблюдала за ним — за тем, как он сосредоточенно щурится, прикусывает губу, наклоняется ближе к деталям. И чем дольше смотрела, тем сильнее понимала: Иса всегда был частью этого места, впаянным в него, как эти болты в ржавый металл. Надёжный, правильный, предсказуемый. Всё, что мне раньше казалось утешительным, теперь душило.       Я вдохнула и сделала шаг.       — Иса, — тихо позвала я. — Прости… можно тебя на минуту?       Он обернулся, глаза моргнули от неожиданности, а потом лицо смягчилось. Улыбка — тёплая, как всегда.       — Конечно. Сейчас, — ответил он. Отложил инструмент, вытер ладони о ветхую тряпку, бросил последний взгляд на капризный генератор — будто боялся, что тот взорвётся без присмотра, — и подошёл ближе. — Что-то случилось?       Я замялась не зная что сказать. Слова, которые я готовила, рассыпались, точно их никогда и не было. А перед глазами всё ещё стоял Давид.       Сглотнув, я заставила себя говорить.       — Просто… — начала я, улыбаясь неловко, словно сама не веря в сказанное. — Рут и Сара опять… запугали меня. Сказали, что под землёй слышится что-то. Гул… или скрежет. Я не знаю, — я подняла глаза на него, стараясь звучать естественно. — Сплетничают, что что-то там живёт.       Иса тихо фыркнул и покачал головой, скривив губы в усмешке:       — Ну, Рут и Сара — те ещё сказочницы. Им бы книги писать, а не чужие уши мучить, — в голосе звучала мягкая насмешка, но в глазах мелькнуло сомнение. Он задумчиво сжал тряпку в руках. — Хотя… — он замялся, взгляд его чуть потускнел, и он почти неохотно понизил голос. — Если честно… странности действительно были.       — Какие? — спросила я быстро, почти шёпотом.       Иса посмотрел на меня как-то осторожно, проверяя, стоит ли делиться. Потом всё же заговорил, и в его голосе появилась тяжесть.       — Саул. Ты знаешь, что он руку потерял?       — Знаю, — я кивнула. — Говорят, несчастный случай.       Иса скривился.       — Несчастный случай… да только странный он. Саул вообще не помнит, как это произошло. Говорит, что был в хранилище, что-то там проверял, а потом потерял сознание. Очнулся уже без руки. Кровищи море. Но ни инструмента рядом, ни чьих-то следов. Просто исчезла.       У меня по коже пробежали мурашки.       — И никто не разбирался? — голос мой прозвучал тише, чем я хотела.       — Разбирались, — Иса пожал плечами. — Но ничего.       Он опустил взгляд, задумчиво потёр ладонью переносицу, а потом снова посмотрел на меня, уже серьёзнее.       — И это не единственное. Животные с ума сходят. Куры друг друга до смерти заклёвывают. Козлы — на корм смотреть не хотят, только бьются о стены. Собаки воют ночами так, что у людей волосы дыбом встают. И ещё кое-что. Видел пару раз, как одна из поварих… Селина. Знаешь её?       — Знаю, — кивнула я.       — Так вот. Она по вечерам куда-то носит корзину. Думает, что никто не замечает, но я пару раз видел.       — Куда носит?       — Не знаю, — он пожал плечами. — В корзине всегда накрыто, ни разу не видел, что там. Но почти наверняка — еда. Она ждёт, пока двор пустеет, и только потом идёт, — Иса хмыкнул, но в этом хмыканье не было веселья. — Хотя… с неё взятки гладки. Всегда какая-то… странная. Говорит отрывками, как попало, глядит в пустоту. Как ребёнок. Ну кто будет серьёзно спрашивать с такой? Никто. Вот она и пользуется.       Я слушала, чувствуя, как кожа на руках покрывается мурашками. Корзина. Еда. Ночные хождения. Может ли это быть… связано?       — А тебе-то зачем? — вдруг спросил он, прищурившись. — Ты чего это расспрашиваешь? За Рут с Сарой повторяешь?       