- Чужая месть - это и есть мой приказ...

Тучи неспешно сгущались над чащей. Моросящий дождик вскоре всё быстрее и быстрее переходил в настоящий ливень, смывая с мёртвых тел кровь и грязь. Но вместе с тем он будто поглощал тела, словно зыбучие пески, превращая землю в общее кладбище для советских солдат. Те, кто мирно спал перед началом военной операции, оказались в смертельной ловушке. Казалось, сама природа была на стороне нацистов. Раздался скрежет спички о чиркало. Фитиль загорелся, но тут же погас под потоками дождя. Недовольный рык сорвался с уст немца, и он посмотрел на потухшую спичку в своих пальцах. Небрежным щелчком отбросив её в сторону, он запрокинул голову назад, наблюдая за каплями нескончаемого дождя. Сигарета всё так же оставалась в его губах, неспешно перекатываясь между ними. Крыша машины служила удобным местом для краткого отдыха и осмотра окрестностей. Вокруг простиралось поле битвы. — Чёрт… Эй, у кого-нибудь есть зажигалка? — подогнув ногу и щёлкнув пальцами, он попытался привлечь к себе внимание. Зиг опустил голову, глядя на своих солдат, которые всё так же внимательно осматривали тела погибших, делая контрольные выстрелы, чтобы никто из ещё живых не смог рассказать о произошедшем. — Да вот… — неожиданно возле лица эсэсовца возникло огниво. Тот молча повернулся и поднёс самокрутку к огню. Как можно курить сигарету под дождём? Никто не знает. Казалось, в такие моменты сама физика переставала действовать в ущерб курильщику. Затянувшись, он впустил в лёгкие горький, но такой приятный никотин. СС позволил своему телу и разуму ненадолго покинуть реальность. Посмотрев на сигарету, мужчина прикрыл глаза, мимолётно уходя в свои мысли. Первой мыслью была защита своего фюрера. Не раз он говорил, что готов отдать за него жизнь. — « Моё существование не имеет никакой государственной ценности и не несёт никакого смысла для истории. Как и существование моих ребят, которые находятся в моей тени. Нося их под моим сердцем, гнилым, словно труха. » Оттолкнувшись руками позади себя, он съехал по капоту, словно с горки, и приземлился на слякотную землю. — «Может, когда-нибудь после победы в заголовках появятся заслуги моего фюрера: «Германские войска установили новый порядок», «Берлин сообщает о победе на Востоке», «Рейх объявляет о полном разгроме советских сил». Коммунист будет взят под стражу и навеки заперт в специально построенной для него тюрьме.» Такими были мысли офицера Schutzstaffel. — «Зиг… Никто никогда не знает наверняка, что на самом деле ждёт нас…» Мужчина резко вскинул голову, будто пытаясь найти источник этого голоса, внезапно возникшего в его сознании. — «Но я уверен, что ты падёшь не как немецкий «герой», а как немецкий «каратель».» — Заткнись!!! — завопил СС. Все, кто находился неподалёку, резко повернули головы, словно по команде, устремив взгляды на своего начальника. Зиг поднял глаза на сослуживцев, провёл рукой по волосам, убирая их назад и приглаживая. — Продолжайте работу… — приказал он слегка раздражённым голосом и отошёл в сторону, наблюдая за тем, как догорают обугленные деревянные кузова грузовиков. — Давно тебя таким не видел, друг мой… — послышался позади спокойный голос. В нём не было грубости, но почему-то казалось, что он куда опаснее, чем голос самого эсэсовца. Если голос СС пугал своей грубостью, заставляя склонять головы перед воплощённой силой, то этот внушал опасение своей сдержанностью и скрытой угрозой, которую невозможно было разглядеть даже через самый мощный микроскоп. Так же азартом. Будто игры в казино. Хоть он и выглядел как серьёзный мужчина, знающий своё дело, на самом деле это был мальчишка, которому нравилось насилие. А СС — не более чем титул, подражание, к которому он стремится. — Гестапо… — не оборачиваясь, произнёс старший. Ему не нужно было смотреть. Достаточно было лишь услышать, чтобы представить собеседника: аккуратная форма, слегка растрёпанные после боёв волосы, торчащие ёжиком, тёмные, словно зола, глаза. На шее висел небольшой медальон в виде свастики. — Как продвигаются поиски сбежавших? — произнёс он, выбрасывая в сторону догорающий окурок. — Больно огорчать, но им удалось скрыться… А дальше ребята пройти не могут. Там слишком густая растительность: ели, пихты, сосны и так