Улыбнись перед прыжком

Утро пятницы принесло необычную суету — внеплановая проверка комнат вспыхнула слишком быстро, едва прошло две недели с прошлой. Энид, лежавшая на кровати и болтавшая ногами, нервно подняла глаза от телефона и замерла, Уэнсдей сидела за печатной машинкой, когда дверь ее комнаты открылась без стука. На пороге появилась у двери ровная и собранная Корделия, только вздох выдал легкую усталость. — Внеплановая проверка, — произнесла она спокойно. — Прошло всего две недели. Или у вас теперь новый вид развлечений — обыски не по расписанию? — Указ директора. — телекинетик закрыла дверь за собой силой мысли и обращаясь только к Уэнсдей добавила. — Не волнуйся, я ненадолго. Она произнесла это с той интонацией, которая не терпит возражений, но и не звучит агрессивно — просто факт, за которым стоит правило. Уэнсдей молча кивнула и продолжила заниматься своими делами, в то время как Энид вскочила с кровати, ее лицо стало неестественно бледным даже под слоем яркого макияжа и начала нервно стоять возле Корделии. Рыжая даже глаза не закрывала, просто вошла и принялась составлять очень долгий список, ощупывая своими способностями скрытые тайники и углы комнаты. Корделия через время краем глаза заметила нервничающую радужную блондинку и решила заверить ее вербально чтобы та не беспокоилась. — Энид, твоя зона в полном порядке, — сухо мягким голосом констатировала Корделия. Оборотень, нервно теребя край своего свитера, облегченно выдохнула. — О, Уэнсдей, у тебя пополнение, — грустно сказала высокая девушка, записывая перечисляемые вещи в фиолетовую папку. — В дополнение к двенадцати метательным ножам и трем ножам для разделки туш, которые, кстати, относятся к категории холодного оружия, ты добавила кастет. Уэнсдей не перестала печатать, но тон ее голоса стал сухим и оскорбленным от неточности. — Это не ножи для разделки туш. Это стилет, финский нож и мачете кукри. Корделия, не меняя выражения лица, аккуратно писала в скобочках то, что называла Уэнсдей. Она быстро перешла к следующей зоне, где в стеклянных флаконах хранились ингредиенты. — Дальше. Ингредиенты для зелий. Добавились экстракты venenum hedera, hyoscyamus, и, насколько я могу судить по вибрации, засушенные грибы, вызывающие галлюцинации. Я понимаю, что ответственный за безопасность, скорее всего, закроет на это глаза, но по правилам, я обязана все это записывать. Корделия продолжала писать, составляя подробную опись, включая количество и примерный объем. — С твоей стороны это огромное расточительство чернил, — заметила Уэнсдей, откидываясь на спинку стула. — Таков протокол, — прошептала Корделия, закрывая папку с видимым облегчением. — Мне приказано доложить обо всех несоответствиях директору. — О? Уже не ответственному за порядок? — Уэнсдей лишь слегка приподняла бровь. Корделия заметно напряглась, пальцы судорожно сжали край папки — бумага тихо зашуршала. Через мгновение она заставила себя выпрямиться и натянула дежурную улыбку, слишком правильную, чтобы быть искренней. Она пожелала хорошего дня девушкам и вышла, направляясь к следующей комнате. — У кого-то нервы на пределе, — негромко заметила Энид, глядя на мягко закрывшуюся дверь. В итоге пятничная утренняя проверка привела к тому, что Уэнсдей не отпустили в город. Не то чтобы она туда рвалась в эти выходные, но лишение свободы перемещения было само по себе оскорбительным. На ее вещи не то чтобы обратили внимание, больше пожурили для того, чтобы просто так не оставлять; но никаких действий по изъятию как обычно не последовало. - Следующее же утро субботы в школе началось с привычной, но странной суеты — кто-то утверждал, что вернулся из петли времени. Толпы любопытных уже собирались вокруг, стремясь разобрать слова на части, а остальные, не желая участвовать в сплетнях, направлялись в город. Стрельбище было островком порядка среди хаоса. Линии мишеней, ровные ряды стрел — почти утешительной после утреннего беспорядка. Запах влажной земли и опавшей листвы проникал глубоко в ноздри, смешиваясь с холодным воздухом, резким и живым. За ее спиной золото опавших листьев переливалось на солнце, словно природа готовилась к зимнему сну, но еще держала паузу перед тишиной. Где-то вдали хрустели сухие ветки — маленькие всплески жизни в почти застывшем пространстве. Она была на восемнадцатом выстреле, когда вдруг ощутила слабый, почти неуловимый сбой реальности, будто сама структура мира слегка дрогнула. Шорох позади не сразу насторожил — слишком легкий, слишком человеческий. Когда она обернулась, в поле ее зрения появилась Джеки. Она шла медленно, но уверенно, каждый шаг звучал странной вибрацией, будто ее собственная энергия резонировала с землей. Волосы блондинки переливались в том же солнечном свете, что и листья под ногами. Джеки выглядела рассеянно и растерянно. Ее «глаза-бэмби» блуждали по округе. — Ээ ты не видела моего очаровательного нарушителя спокойствия? -  говорит Джеки, подразумевая Найджела. Уэнсдей покачала головой вглядываясь в блондинку. Она выглядит как обычно красиво, слишком красиво для этого тусклого участка школы. Но что-то в ней не так. Джеки выглядит уставшей и немного дерганной. Щеки чуть впали, горло постоянно шевелилось от пустых сглатываний. Плечи подрагивают, будто внутри проходит ток. Брюнетка покачала головой в ответ, затем Уэнсдей обернулась к мишени и продолжила стрелять. Но она чувствовала, что Джеки не ушла, а осталась смотреть, даже подошла чуть ближе. Ее взгляд был осязаемым, он давил на затылок брюнетки. Она ждала Найджела? Почему она стояла и смотрела? Постепенно поза медовой блондинки изменилась. Рассеянность исчезла. Она