Я вздрогнула, словно он застал меня за чем-то запретным. В его голосе не было злости, только удивление… и лёгкая тревога. Но именно это тревожное внимание было опаснее любой прямой угрозы. Я тут же отвела взгляд и махнула рукой, натянуто улыбнувшись:       — Да так… Просто стало не по себе, вот и решила узнать, не одна ли я боюсь. Пустяки.       Он смотрел ещё пару секунд, пытаясь угадать, что скрывается у меня на лице, но потом коротко кивнул. Видно было, что он не поверил, но больше не стал расспрашивать.       — Ладно, не буду отвлекать, — сказала я и сделала шаг назад. — Спасибо тебе, Иса.       — Если что — ты скажи, ладно? — тихо, почти настороженно произнёс он. — У тебя глаза сегодня… как у кошки перед грозой.       Я не ответила — только поспешила прочь, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.       С каждым шагом всё, что он сказал, перемалывалось в голове, будто колёса жерновов: корзина, Селина, звуки под землёй, отрубленная рука, сошедшие с ума животные. Всё это не складывалось в цельную картину, но что-то внутри знало — связь есть.       Звуки и рука — да, это работа Давида. Но животные?.. Они действительно чувствуют больше, чем люди. Чуют запах грозы раньше, чем небо темнеет. Может, и потустороннее чувствуют? Может, видят то, что скрыто от всех остальных?       Какова вероятность, что Селина действительно подкармливает его? Если демону вообще нужно есть…       Я прикусила губу, задумавшись.       — Не нужно, — внезапно прозвучал у меня внутри знакомый голос.       Я вздрогнула, но на лице невольно проступила улыбка. Он пришёл так неожиданно — тихий, хрипловатый, но бесспорно живой. Внутри отозвалось облегчение. Я услышала почти долгожданное подтверждение: он здесь.       — Нет, — продолжил он, лениво, почти игриво, — конечно, было бы неплохо чем-нибудь перекусить, но едва ли это помогло бы в моём положении.       — Как ты? — прошептала я одними губами.       Он помедлил. Казалось, собирался с силами, прежде чем заговорить. Его молчание ощущалось почти физически — как будто внутри меня что-то сдвигалось, готовясь прорваться наружу.       — Устал, — наконец произнёс он, глухо, но не без насмешки. — Слишком много потратил, чтобы показаться тебе так… целиком. Но… — он выдохнул, — находиться в твоей голове стало проще. Комфортнее… Ты почти не боишься.       Щёки запылали. Я не знала, что ответить. Слова застревали в горле, а сердце билось так, будто я совершала преступление, разговаривая с ним. Пусть в рамках общины так и было.       — А… тебе как-то можно помочь? — вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать, насколько опасно прозвучит этот вопрос. — Ну… восстановиться. Силы вернуть.       Внутри на миг стало тише, он усмехнулся беззвучно, дожидаясь, пока я сама осознаю наивность своего порыва. А потом раздался тихий смех — ленивый, с хрипотцой, чуть в нос. Смех, от которого у меня по спине пробежали мурашки.       — Можно, конечно. Но способ тебе точно не понравится.       Я нахмурилась, и в то же время почувствовала, как во мне что-то отозвалось — странная смесь любопытства и смутного трепета.       — Что за способ?       — Не сейчас, — мурлыкнул он, и я буквально почувствовала, как его голос ласково провёлся по коже изнутри. — Когда-нибудь позже. Когда ты точно будешь готова услышать. Или захочешь.       