далее… — сказал он, становясь рядом с командиром. — Боюсь, эти леса поглотят наших ребят, и обратной дороги никто уже не найдёт, — добавил он, положив руку на плечо Зига. Тот, в свою очередь, повернулся к младшему товарищу по оружию. — Может, ты и прав… — произнёс он, доставая из нагрудного кармана портсигар, полностью изготовленный из нержавеющей стали. В центре возвышался орёл, сжимавший в лапах свастику. Достав одну папиросу, Зиг протянул её гестаповцу. Тот в свою очередь довольно улыбнулся, отчего показались небольшие клыки. — Весьма признателен… — произнёс он, бережно принимая дорогое удовольствие двумя пальцами. — Это поощрение? — с усмешкой спросил он, слегка прищурив глаза и глядя в лицо старшему. После чего опустил мордашку чуть ниже плеча эсэсовца, прижимаясь к нему. — Хорошо выполненная работа всегда должна быть вознаграждена. Но будешь донимать меня — отберу, — пригрозил Зиг басовитым голосом. — И прекрати слюнявить форму… — Ой, кто-то не в настроении… Хорошо, скажите, когда будем отбывать. Люди устали, и им не помешал бы отдых в качестве награды, — произнёс Гестапо, потеревшись щекой о плечо Зига, словно кот, которому дали сметаны. После этого он удалился, слегка поклонившись. Немцы ликовали, радуясь тому, как легко смогли уничтожить небольшой отряд советских солдат. Но только эсэсовец не ликовал и не злорадствовал. Он не испытывал ни удовлетворения, ни какого-либо удовольствия от чужой смерти. Он лишь выполнил очередной приказ — долг, который будто навеки отпечатался на его лице. Дорога проходила под гомон дроздов. Солдаты всё так же обсуждали недавние события, а кто-то, плотнее прижавшись к своим товарищам, уже заснул. Зиг сидел в салоне, глядя в окно на мелькавшие мимо деревья. Его взгляд не выражал никаких эмоций — лишь гробовое спокойствие. За рулём сидел тот самый водитель, который ранее выпросил у него папиросу. Ночь — самое прекрасное, что только может быть в нынешнем положении. Она растворяет тебя, словно кислота. Но, увы, лишь на время. Фары упёрлись в железные ворота. По обе стороны от них стояли двое немецких солдат, несущих караул. Разглядев в салоне командира, они, не задавая лишних вопросов, пропустили тяжёлые машины на территорию штаба. За прошедшие часы дождь успел закончиться, оставив после себя лишь лужи. Выйдя из грузовика, Зиг громко хлопнул дверью. — Остальная часть работы теперь на тебе. Мне нужно подготовить отчёт… — произнёс офицер Schutzstaffel, взглянув на своего товарища — скорее доверенное лицо, чем друга. Всё же, несмотря на долгие годы, проведённые рядом, они так и не стали по-настоящему близки. Направившись в свой кабинет, нацист молча взял чистые листы, чернильницу и перо. Но прежде чем приступить к работе, он заметил на столе письмо, аккуратно лежавшее посередине. Его скрепляла столь же аккуратная сургучная печать, надёжно запечатывавшая содержимое. Тёмно-синие глаза слегка прищурились. Он провёл ногтем по застывшему сургучу, затем осторожно взял письмо за край и подтянул к себе. Видимо, его принесли, пока он был на задании. Тихо хмыкнув, Зиг развернулся и, как и собирался, вышел на улицу. Прохладный ночной воздух наполнил его лёгкие. Солдаты собрались вокруг костра. Они сидели и уплетали рагу, приготовленное из продуктов, старательно награбленных в советских деревнях. Всё же это считалось их платой за спокойную жизнь. Такой «обмен» казался им вполне справедливым. Сейчас же тишину ночи нарушал лишь звон железной посуды. Усевшись под навесом, Зиг разложил на столе все необходимые вещи по своим местам. Повесив над головой керосиновую лампу, он осветил небольшое пространство мягким желтоватым светом. Офицер Schutzstaffel взял письмо и принялся внимательно его рассматривать. Отправитель был неизвестен, но почерк он узнал сразу. Подцепив *ногтем* указательным пальцем край плотного конверта, мужчина вскрыл его и достал содержимое. Когда он развернул письмо, на стол выпал слегка высушенный василёк. При виде цветка солдат невольно оскалился. Это была не злость, а скорее смущение. Осторожно подняв василёк, немец бережно сложил его пополам и лишь на мгновение поднёс к лицу, вдыхая едва уловимый аромат. Затем так же аккуратно положил цветок обратно на письмо, словно тот был для него дороже любого золота. Сделав