перестала двигаться и, казалось, перестала даже дышать. Краем глаза брюнетка заметила, что глаза Джеки — обычно мягкие, теплые, почти детские — теперь были звериными. Каре-зеленые радужки заполнили все пространство, зрачки сузились так, что казалось, они исчезают. В них не было злобы — только чистый, животный голод. В тот момент, когда Уэнсдей хотела сказать язвительное замечание — что-то о нездоровой фиксации или о биологическом примитивизме, — она заметила резкое движение в свою сторону. Реакция брюнетки была молниеносной. Но даже быстрое движение головой и попытка увернуться не смогли остановить голодного хищника. Лук выпал из рук Уэнсдей, обрушившись на землю с глухим стуком. Колчан со стрелами чуть не сорвался с ноги, издавая резкие звуки, разрывая тишину. Но закрепленность снаряжения не позволила стрелам рухнуть. Джеки нежно и при этом крепко обхватывает голову Уэнсдей обеими руками, с безупречным французским маникюром. Ладони ложатся на виски или чуть выше ушей. Это жест, одновременно напоминающий утешение и попытку сломать череп. Музыка ветра, шелест листьев, собственное сердцебиение — все стало приглушенным, далеким, словно звук уходил в толщу воздуха, а время — замедлялось до невообразимой тягучести. Медовая блондинка была неподвижна, но энергия, исходящая от нее, вибрировала, текла по телу Уэнсдей, захватывая разум и мышцы. Волосы Леанан-сид заструились светом, будто в них расплавилось золото, но уже не на фоне солнечных лучей – свечение уже исходило от смой девушки. На коже рук выступили тонкие, серебристые линии — не прожилки света, а пульсирующие током вены, по которым бежала чужая сила. На кончиках пальцев мерцали искры — как от трения статического электричества, и когда они коснулись ее висков, реальность изменялась. Взгляд Джеки, сузившийся до тонкой щели, исчезал в своей собственной глубине, затягивая за собой свет и смысл. Она смотрела на Уэнсдей как на оазис, обещающий спасение, и как на деликатес, вкус которого означает конец голоду — и начало зависимости. В этот миг Уэнсдей морально и физически сражалась, с трудом цепляясь за сознание. Ее руки дрожали, пальцы судорожно искали опору в воздухе, но хватка блондинки становилась только сильнее. Сила и опасность, красота и голод, хрупкость и напряжение — все слилось в единый момент, который невозможно было описать словами. Уголки губ Джеки неконтролируемо дергались в странной, хищной, но при этом идеально красивой улыбке, которая совсем не соответствовала ее лицу "золотого ребенка". Это вызвало в Уэнсдей легкое отвращение, смешанное с интересом. Прилив последующего вдохновения был неописуемым, физически ощутимым. Конечности охватил тремор, тело тянулось одновременно во все стороны. Уэнсдей сделала шаг назад, споткнулась о край скамьи, но удержалась, ее дыхание стало тяжелым, эмоции — эйфория и истощение — переполняли. Уэнсдей почти потеряла мысль о себе, о месте, о времени. Единственное, что оставалось — чувство, что теперь она знает, ощущает, чувствует больше, чем могла прежде. Когда энергия наконец спала, тело ее рухнуло на край деревянной скамьи. Глаза закрылись, дыхание стало ровным, но плотным. Тело сжалось в комок, мышцы расслабились частично, но нервная дрожь еще оставалась. Мир вернулся, но не полностью — оставалась остаточная вибрация, ощущение истощения, насыщенности и вдохновения, которое невозможно было уместить в разум. Она открыла глаза, и в них остался отблеск того, что только что прошло: всеобъемлющее, всепоглощающее чувство силы, понимания и истощения одновременно. Внутри еще бежал ритм холодный, чуждый, но знакомый. Уэнсдей вскарабкалась на ноги, еще чувствуя тяжесть прилива вдохновения и истощения одновременно, и побежала в сторону класса музыки. Причем при беге с ее ноги соскользнул колчан, но брюнетка даже не заметила этого. Каждый шаг был тяжелым, но легким одновременно, каждый вдох резал, но наполнял. Золотые листья кружились вокруг ног, ветер слегка трепал волосы, а в голове еще звучала вибрация энергии Джеки, как эхо невероятного момента, который изменил восприятие мира. - Уэнсдей быстро шагала по коридору, как будто скользя между мирами. Лампы над ней замигали, бросая тусклые отблески на кафель, но брюнетка не замечала света и тени — ее внимание было полностью поглощено внутренней бурей. Каждое движение казалось замедленным, но одновременно ускоренным; каждая мысль превращалась в вихрь, вытягиваясь в музыку, которую она еще не могла сформировать. Она ворвалась в кабинет музыки, где репетировал оркестр. — Уэнсдей, я рада, что ты решила к нам присоединиться. Мы как раз репетируем… — начала Айседора, но замолчала, увидев стеклянный взгляд брюнетки. Уэнсдей не слышала слов. Ее лицо было бледным, глаза слишком широко раскрыты, в них горел блеск безумия и одержимости. Музыка уже играла внутри нее, переполняя разум, но выходила наружу лишь частями, отрывками, как взрыв фейерверка. Перед ее лицом была Джеки, ее присутствие ощущалось физически, давя на грудь и разжигая внутренний пожар. Уэнсдей нужно было выразить эту энергию, но она еще не знала как. Брюнетка подлетела к пианино, где сидел Орион. Пророк столкнула его, будто вес шатена ничего не значил. Парень, запоздало среагировав от неожиданности, но успел сгруппироваться и, придерживаясь одной рукой за пол, быстро поднялся. Пальцы Уэнсдей, дрожа и летая над клавишами, извлекали новые аккорды — мрачные, странные, чужие, но при этом удивительно гармоничные. Каждая нота казалась рожденной из чужой головы, из чужой энергии, но одержимой ее собственным гением. Ученики замерли. Айседора, оцепенев, наблюдала за невероятной