Он замолчал, оставив меня наедине с бешено стучащим сердцем, жаром на щеках… и странным, запретным предвкушением. Почти на цыпочках, будто это могло кого-то обмануть, я направилась к кухне. Воздух внутри был тяжёлым, вязким, пахло варёным мясом, подгоревшей крупой и чем-то кисловатым — капустой, может быть. Здесь всегда стоял гул: люди сновали туда-сюда, неся миски и кастрюли; кто-то спорил о соли, кто-то распахивал дверцу морозильника, а потом резко захлопывал обратно. Везде стуки, запахи, голоса, движение. Никто не обратил внимания, что я вошла.       Я надела фартук и встала у стены, делая вид, что ищу себе занятие, и тогда заметила её.       Селина.       Она двигалась так, словно её тело принадлежало не ей, а какой-то чужой силе. Спина сгорблена, позвоночник перекошен, движения угловатые и неловкие, как у сломанной куклы. В руках — нож. Лезвие скрежетало о доску, когда она нарезала хлеб. Ломти выходили кривые, неровные, некоторые тут же съезжали с края и падали вниз. Женщина даже не нагибалась поднять, не замечая потерь. Просто резала дальше.       Её губы двигались — шепот без слов, скорее ритм, чем речь. Иногда отдельные звуки вырывались наружу, глухие и бессмысленные, как если бы она пыталась вспомнить забытые молитвы или отрывки псалмов. Порой её плечо резко дёргалось, пытаясь отогнать муху. Иногда она вдруг замирала: нож в руке застывал в воздухе, дыхание сбивалось, глаза расширялись и цеплялись за пустую стену. В такие мгновения казалось, что Селина исчезала из этого пространства, проваливалась куда-то глубоко в себя. И только когда её окликали — она моргала, вздрагивала, и продолжала работать.       Я не могла отвести взгляд. В ней было что-то неправильное, тревожащее. И вместе с тем — жалкое. Она не выглядела, как хранительница тайн. Похоже поиски вновь завели меня в тупик.       Мне стало больно смотреть как она, пусть и ненарочно, измывается над хлебом. Нож её не слушался и не подчинялся. Я сделала шаг ближе. Ещё шаг. Старалась двигаться мягко, как кошка, чтобы не спугнуть. Но она и не замечала. Селина по-прежнему резала хлеб, глаза её были пусты. Один ломоть снова сорвался вниз, мягко упал на плитку. Женщина даже не шевельнулась. Только моргнула.       — Позволь, я помогу, — осторожно сказала я, неуверенно коснувшись края стола.       Селина дёрнулась так резко, будто я ударила её током. Голову подняла рывком и уставилась куда-то мимо — не в глаза, а чуть выше, словно пыталась разглядеть за моей спиной нечто невидимое. Её зрачки были расширены, взгляд — стеклянный, пустой, и всё же от него мурашки побежали по коже. Через мгновение она резко, почти судорожно кивнула и протянула мне нож. Движение её руки было ломким, дрожащим.       Я осторожно взяла лезвие, почувствовав на рукояти тепло её пальцев. Селина не сказала ни слова. Развернулась, и, припадая на правую ногу, прихрамывая, подошла к ящику с овощами. Там порылась, что-то напевая себе под нос — короткие обрывки звуков, похожих то ли на шёпот, то ли на хриплую колыбельную. Вернулась с миской свежих огурцов, тяжело опустилась на табурет сбоку. Села неуклюже, тело ей явно мешало, поджав одну ногу под себя и слегка согнувшись, будто костям не хватало суставов.       Она взяла нож другой рукой — уверенно, почти резко. И сразу же принялась за работу. Лезвие заходило в плотную зелёную кожицу с лёгким хрустом, тонко, ровно. Селина двигалась так быстро и чётко, точно всю жизнь занималась только этим. Ломтики получались одинаковыми, как если бы их резали под линейку.       Я колебалась, собираясь что-то сказать, и уже приоткрыла рот, но Селина неожиданно опередила меня.       — М-м-м… Р…ре…ру… ре…зать, это м-моё-ё, — выговорила она с усилием, проталкивая слова сквозь вязкий комок в горле. — Хле-ы-б… он… не п-п-послыу-ушный. М-м-молчит. А э-э-эти… — она слегка качнула ножом в сторону огурцов. — Они ш-шы-шепчут. Да…       Я невольно нахмурилась, но старалась не показать. В её голосе не было и намёка на шутку. Лицо тоже оставалось серьёзным, даже слишком — как у ребёнка, который рассказывает взрослому нечто важное. На губах играла странная, дёрганая улыбка — не радостная, скорее беззащитная.       — Селина… — я старалась говорить мягко, не пугать. — Я как-то видела тебя… на улице. Вечером. Уже стемнело. Это ведь… опасно. После того случая с рукой Саула…       Селина отключилась. Рука её остановилась на полпути, нож завис над огурцом. На миг показалось, что она превратилась в куклу — без дыхания, без жизни. Лишь плечо слегка дёрнулось, и в тишине кухни стало слышно, как трещит подгорающая каша на соседней плите.       А потом она заговорила. Глухо, едва слышно, словно и не со мной, а сама с собой.       — Н-не тьма… там. Н-ны-е-е… не з-зы-зло. Там… хо… хоро… хорошый.       — Кто хороший? — осторожно спросила я.       Селина мотнула головой и вдруг тихо засмеялась. Смех её был странный: рваный, сиплый, пустой. В нём не было ни радости, ни ужаса — он был, как эхо в пустой комнате, безжизненный.       — Кы-корм…лю… ны-н-нельзя, но… но жалко. П-п-про… просит. Г-глазами.       Она замерла, и наконец её взгляд встретился с моим. На секунду. Но этого хватило — по коже пробежал ледяной ток. В её глазах блеснуло что-то… тайное, испуганное и одновременно виноватое.       Потом она снова опустила лицо и вернулась к огурцам, будто ни о чём таком и не говорила. Нарезала их медленно, ровно, с каким-то странным умиротворением, как человек, нашедший в монотонном деле спасение. Щёки её покрылись красными пятнами, но больше она не поднимала головы.       — Да, — вдруг раздался в голове знакомый голос. — Ко мне… заходят.       Я застыла, не смея шелохнуться. Селина продолжала резать огурцы, ведь всё происходящее не имело к ней никакого отношения. Её руки двигались чуть быстрее, чем прежде, будто она тоже услышала, но пыталась отгородиться от этого занятием.       — Не знаю кто, — продолжил он, тише. — Иногда говорят. Иногда просто стоят и смотрят. Думаю, пытаются изучить меня. Бывает, что бьют, когда ляпну что-то. Но рот у меня, знаешь… он не затыкается никогда, — он усмехнулся, но в его усмешке не было лёгкости.       Я чувствовала, как его слова отзываются тяжёлым грузом внутри. В них пульсировала усталость, отвращение и глубокая, почти обжигающая ненависть. У меня самой свело горло. К чему все эти зверства? Если бы они и вправду хотели «очистить» землю хотя бы от одного демона — убили бы. Тихо, в подвале. Или громко, на площади, показав всем свою «силу» и доказав, что демоны существуют. Но нет — они предпочитали держать его живым. И мучить.       — Еду… — снова заговорил он, и голос стал глухим, почти надломленным. — Еду приносят. Чаще всего оставляют на камне, прямо на полу. Но не для того, чтобы я насытился. Больше чтобы поиздеваться. Я не ем. Чтобы поесть, мне надо… опуститься. Наклониться, как псу. Растянуть цепи, согнуться. А это боль… такая, как если бы мне сдирали кожу живьём. Ради хлеба я не стану опускаться к этому. Даже ради воды.       Я невольно втянула плечи. Стояла, приросшая к полу, и только сердце сжалось от бессильного сочувствия и злости. Глаза защипало — и я поспешила смахнуть слёзы рукавом, притворяясь, что ничего не случилось.       — Давид, — прошептала я мысленно, осторожно, словно боясь, что это прозвучит слишком жалобно. — Мне очень жаль…       — Не грусти, ведьмочка, — ответил он мягко, неожиданно тепло. — Я держусь.       Я моргнула.       — Ведьмочка?       — Увидел в отражении, как ты платок на голову накинула, — сказал он, и в голосе проскользнула лёгкая улыбка. — Получилась очень красивая колдунья.       Грусть отступила, вытесненная смущением. Щёки вспыхнули. Я так растерялась, что даже не нашла, что ответить.       Селина всё это время молча резала огурцы. Она делала это с такой сосредоточенностью, будто могла нарезать их до самого вечера — лишь бы не слышать и не видеть ничего вокруг. Я вздохнула и, чтобы хоть как-то разрядить странную тишину, протянула руку к подносу с хлебом.       — Я разложу, — тихо сказала я.       Она не подняла глаз, только едва заметно кивнула. Я принялась помогать: аккуратно разложила ломти хлеба по корзинам, вытерла влажной тряпкой длинные столы, а потом разнесла по ним миски с супом. Всё это я делала на автомате, как в полусне, лишь бы занять руки. Лишь бы никто не заметил, что мысли мои вовсе не о трапезе и не о работе.       После обеда я не отправилась к старшим, чтобы получить новое задание, как обычно. Вместо этого направилась к цветочным клумбам у западной стороны деревни. Там было солнечно и тихо. Пахло землёй, пыльцой и чем-то пряным — может, шалфеем. На клумбах всегда хватало работы: сорняки прорастали вновь и вновь, не щадя даже кусты календулы. Я присела на колени, обвязав платок на голове плотнее, чтобы волосы не мешались, и стала работать. Мерно, методично, не поднимая головы.       На самом деле я ждала.       В нескольких шагах отсюда, за невысоким сараем, стояли контейнеры для зелёного мусора. Туда сносили всё — скошенную траву, обломки веток, сорняки. Место это казалось неприметным, почти укрытым: редкая тропа, ведущая к мастерской, проходила совсем рядом. Отсюда можно было оставаться на виду и при этом не вызывать подозрений — занята ведь делом, с клумбами всегда полно забот.       И всё же я слушала не птиц, а шаги. Вглядывалась не в сорняки, а в тропинку. Если Селина снова появится с корзиной в руках, я увижу её.       Я затаила дыхание.       Скоро.       

***

      Я устала. Ужасно. Руки болели, ладони покрылись мелкими царапинами, а спину ломило от нескончаемой, согнутой позы, под ногтями застряла земля. Солнце давно село, но жара отпечаталась в теле — тянула вниз, расплавленным свинцом стекала по плечам.       Огромная клумба, которую я полола весь день, теперь выглядела девственно чистой. Ни единой соринки, ни обломанного стебля, ни травинки. Казалось бы — идеально. Но в этой безукоризненной стерильности не было ни капли удовлетворения. Только злость. Я пахала весь день, как проклятая, в адскую жару, — а теперь понимала, что делала это ради ожидания, которое, похоже, так и не оправдается.       — Селина, твою же… — сквозь зубы процедила я и с раздражением стряхнула комки земли с ладоней.       Последнее ведро с сорняками я подняла рывком, чувствуя, как мышцы протестуют, и направилась к контейнерам за сараем. Хотелось размахнуться и со всей силы пнуть это чёртово ведро, швырнуть его, забыть обо всём. Но в пояснице пронзило болью так резко, что я лишь зло зашипела и выпрямилась.       И именно в этот миг я уловила боковым зрением движение. Я обернулась и замерла.       Селина.       Она шла вдоль тропы, прижимая к груди корзину — аккуратно накрытую тёмной тканью. Двигалась быстро, мелкими нервными шажками, голову спрятала под глубоким капюшоном. Казалась сосредоточенной, будто она умела стираться из чужого взгляда, растворяться в вечернем воздухе. Но её выдавала походка — с той самой неуверенной хромотой.       