глубокий вдох, мужчина принялся читать содержимое, внимательно вглядываясь в каждую строчку: «Мой дорогой СС…» Сегодня выпал первый снег. Я долго смотрел на него за окном. Забавно, как он способен скрыть следы мучений, но не память. Как скоро вместе с этим снегом он придёт к тебе, никому не ведомо. Даже фюреру, нависшему над нами. Я надеюсь, что ты по-прежнему находишь время для отдыха. Ты всегда говорил, что сильный человек не должен позволять себе усталость. Настолько непреклонны твои принципы. Но даже сталь со временем становится слабее. Мне хотелось бы верить, что рядом с тобой хотя бы иногда бывает тишина. И что ты в безопасности. О тебе говорят многие — от деревенских бабушек до радиоведущих. Иногда слишком громко, иногда шёпотом. Я давно перестал спрашивать, где заканчиваются слухи и начинается правда. Наверное, потому что ответ меня пугает. Или потому, что он уже ничего не изменит. Тебя не изменит. Но это уже не важно. Для меня не важно. Ты остаёшься собой. Ты есть ты, СС… Я часто вспоминаю те вечера, когда мир казался меньше, а разговоры — проще. Несмотря на всё, что произошло между нами, моё мнение давно изменилось. Теперь я знаю, что в одном сердце могут жить совершенно разные чувства, и далеко не все из них способны смотреть друг другу в глаза. Береги себя. Не потому, что ты этого заслуживаешь больше других, а потому, что есть человек, для которого мысль о твоём отсутствии оставляет слишком много пустоты. И всё же вместе с ней остаются раны. Наверное, это слабость, которую ты презираешь. Пусть так. Некоторые слабости переживают даже самые суровые времена. Я не стану писать басни, которые могут навлечь беду, если письмо попадёт не в те руки. Ты никогда не умел понимать меня, но всё же чувствовал — каждое моё настроение и боль. Не каждый на такое способен… Только ты залечить мои раны. Возвращайся, если однажды сможешь. Или найди минуту, чтобы побыть без фюрера, хотя бы ненадолго. Для тебя я приготовил небольшой подарок к твоему прибытию. Надеюсь, ты оценишь. Я буду ждать тебя, как обычно. Мне некуда идти, и я не собираюсь уходить. «Всегда твой (…)» — Как и ожидалось, — досадно произнёс Зиг, складывая письмо обратно. Ему давно следовало привыкнуть к тому, что ради безопасности тот не указывает своего имени. Или, возможно, это говорила тоска, и поддаваться ей было нельзя. Почерк, как отметил Schutzstaffel, по-прежнему был старательно выведен. — Ха-а… какой же он всё-таки перфекционист… — покачал он головой. И словно по волшебству пошёл снег. Лёгкими хлопьями он падал на листву и траву. Послышались недовольные вздохи и ворчание — будто: «Ну вот, опять переживать очередную советскую зиму». Для немцев снег был почти как билет в Антарктиду или ещё более холодные края. Солдаты сразу встали с места, затушили огонь и начали собираться, чтобы зайти в здание и окончательно не окоченеть, если погода решит пошалить. Зиг, к своему удивлению, не расстроился. Он даже вытянул руку, ловя невесомые снежинки. На уставшем лице появилась улыбка, а в глазах зажёгся тёплый огонёк, будто согревающий душу и бережно берущий за руку отправителя письма. — И тебе привет… — хотел он уже произнести имя, как его резко прервал звук железного чайника с горячей водой, грубо поставленного на деревянный стол. Его взгляд сразу же похолодел и упал на нарушителя идиллии. — Зиг!!! — резко вскрикнул голос рядом, так громко, что уши заложило. Мужчина тяжело выдохнул и посмотрел на виновника. — Ещё раз так сделаешь — сдерживаться не буду, и пуля окажется у тебя в районе лба, — недовольно прорычал он, прикрывая один глаз, но продолжая наблюдать. — Ох, старый пёс… Рычишь, будто у тебя кость забирают, — произнёс гестаповец, ставя на стол три кружки, будто они ждали ещё одного гостя. — У тебя очередное письмо от поклонников? — с усмешкой добавил он, пытаясь забрать бумагу, но был быстро остановлен недовольным взглядом. Однако это его не слишком остановило: Гестапо снова приобнял руку мужчины и, словно щенок, начал тереться, привлекая к себе внимание. На что последовал уставший вздох. Но затем он резко вскрикнул и, указывая на человека, который подошёл к ним, раскинув руки, произнёс: — Зиг, знакомься! Это Генрих!!! Профессионал своего дела!!! — довольно воскликнул он, представляя его.