скоростью и силой исполнения, словно перед ней происходило чудо или катастрофа одновременно. Учитель, уже ощущая неладное, распустила оркестр, инструменты замолчали, а воздух наполнился едва уловимым эхом мрачной мелодии. Но этого было недостаточно. Уэнсдей резко бросила пианино и схватила не свою, а первую попавшуюся виолончель. Струны зазвучали, более глубокие, тягучие, проникающие в тело и разум каждого, кто находился рядом. Ее мелодия трансформировалась, но оставалась той же, рождающейся для Джеки, болезненной и невыносимо личной. Она бросила виолончель и обошла инструменты, присматриваясь к органу, барабанам, пианино — нет, нет, возможно только пианино, только оно сможет вместить всю силу этой музыки. — Уэнсдей, что случилось? — голос Айседоры прозвучал рядом, и она осторожно положила руку на плечо брюнетки. Но брюнетка не слышала слов. Она только ощущала силу Джеки рядом, ее дыхание, присутствие, которое одновременно рвало и вдохновляло. Уэнсдей знала: мелодия должна быть услышана, должна стать плотью и кровью. Она бросилась к пианино снова, и клавиши закричали под ее пальцами — темные, напряженные аккорды, извлекающие страсть, боль и восторг одновременно. Музыка требовала полной отдачи, полного растворения в чужой энергии и в собственном творческом порыве. Ее тело стало лишь проводником, инструментом. Уэнсдей застыла на миг, прислушиваясь к собственной мелодии, которая теперь звучала одновременно в голове и в руках. Айседора наблюдала, осторожно отступая назад, чтобы не нарушить поток. Она чувствовала, как пространство вокруг Уэнсдей вибрирует от напряжения, как воздух стал плотным, тяжелым, почти осязаемым. Учительница уловила знакомый запах — Джеки. Значит, это искусственное вдохновение. Айседора вспомнила, что ей однажды вскользь сказали, что в таких случаях нельзя трогать человека, как нельзя будить лунатика — он может стать агрессивным, а вмешательство способно повредить психике. Поэтому она решила дать Уэнсдей время. Эффект все равно пройдет. Спустя два часа Уэнсдей, наконец, исчерпала первоначальный напор чужого вдохновения. Ее руки дрожали, пальцы едва держали форму, дыхание было прерывистым, а глаза — широко раскрытыми, все еще с остаточным блеском безумия. Музыка постепенно утихла, оставив за собой тонкое эхо, как послевкусие мощного заклинания, которое еще витало в воздухе. Каждый звук, каждая вибрация клавиш, каждая дрожь струн оставила отпечаток в теле брюнетки. Внутри нее была странная смесь истощения и насыщения, будто она прожила несколько жизней одновременно, и каждая из них оставила след: силу, боль, восторг, непонимание. Айседора осторожно подошла к Уэнсдей, не спеша, словно боясь нарушить хрупкий баланс, который еще держался в глазах и руках брюнетки. Она наблюдала, как дыхание Уэнсдей постепенно выравнивается, как тело медленно распрямляется, но каждая мышца все еще дрожит, словно отдаленный отклик на пережитую бурю энергии. — Все в порядке? — тихо спросила Айседора, не ожидая ответа, а скорее проверяя, жив ли человек на другом конце этого шторма. Брюнетка медленно кивнула, словно пробуждаясь из глубокого транса. Ее движения были неловкими, как у того, кто впервые оказался на суше после долгого плавания под водой. Руки дрожали, но пальцы постепенно становились менее жесткими; глаза все еще блестели, но уже не так остро и животно — осталась лишь слабая вибрация чужой энергии Брюнетка медленно кивнула, словно пробуждаясь из глубокого транса. Ее движения были неловкими, как у человека, впервые оказавшегося на суше после долгого плавания под водой. Учитель отошла к своему столу, где, как оказалось, ждал термос и бутылка. Она протянула девушке бутылку воды. Это была обычная, чистая вода, лишенная каких-либо примесей, чтобы вернуть Уэнсдей в реальность без лишних сенсорных стимулов. Девушка сделала несколько жадных глотков, и остаточный блеск в ее глазах потух, сменившись привычной, холодной ясностью, хотя и чрезвычайно изможденной. Айседора, видя, что контакт установлен и сознание вернулось, наконец позволила себе заслуженный рык облегчения — тихий, гортанный, скрытый. Она кивнула, глядя на Уэнсдей. Все это время Айседора не отрывала взгляда от Уэнсдей. Как ее заверили сильной угрозы нет — но она не могла оставить брюнетку одну. Пока Уэнсдей была захвачена чужой музой, Айседора связалась с куратором по Леанан-сид, которая с недавнего времени находится в декрете, чтобы проконсультироваться. — Ты помнишь, что произошло? — спросила Айседора. Ответа не было. Только кивок. Айседора не давила. — Это была она, — тихо сказала Уэнсдей. Айседора не спросила «кто». Она уже знала. Имя повисло в воздухе, как диагноз. Минуту они сидели в тишине. Затем Айседора поднялась, достала из внутреннего кармана телефон чтобы посмотреть уведомления. — Нужно убедиться, что Джеки в порядке. Ты пойдешь со мной или тебя сразу отвести в лазарет? - Уэнсдей и Айседора шли по коридору молча, их шаги эхом отдавались от каменных стен, пропитанных осенней сыростью. Брюнетка чувствовала легкое покалывание в пальцах — эхо того прилива вдохновения, который все еще бурлил внутри, заставляя мышцы слегка подрагивать от переизбытка энергии. Рядом Айседора шагала уверенно, но ее плечи были напряжены, а глаза — чуть прищурены, как у волчицы, чующей угрозу. Она не произнесла ни слова с момента, когда Уэнсдей вкратце описала инцидент на стрельбище, но ее молчание было красноречивее слов — смесь заботы и легкого раздражения от того, что Уэнсдей снова ввязалась в нечто опасное. Они подошли к двери комнаты Джеки, Айседора постучала тихо, но твердо, ее кулак сжался сильнее обычного, выдавая