Я не колебалась. Осторожно поставила ведро к стене сарая и, стараясь не издать ни малейшего звука, скользнула за угол. Шаг в шаг, осторожно. Ни громких вдохов, ни слов. Только сосредоточенность. Я шла за ней, в тени сараев и деревьев, не привлекая внимания.       Мы уходили всё дальше от центральных дорожек. Здание кухни и подсобные постройки остались позади. Селина шла молча, не оглядывалась, думая что за ней никто не идёт. Двигалась она слишком быстро, для своей вечной сутулости — почти на пределе, мелкими резкими шагами, так что мне приходилось скользить следом, напрягая каждую мышцу, лишь бы не хрустнуть сучком и не зашуршать сухой травой.       Тропа была узкая, заросшая крапивой и лопухами, давно заброшенная. Я не знала, куда именно мы направляемся. И вдруг — Селина остановилась.       Она опустилась на колени у самой кромки леса. Перед собой поставила корзину, укрытую тканью, и медленно приподняла край. На её лице не было ни страха, ни тревоги.       А потом она заговорила.       — К-к… Кы… Сю… да-а…       Я едва различала отдельные звуки, но видела, как её губы двигаются, как подрагивают плечи, как лоб морщится от напряжения.       И тогда из-за кустов показался зверь. Морда — хищная, вытянутая, с узкими, цепкими глазами, блеснувшими в темноте. Волчий силуэт, массивный, угрожающий. За ним — второй. Третий. Они возникали бесшумно, как тени, как сама ночь, и в тот же миг всё вокруг изменилось: ветер оборвался, стрекот насекомых стих, даже собственное сердце стало биться тише. Мир сузился до хруста веточек под лапами.       Селина не испугалась. Наоборот — её глаза засветились какой-то безумной радостью. Она заулыбалась, замотала головой и забормотала что-то торопливое, с придыханием. Потом достала из корзины обрывки мяса. Жилистые куски, с каплями жира и засохшей крови.       Она бросала их один за другим. Волки хватали добычу на лету, рвали, грызли, рычали друг на друга, но ни один не подходил слишком близко. Они держались чуть поодаль, будто знали правила этой странной сделки.       Я стояла, не в силах вдохнуть. Земля под ногами прилипала к подошвам, одежда — к телу. Мне было жарко и холодно одновременно. Всё внутри пульсировало от разочарования, злости и тупой усталости.       Вот и всё.       Я — по уши в грязи, ноги гудят, ладони исцарапаны, одежда пропитана потом и пылью. Я не ела, не пила, почти не сидела за целый день. А она… она кормила волков. Волков! Сказка. Чёртова жуткая сказка вместо ответа. Вместо подсказки. Вместо пути к нему.       Я ушла быстро, почти не разбирая дороги. В голове гудело. Каждый шаг отдавался глухой болью в которой тонула моя злость, обида и ощущение того, что всё, что я делаю, — зря. Пыль липла к щекам, в горле пересохло. Душ. Только душ. И потом — упасть лицом в подушку и забыться. Хоть на пару часов.       — Давид, прости, — выдохнула я, почти у дома. Голос сорвался.       Внутри прозвучал его голос — мягкий, спокойный, как тёплая ладонь на затылке:       — Всё в порядке, ведьмочка. Не кори себя.       Я свернула за угол дома — и замерла.       В глубине двора, возле заднего входа, стояли трое: Отец, Саул и Джон. Из приоткрытой двери тянулся тусклый жёлтый свет, который ложился неровным пятном на гравий и цеплял края их лиц. У стены громоздилась старая бочка, пахло сыростью и землёй. Я шагнула под навес, к стене, прильнула плечом к шершавым доскам. Сердце ухнуло вниз — если меня заметят, будет плохо. Но они не замечали: слишком увлечены разговором.       — …говорю вам! Я это видел! Я вспомнил! — голос Саула рвался, ломался. Он сжимал кулак уцелевшей руки, пальцы белели в слабом свете. — Не придумал, не приснилось. Видел своими глазами! В зеркале, на стене хранилища… Оно висит прямо у входа, то самое, старое, что Женева привезла. Помните?       Отец молча кивнул, не перебивая. Его тень отбрасывала длинную, острую тень на стену. Джон стоял чуть поодаль, руки скрещены на груди, лицо мрачное, напряжённое.       — Оно… оно смотрело на меня, — продолжал Саул, взахлёб, с рваными вдохами. — Красные глаза, как… как раскалённые головки гвоздей! Лицо — исковерканное, будто кожа снята, всё кривое, всё не как у человека. Оно… оно смеялось! Смеялось мне прямо в лицо!       Я затаила дыхание.       — И ты упал в обморок? — холодно спросил Джон. В его голосе слышался не испуг, а сухой врачебный интерес.       — Я не упал! — Саул резко качнул головой, и в свете лампы блеснули капли пота на его висках. — Оно коснулось меня, я это почувствовал! Сначала тепло… нет. Нет, наоборот — холод, как в прорубь окунули. Кожа стянулась, зубы сами начали стучать. Я пытался убежать, но не смог. Дверь… заклинило, как нарочно.       Он задыхался, говорил обрывками, каждое слово стоило ему усилий.       — А потом… — Саул судорожно сглотнул, и его голос сорвался на жалкий хрип. — Потом только боль. Дикая. Режущая. Всё тело словно взорвалось изнутри. Я… очнулся… а руки больше не было. Ни куска. Кровь… везде. На полу, на стенах, на ящиках. Даже… даже на потолке…       Он прикрыл лицо ладонью, потом всхлипнул, смахнул слёзы рукавом, но жест вышел неловко — культя мешала, и от этого зрелище было ещё более жалким.       Я смотрела на него из тени и впервые за всё время, что он вернулся из больницы, поняла — он сломан. Не только телом, но и внутри. Передо мной больше не было того самоуверенного, хищного Саула, который мог бросить колкое слово и рассмеяться чужой боли. Теперь стоял человек, сжимающий обрубок, дрожащий всем телом, с застывшим в глазах ужасом. Жалкая тень того, кем он был.       И вдруг — в этом образе страха и истерики — я почувствовала… удовольствие.       Глухое, ядовитое, злое удовлетворение зашевелилось во мне, как змея. Он — тот, кто надругался надо мной, тот кто оставил синяки — теперь сам стоял беспомощный, бледный, сломанный. Мне даже не нужно было ничего делать. Не нужно было кричать, мстить. Давид сделал это за меня. Как акт возмездия. Нет… Справедливости.       Я не позволила себе улыбнуться — губы остались ровными. Но внутри было место только для одной мысли:       Так тебе и надо.       — Мы нашли тебя уже в отключке, — глухо произнёс Отец. — Ты лежал в собственной крови. Подумали, что несчастный случай. Ты был один.       — Потому что оно не хочет, чтобы вы знали! — сорвался Саул, его голос взвился и сорвался на хрип. — Оно всё видит. Всегда. В зеркалах, в окнах, в отражениях воды, даже в тенях на полу. Оно смеётся над нами, понимаете?! Над всеми нами!       Отец сжал губы в тонкую линию, но промолчал.       — Успокойся, — твёрдо сказал Джон. — Никто не говорит, что ты врёшь. Но подумай сам: большая потеря крови, боль, страх. В таком состоянии люди видят образы, слышат голоса. Это не твоя вина. Но это галлюцинации.       — Галлюцинации?! — Саул зло засмеялся, но в смехе слышалась истерика. — Да вы не понимаете! Оно было здесь. Коснулось меня. Я чувствовал холод до костей. Я видел чужие глаза. Они не могли привидеться!       