внутреннее напряжение. Уэнсдей, не дождавшись ответа, открыла дверь и шагнула внутрь первой, ее черные ботинки бесшумно коснулись ковра. Комната Джеки была пропитана густым, почти удушающим ароматом — смесью гвоздики и корицы, острых и теплых, с подтоном свежего ландыша, а еще — мускатный орех, пряный и землистый. Запах исходил от фарфоровой миски на столе: там лежали грязные салфетки, пропитанные смесью, видимо, для подавления голода — они слегка поблескивали в тусклом свете лампы, оставляя на поверхности маслянистые разводы. Рядом хаотично лежали по меньшей мере двадцати листов A4, испещренных сложными, повторяющимися геометрическими узорами — спирали, треугольники, чертежи золотого сечения, нарисованные с маниакальной точностью, но с дрожью в линиях, выдающей нервозность. Среди них — задачки на геометрическую прогрессию, простые, как из первого курса, но решенные снова и снова, будто в попытке обрести контроль. На подоконнике стояли микро-порции смолы для жевания — маленькие, темные комочки, пахнущие хвоей. В центре комнаты, на кровати, рыдала Джеки, свернувшись в клубок на кровати. На ее подушке остались темные, некрасивые следы от макияжа, смытого настоящими, горячими слезами. Ее обычно медовые волосы были растрепаны, прилипли к щекам, а глаза — красные, опухшие, с потеками туши — смотрели в никуда. Ее плечи вздрагивали, дыхание прерывалось всхлипами, а руки судорожно сжимали край синего свитера, будто цепляясь за реальность. В воздухе витало ощущение вины и отчаяния — густое, почти осязаемое. Уэнсдей остановилась у стола, ее лицо осталось бесстрастным, но внутри кольнуло легкое раздражение — не от атаки, а от этой эмоциональной бури, которая казалась ей излишней. Айседора, напротив, шагнула вперед, ее движения уже были мягкими, но уверенными, как у лидера стаи, успокаивающего раненого. Она села на край кровати, не касаясь Джеки сразу, давая пространство, но ее присутствие уже действовало — успокаивающее, твердое. — Джеки, — тихо позвала Айседора, ее голос был низким, с легким хриплым подтоном, полным заботы, но и авторитета. — Что произошло? Джеки подняла голову, ее глаза — обычно мягкие, как у олененка — теперь были полны муки, слезы катились быстрее. Она шмыгнула носом, вытирая щеки рукавом, но слезы не останавливались. Ее губы дрожали, эмоции переполняли: вина жгла внутри, как кислота, а раскаяние делало голос хриплым, прерывистым. — Я должна была питаться от Пенни в среду, — сипло сказала Джеки. Уэнсдей, уже стоя у подоконника, скрестила руки, ее взгляд был аналитичным, без жалости, но с интересом — как у ученого перед экспонатом. Она чуть наклонила голову, эмоции внутри — легкое любопытство, смешанное с сарказмом — не отразились на лице. — И поэтому ты решила напасть на меня? — полушутя произнесла Уэнсдей, ее тон был ровным, с легкой иронией, но без злобы. — Что? Ха-ха, нет – Она издала вымученный, ломаный смех. — Обычно нам дают рекомендацию питаться раз в пять дней, но я не хочу сильно использовать других и договорилась с друзьями на раз в неделю. Из-за инцидента с Пенни я голодала девять дней. Поэтому моя реакция была столь... интенсивной. — Глаза исказились болью и виной. — Уэнсдей, прости меня… Айседора заговорила, ее голос был низким и твердым. — Девять дней — это опасно, Джеки. Ты знала правила. — Я не думала, что это дойдет до такого... Я просто...— она не смогла выговорить то что собиралась сказать, видимо ее голос сжалось от рыданий настолько что из него не смогло вырваться и звука. Айседора тихо придвинулась ближе, мягко положила руку ей на плечи. Движение было отточенным, почти материнским — она обняла Джеки, притянув к себе, ее ладонь переместилась на спину девушки, медленно, размеренно поглаживая, передавая спокойствие и тепло. — Тише, — ее ладонь легла на спину девушки, медленно, размеренно поглаживая. — Все хорошо. Уэнсдей в порядке, все под контролем. Джеки всхлипнула и, будто не выдержав, уткнулась лбом в грудь учительницы, из-под ее ресниц катились слезы, оставляя следы макияжа на красной атласной рубашке Айседоры. Ее тело расслабилось в объятиях, но рыдания не утихали — вина жгла, как огонь, заставляя шептать извинения сквозь слезы. Уэнсдей, отстранившись, обвела взглядом комнату — ее взгляд упал на розово-зеленую бумагу с почти неразборчивым, но явно старательным почерком — стихотворение: «1825 — год без весны, 3,14 — круг пустой луны. 2,71 — вздох немых страниц, 0:00 — замерший отчий дом. 5→4→3→2→1 — шаг по льду, где тает тень. ∞÷2 — две половины, но ни одна — не целостна. Все тот же 1, все те же 4, сердце делим на двоих, души возводим в куб, и корней уж не найти. ∞ минус 1 — наша встреча у нуля, но ноль — не точка, а черта: между «было» и «никогда».» Это стихотворение структурно выстроено как математическая аллегория о времени, утрате и невозможности целостности. Рациональное, слишком математическое и подобранное разумом — но талант чувствовался. Леанан-сид могла подпитаться спокойно от своего обожателя. Пока Уэнсдей рассуждала, ощутила, как карман в юбке жжет от бумаги внутри. — Почему бы не попросить остальных доноров? — спросила Айседора мягко, не останавливая ритм поглаживания, ее голос был тихим, полным понимания, но и легкого упрека — она хотела помочь, но и научить. Джеки подняла голову, ее слезы все еще катились, но она попыталась собраться, голос дрожал, полный раскаяния и боли. — Это так не работает, — Джеки подняла взгляд, ее голос дрожал, но она пыталась сохранять достоинство. — Нам рекомендуют питаться от восьми-десяти человек. Если связь с одним станет слишком сильной… он может сойти с ума. Или умереть. Уэнсдей, прислонившись к подоконнику, наблюдала сцену с холодным интересом — ее эмоции были приглушены, как всегда, но внутри мелькнуло легкое любопытство, смешанное с раздражением от эмоционального хаоса. — Тогда почему не попросить других? Своего парня. Или бывшего парня, — произнесла брюнетка неторопливо, с тем самым хищным интересом, который умел обнажать слабые места. Джеки вздрогнула, услышав упоминание Шона. Ее румянец, наконец, сошел, оставив лицо неестественно бледным. — Шон мне не бывший парень! Мы не встречались. И он предлагал мне подпитаться от него, когда заметил мое состояние, но это как..