Повторил Саул с нажимом, как будто сам пытался в это поверить ещё сильнее. Его голос уже не истерил, но надлом в нём оставался — болезненный, сырой.       Джон покосился на отца. Тот нахмурился, руки за спиной сжались в замок. Он выглядел напряжённым, но всё же сохранял видимость самообладания.       — Послушай, — тихо сказал Джон. — Тебе нужно отдыхать. У меня есть лекарства, они помогут. Ты ослаблен, не спишь, не ешь толком. Голова в таком состоянии работает неправильно. Я дам тебе успокоительное. Ты должен прийти в себя.       Он осторожно коснулся плеча Саула, боясь, что тот вздрогнет и ударит. Но Саул только опустил голову и тяжело кивнул. Силы сопротивляться у него иссякли. Его фигура, раньше прямая и сильная, казалась теперь сгорбленной, словно он постарел за несколько недель.       — Я скоро приду, — добавил Джон. — Пока иди ко мне домой, жди там.       Саул не спорил. Он выдохся — ссутулился, как старик, и пошел прочь.       Я уже хотела выскользнуть из своего укрытия и пойти в дом, когда услышала, что мужчины продолжают говорить.       — Пророк, — тихо сказал Джон, и голос его был глуже, чем прежде, — многие начинают подозревать.       Отец молча смотрел ему в лицо, выражение его было непроницаемым.       — Демон становится сильнее, — продолжил Джон. — Он черпает силы откуда-то, и это точно не связано с нашими экспериментами. Я боюсь, он нашёл источник. Но какой?       — Никто не говорил, что это будет просто, — сурово ответил Отец. — Он упрям. Но заговорит. Рано или поздно заговорит.       — Мы перепробовали всё, — нахмурился Джон. — Он только ухмыляется и сверкает глазами. Играет с нами.       Отец задержал взгляд, и между ними повисла пауза. Потом он медленно произнёс:       — Время работает на нас. А не на него.       Джон кивнул, хотя в его лице мелькнула тень сомнения.       Они обменялись коротким прощанием. Джон пошёл вслед за Саулом, а Отец задержался ещё на секунду у двери, что-то обдумывая, и только потом вошёл в дом.       Я рванула в свою комнату, сердце колотилось, как загнанная птица. Дыхание сбилось, в голове шумело. Два человека — Джон и Отец. Два человека точно знали. Саул был в стороне, и видел лишь обрывки. Но Джон… Он в курсе. Это было неожиданно.       Я захлопнула за собой дверь и всем телом привалилась к ней, чувствуя, как дрожь от бега и напряжения расходится по рукам и ногам. В груди сжималось — от страха и от какого-то странного восторга, щекочущего изнутри. Я получила подсказку! Настоящую, весомую. Но радость тонула в тревоге: кто ещё знает? Кто ещё, такой же невзрачный и тихий, скрывает в себе знание о том, что на самом деле прячут под землёй нашей деревни? Сколько их — посвящённых? И как мне, среди десятков одинаковых лиц, найти именно того, кто приведёт к Давиду?       Ванная встретила меня тусклым светом лампочки и запахом известкового налёта. Я на ходу стянула с себя одежду, пропитанную потом и пылью, бросила комом в угол. Повернула кран — и в ту же секунду горячая вода хлынула вниз, обжигая плечи. Я вздрогнула, но не отстранилась. Пусть. Пусть жжёт до красноты, до боли — лишь бы смыть этот день, этот разговор и эти взгляды. Я закрыла глаза, уткнулась лбом в холодную плитку и стояла так, пока кожа не начала гореть. Гул мыслей постепенно стихал, оставляя только усталость.       Но Давид молчал.       Я вытерлась наспех, грубое полотенце цепляло кожу, но руки уже дрожали от изнеможения. Натянула ночную рубашку — простую, тонкую, чуть влажную от пара — и едва добралась до кровати. Сон накрыл мгновенно. Темнота и глухой, тяжёлый отдых — впервые за долгое время.