пустая еда. Он не обладает достаточным творческим талантом и от того его жертва мне не поможет, но навредит ему. Я думала, смогу перетерпеть и не тревожить остальных. Видно было, что за этим стоит ее старая, не затянувшаяся рана — когда ее обвинили в манипуляции. Выдержав паузу Уэнсдей спросила: — Ты же питаешься талантом. Почему тогда я побежала создавать новую мелодию? — спросила Уэнсдей больше с интересом чем с возмущением. — Талантом? — Джеки всхлипнула, смахнув слезы. — Откуда ты это взяла?.. Нет. Я питаюсь жизненной энергией — в обмен на вдохновение. Просто талантливые люди насыщеннее. У них энергии больше, и вкус каждого индивидуален. — После возвращения Мисс Тредгуд ты не сможешь питаться ею как минимум две недели. Она еще долго будет восстанавливаться. — сказала свои рекомендации мисс Капри. Джеки кивнула, вытирая нос. Между ними повисла пауза. Слышно было, как за окном ветер срывает листья. — Извини, — еще раз вдруг прошептала Джеки. — Я не хотела напасть. Не хотела причинить вред. — Мне не нужны извинения, — холодно отозвалась Уэнсдей, ее тон был ровным, с легкой иронией, эмоции внутри — безразличие к слезам, но интерес к фактам. — Но если хочешь искупления — я тебя "прощаю" — при условии, что ты подсветишь мне некоторые моменты. Считай это обменом. Джеки растерялась, ее слезы замерли на ресницах, глаза расширились в недоумении, но потом она кивнула — решительно, как будто хватаясь за соломинку спасения. Эмоции внутри нее бурлили: облегчение от прощения смешалось с страхом раскрыться, но любопытство Уэнсдей казалось честным, без осуждения. — Получается, ты питаешься жизненной энергией, а потом жертвы бегут творить, — начала Уэнсдей, игнорируя, как заплаканная девочка поморщилась на слове «жертвы». Теперь в ее голосе звучал глубокий, почти научный интерес, а глаза загорелись — как у исследователя перед открытием. Она наклонилась вперед, забыв об истощении: — Талант — это побочный продукт, который ты «выдыхаешь» в жертву? — Я... я не уверена. Это не яд, это обмен. Жизненная сила уходит, а творческий импульс — моя суть — входит в тебя, — Джеки судорожно сжала руки. — Хорошо. Вернемся к дегустации, — Уэнсдей кивнула, сосредоточившись на биологии. — Ты питаешься жизненной силой, но утверждаешь, что «талантливые люди вкуснее». Как он ощущается для тебя? Джеки на мгновение забыла о своих слезах, ее взгляд сфокусировался на внутренних ощущениях всех тех моментов, когда внутренняя пустота наполнялась чужой энергией. На лице отразилось сложное, почти экстатическое воспоминание. Медовая блондинка пробует объяснить: —Это... это многомерно. Не только вкус. Когда я питалась Пенни... это было тепло, как земля. Ее энергия имела вкус обожженной глины и запах влажного леса. И звук — низкий, гудящий, как гончарный круг. — Ее голос стал тише, глаза застыли, как будто она переживала это заново, эмоции нахлынули: ностальгия по силе, вина за цену. — Когда я питалась от абстракциониста, это был чистый, яркий свет. Энергия была холодной, как синий пигмент, но очень острой, как цитрус. Итан, фотограф, ощущается словно морская соль, свежая, влажная, с легкой горчинкой шоколада. Это не просто вкус, это ощущение: прохлады волн на коже, песок между пальцами, чуть горький привкус ночи, когда шоколад тает на языке. — Ее голос дрогнул, глаза сияли странным блеском: — Он оставляет во мне… ощущение чистоты, свежести, но с тенью горечи. Немного болезненно, но невозможно оторваться. Я помню каждого, ощущаю их как внутренний хор. Не их мысли, а отголоски их творческих импульсов. Уэнсдей медленно кивнула, ее интерес рос, но она не показывала эмоций — только легкое сужение глаз. — С тобой… интересно, вкус очень сильный... По‑настоящему насыщенный, и резкий. Как звуки, которые слышишь, но не можешь поймать, как нежный белый свет. Я не могла остановиться… Ты оставляешь во мне… ну… — она замолчала, лицо залилось румянцем. — Отголосок чистого света и озноба. Приятный вкус. — Льстить не обязательно, — брюнетка нахмурилась, ее тон был скептичным, внутри кольнуло недоверие — мало кто опишет Уэнсдей как "белый свет", это звучало слишком поэтично, слишком не для нее. Джеки посмотрела на Уэнсдей, и в ее глазах вновь промелькнуло хищное восхищение, но каким-то образом теперь смешанное с абсолютным стыдом. — Я не льщу. Я говорю как есть. Ты звенящая. Холодная и чистая. Как первый снег. — сжимает кулаки — Но если тебе интересна только правда — знай: твое вдохновение оставляет след. Оно пахнет зимой… и одиночеством. И я чувствовала его еще долго после того, как ты ушла. — едва слышно — Ты первая, кто... так хорошо пахнет. — Ты не первая это мне говоришь — ровно комментирует Уэнсдей не смотря на Айседору, но учитель понимает куда она ссылается. — Я слышала, как ты по вечерам репетируешь на виолончели — мелодии будто вырезают воздух на части… И каждая нота кричит: возьми меня. — Джеки смотрит в пол — Может, это была не случайность. Может, я уже давно тянулась к тебе… Уэнсдей проигнорировала Айседору, которая неодобрительно кашлянула, ее раздражение было ощутимым — учительница сжала один кулак, глаза потемнели, но она молчала, поглаживая спину Джеки, чтобы не усугублять. — Найджел бы не отказал тебе, — сказала Айседора. — Вот именно. — Голос Джеки стал твердым. — Питание создает связь. Если я буду им питаться, то как он отличит истинные чувства от химии созданной биологией? — Хорошо. Теперь к следующему пункту. Процесс, который я только что проанализировала, сопровождался не только интеллектуальным вакуумом и последующим вдохновением. — Уэнсдей сделала паузу, ее взгляд был неподвижен, эмоции внутри — смесь научного интереса и легкого дискомфорта от собственной реакции. — Последующее возбуждение тоже всегда является частью процесса? — Уэнсдей произнесла это слово как анатомический термин, лишенный эмоций, но внутри кольнуло воспоминание: то тепло, которое разлилось по телу после, заставив бежать к инструменту не только за вдохновением. Тишину комнаты нарушило только дрожащее дыхание Джеки. Она выпучила глаза, ее лицо и даже уши, которые были открыты из-за полусобранного хвоста, залило густым румянцем. Она была в абсолютном ужасе и смущении. — Ты тоже это испытала?! — Голос Джеки сорвался на визг. Уэнсдей ответила молчанием, но этот неподвижный, фиксированный взгляд был подтверждением. Джеки, не поборов смущение, закрыла лицо руками. — Это... это случается крайне редко. Я никогда... Я была так голодна, — прошептала она глухо в руки, голос дрожал, слезы снова потекли. — Ты... твой талант, он... он такой вкусный, такой мощный, что от этого напряжения, от того, что я была так близка к источнику жизни... я... я возбудилась. Медленно подняла голову и посмотрела на Уэнсдей, ее глаза были полны муки и раскаяния. — И это, видимо, передалось тебе. Как... как ответный импульс. Это просто... химия. Ничего личного, — Джеки попыталась найти научное оправдание. — Разумеется, — сухо отвечает Уэнсдей. — Удовольствие от убийства — тоже химия. — Прости, если это противно. Я… я не имею права наслаждаться этим, да? — Джеки тут же опустила глаза, уткнулась лицом в ладони, ее тело сжалось, эмоции — стыд и самоотвращение — переполняли, заставляя голос дрожать. — Иногда мне кажется, что я монстр. Уэнсдей прищурилась, ее лицо осталось бесстрастным, но в голосе скользнула легкая ирония, маскирующая равнодушие — она не видела в Джеки монстра, только биологический феномен, интересный для изучения. — Монстры не плачут над своими жертвами, а также не извиняются за свою природу. Они ее используют. Если ты монстр, то весьма посредственный — слишком много слез и слишком мало разрушений. — Можно ли мне теперь хотя бы узнать, как ты себя чувствуешь? – мягко предлагает Джеки. — Пальцы болят, — лаконично и язвительно сказала Уэнсдей, ее тон был ровным, с ноткой сарказма, эмоции внутри — легкое раздражение от боли, но и удовлетворение от вдохновения. Джеки подскочила, ее глаза расширились в шоке, слезы застыли в глазах, она шагнула ближе, протягивая руку. — Подожди. Дай взглянуть, — прошептала она, голос полный вины и заботы, раскаяние переполняло ее, заставив руки дрожать. Уэнсдей отшатнулась — не от страха, а от того, что ненавидела прикосновения, ее движение было резким, инстинктивным, а внутри — легкое отвращение к близости. Но Джеки восприняла это по-другому: ее глаза опять наполнились слезами, плечи сжались, слезы хлынули сильнее, она отступила, бормоча извинения. — Прости, прости... Я не хотела... — прошептала она, голос задрожал, тело содрогнулось, слезы капали на пол. — Я не хочу быть манипулятором, понимаешь?.. Я знаю, что могу влиять на людей. Убедить, усилить, манипулировать даже не осознавая… — прошептала Джеки, быстро моргая несколько раз, стараясь унять слезы. Она дышала с явным усилием, поджимая губы и сжимая рукава синего свитера с такой силой, что пальцы побелели. Голос надломился, звучит очень тихо и хрипло, почти сипло. — ..Извини меня. Я так устала, черт подери! Я стараюсь изо всех сил быть хорошей… быть лучше для других, как хотят родители. Но получалось с трудом. А сейчас… Айседора, видя, что Уэнсдей готова продолжить и превратить этот инцидент в новый детективный исследовательский проект, игнорируя чувства девушки, твердо поставила точку. Она встала и обняла Джеки сильнее, ее объятия были защитными, полными тепла, эмоции внутри — забота и легкое раздражение на Уэнсдей. — Извинения приняты, Джеки. Мы поговорим о твоих действиях позже. Уэнсдей, ты должна немедленно сообщить мне о любых остаточных эффектах. Джеки, напиши своему маленькому панку, пусть он проследит за тобой. Я могу ошибаться, но энергия, которую получает Леанан-сид от сильного источника, будет невероятной, но и последствия от переизбытка тоже могут быть, тем более ты в неустойчивом эмоциональном состоянии, — произнесла она твердо, ее голос был авторитетным, но мягким, полным заботы. Блондинка всхлипнула и кивнула, ее слезы все еще катились, но она собралась, вытирая щеки. — Подожди, Уэнсдей… я должна тебе кое-что сказать, — сказала Джеки, останавливая Уэнсдей, ее голос дрожал, но она старалась говорить спокойно. Айседора, мгновенно поняв, что разговор будет приватным, кивнула и вышла первой. — Значит… — Джеки глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. — Чарли… она говорит, что проживала вчерашний день снова и снова. Все, что она говорила… все это происходило, как будто она повторяет каждый момент заново. И в своем спиче она упомянула про нюдсы, которые она нашла в телефоне Бруно… не на номер Энид. Медовая блондинка сделала паузу и подняла взгляд на Уэнсдей. — Большая часть из наших ей не верит, — быстро продолжила она, моргая и поджимая губы, — но если бы не случай в четверг… Когда я выходила с Бруно после репетиции танца, он разговаривал по телефону на другом языке. Я подумала, что это его мама… но Бьянка накричала на него, подгоняя, и он, сбившись, проговорил на английском: «Моя любимая… я напишу тебе позже». — Это могла быть родственница или очень близкая подруга… — Джеки быстро добавила, ее пальцы нервно сжимали рукава, — я не хочу делать поспешных выводов… но похоже, Бруно решил вести полиаморную жизнь, не посвятив в это Энид. — Я говорю это тебе… — она замолчала, глядя прямо в глаза Уэнсдей, — чтобы ты смогла донести это до нее как-то мягко. Аккуратно. Уэнсдей молчала несколько секунд, внимательно наблюдая за Джеки. В ее темных глазах — холодная сосредоточенность, почти хирургическая точность оценки ситуации. Она склонила голову, слегка нахмурившись, будто обдумывая каждое слово, которое собиралась произнести. — Значит, Бруно, — тихо сказала она после паузы, слова ровные и обрезанные, — Ты не хочешь делать поспешных выводов, но похоже ты их уже сделала. Джеки сжимает рукава, глаза блестят от слез, но голос уже чуть увереннее. — Я просто… хотела, чтобы ты знала. Чтобы Энид не узнала через кого-то другого. Уэнсдей на мгновение отвернулась, словно оценивая вес сказанного, затем наклонилась ближе, ее голос стал тихим, почти шепотом, но пронизывающим: — Только хотела предупредить? — ее голос прозвучал с легким, едва слышным сарказмом. — Или ты ищешь способ отдать услугу? Ты должна мне после сегодняшнего, Джеки, и хочешь так легко откупиться, выдумав или преувеличив факты. К тому же твое тело получило мощный приток энергии. Ты сейчас эмоционально истощена и склонна к драматизации. Джеки замялась, сжав пальцы сильнее. — Я… я не выдумываю, Уэнсдей… — Может быть, — сухо ответила пророк. — Может, тебе просто кажется. Люди часто видят то, чего нет, когда им слишком хочется быть правыми. Пауза. Джеке хотелось протестовать, но Уэнсдей уже продолжала, ее голос теперь был окончательным и непреклонным: — Ты сказала это мне. Другим — ни слова. Ни Энид, ни кому-либо еще. Поняла? Джеки кивнула, почти шепотом: — П-поняла… Уэнсдей шагнула назад, вернув привычную дистанцию. Ее лицо осталось почти бесстрастным, но в глазах мелькнуло ледяное предупреждение: — Хорошо. Но помни: ты мне должна. За то, что я тебя подкормила. Джеки замолчала. Слова висели в воздухе, она понимала: Уэнсдей не просит — она требует. Брюнетка сделала паузу, внимательно наблюдая за Джеки, но мысленно направляла каждое слово на другой объект — Айседору. Уэнсдей знала, что учительница слушает их разговор за дверью, что Айседора чувствует ту же связь с Джеки, боится потерять контроль и навредить близким. — Запомни, — сказала Уэнсдей в заключении, наклоняясь чуть ближе к Джеки, — тебе нужен сильный партнер. Такой, чтобы ты не боялась, что случайно навредишь. Такой который выдержит твою силу, когда ты потеряешь контроль. — Ее голос был ровный, почти без эмоций, но взгляд… слишком пристальный. Джеки невольно отступила, лицо залилось румянцем, а в глазах мелькнуло смутное сомнение: «Она что, флиртует со мной?» — Если ты будешь продолжать говорить такие вещи, я начну думать, что ты ищешь продолжение. А у меня, между прочим, парень еще жив. — попыталась отшутиться и разрядить обстановку Леанан-сид. — Ты говоришь так словно это сложно изменить. — саркастично подмечает пророк. Когда Уэнсдей вышла, брюнетка спросила, ожидающего ее оборотня ровным голосом, с легким интересом и аналитическим любопытством. — Вы же не думаете, что у нее будут негативные последствия от избыточной энергии? Айседора остановилась в коридоре и повернулась к Уэнсдей. Ее глаза были темными и немного ревнивыми. — Конечно нет, но ей нужна поддержка, Уэнсдей, если ты не заметила, — ответила Айседора, ее тон был твердым, с ноткой упрека, — И твой клинический подход в разговоре неуместен. Эмоции — это не только данные для анализа. Я уже молчу о вашем разговоре, что произошел, когда я вышла. — Переживет. Я не могу позволить Энид узнать об измене, — тихо, но с железной уверенностью проговорила она. Айседора нахмурилась, волосы мерцали в свете коридора: — И что ты собираешься? Оставить все как есть? — Нет, конечно, — Уэнсдей сделала шаг, возвращая привычную дистанцию, голос ровный, без эмоций, но каждый звук незыблем: — Я подведу все так, чтобы она сама его бросила, не узнав об измене. Айседора на мгновение посмотрела на нее, напряжение висело между ними. Но взгляд Уэнсдей был непреклонным, ее стратегия уже выстраивалась в голове: точные шаги, минимальные риски, контроль над эмоциями всех участников. Они вышли в общий зал. Теплый свет ламп заливал пространство, но холодная аура Уэнсдей контрастировала с привычной домашней атмосферой. — Вы сегодня не в психбольнице, — сухо заметила она, проходя мимо длинного стола с разбросанными документами и книгами. Айседора слегка вздохнула, расправляя плечи. — Пришлось отказаться. Желание есть, а вот возможности… Она кивнула, словно подводя точку. — В общем, раз все решилось, я продолжу работать. А ты, кстати, не забудь зайти в лазарет. Уэнсдей холодно нахмурилась, будто та мысль задевала ее личную территорию. — Зачем? — коротко спросила она. — Симптомы от резкого уменьшения жизненной энергии могут проявиться через сутки, через три, и быть серьезными: истощение, паника, скачки аритмии, обострения. Я не собираюсь ждать, пока кое-кто окажется в постели с разложенной нервной системой. Ты знаешь это лучше всех. Уэнсдей помолчала; в ее взгляде промелькнуло раздражение — она не любила, когда кто‑то распоряжался ее телом, даже если это Айседора. Ее голос был тихий, острый: — Я не больна. — Возможно. — Айседора шагнула ближе, ее рука почти коснулась холодного локтя Уэнсдей, но не задержалась. — Я не спорю. Но если ты не пойдешь добровольно, я позвоню медбрату. Он придет к тебе в комнату «на дом». - Уэнсдей вошла в кабинет Айседоры позже тем же вечером. Стол был завален списками, черновиками партитур для бала, блокнотами и ноутбуком в спящем режиме. Оборотень была оживленной, видимо, потому что услышала как она подходит. — Неужели ты думала, что я забуду… или шутила по поводу лазарета? — ухмыльнулась Айседора, прищурив глаза и сцепив руки на столе. — Нет, — ровно ответила Уэнсдей. — Надеялась, что медбрата не пустят в женское крыло. Или что он просто не дойдет. Айседора закатила глаза, словно это были самый банальные сценарии, которые Уэнсдей когда-либо придумывала. — Когда вы в последний раз отпускали ситуацию, не будучи к этому принужденной? — скептически спросила Уэнсдей, переводя тему. Айседора слабо улыбается, подпирая рукой голову. — Сегодня. Когда ученики встретили меня импровизированным кавером на «Toxic» Бритни Спирс. Они выучили ее на прошлых выходных, и это было… прекрасно. Барабаны, виолончель, скрипка и пианино — полное погружение. Взгляд Уэнсдей, острый и темный, выражает абсолютное отвращение к поп-культуре, но она решает не комментировать. — Не делай такое лицо, — игриво ворчала Айседора. — Эта песня, между прочим, сложна в исполнении. На первый взгляд кажется, что это просто поп-песня — мелодия, слова, ритм. Но на деле там много тонких деталей, которые сложно воспроизвести. — Например? – неохотно подыгрывает Уэнсдей. — Во-первых, необычные переходы между аккордами. Не те, что ты часто слышишь. Нужно хорошее чувство гармонии, чтобы понять, куда музыка пойдет. Ошибся — и мелодия теряет характер. Кроме того, темп там достаточно быстрый — 143 удара в минуту — и он не просто ровный, а с тонкой ритмической игрой. Быть точным в такой музыке непросто. Нужно и ритм чувствовать, и менять динамику, чтобы передать настроение. Но важна не только скорость, а ее небольшие изменения и паузы, которые делают музыку живой и интересной. — И паузы. Они мелкие, почти незаметные, но делают музыку живой. Аккорды «прыгают» между тональностями, гармония — не линейная. Вокал очень эмоционален, и без него инструменты поддерживают этой ощущение напряженности, соблазна и немного опасности — почти как в фильме. Чтобы это передать, им нужно было не просто сыграть ноты, а «рассказать историю» через музыку, контролировать дыхание, динамику и темп. — Это не звучит так будто вы отпустили ситуацию. — Уэнсдей попыталась подловить учителя. — Если уж сравнивать, — сказала она, — что мне придется просмотреть еще две дюжины вальсов, составить из них пять, из которых директор одобрит только один, утвердить декорации для этого проклятого бала, написать отчет по инциденту с Джеки… То в тот момент песни я хотя бы могла расслабиться. — Ваши обязанности не требуют от вас самоуничтожения, — холодно замечает брюнетка. — Они требуют эффективности. Вы неэффективны, когда вы измотаны. — Я пробовала отвлечься, Уэнсдей, — вздыхает Айседора, устало качая головой. — Помнишь? Я хотела побегать, развеяться. Но ты пошла за мной, и мне пришлось вернуться. Мой инстинкт учителя тогда оказался сильнее инстинкта волка. Уэнсдей делает шаг. Она подходит вплотную к столу, ее голос тихий и властный, как приказ, который не подлежит обсуждению. — Поэтому вы обязаны отдохнуть. Я санкционирую ваш уход. Сегодня ночью я буду вашим телохранителем против ваших же обязанностей. Айседора смотрит на нее, не двигаясь. — А кто тогда будет заниматься ими? У меня завтра утренняя репетиция, потом комиссия, потом… — Потом вы выгорите, — отрезает Уэнсдей. — И никто даже не заметит, потому что вы слишком хороши в том, чтобы выглядеть собранной. Айседора выдерживает ее взгляд. Уэнсдей протягивает руку и одним решительным, резким движением сбрасывает большую часть документов со стола. Партитуры, списки, блокноты — все летит на пол с глухим шорохом. — Уэнсдей! — игриво и ошеломленно вскрикивает Айседора. Брюнетка игнорирует ее крик, не меняя выражения лица. — Бал отменяется, — говорит Уэнсдей, ее голос звучит холодно и безапелляционно, как приговор. — Не буквально, но для вас. Я запрещаю вам заниматься этим до завтрашнего утра. Айседора медленно запрокидывает голову и начинает смеяться — хрипло, устало, но искренне. — Что ты предлагаешь, мое маленькое чудовище? Спа? Ароматические свечи с запахом гнили и отчаяния? — Почти. — говорит Уэнсдей с легкой, едва заметной, но хищной ухмылкой. Она достает из рюкзака что-то, завернутое в черную кожу, и кладет на край стола. Айседора приподнимает бровь, наклоняясь ближе. Уэнсдей разворачивает его — внутри покоятся метательные ножи. — Прекрасно, — комментирует учитель, ее глаза загораются янтарным блеском, а усталость отступает на шаг. — А я-то думала, ты предложишь вино. — Это мой вариант вина, — говорит Уэнсдей. — Я хочу поохотиться. С вами. Айседора, нахмурившись, смотрит на нее. — Сегодня? Сейчас? — затем ее губы растягиваются в широкой, искренней улыбке. — Ты невозможная. — Если кто-то из учеников, директора или учителей посмеет вас побеспокоить, — продолжает Уэнсдей, наклоняясь ближе. — Я составлю подробный протокол их вторжения. И в этом взгляде было нечто большее: не только забота о безопасности, но и желание самой развеяться после того, как в ее голове насильно жил образ одноклассницы, мучившей ее без разрешения более двух часов. Айседора встает и делает шаг к Уэнсдей, ее дыхание учащается, в глазах — смесь задора, усталости и неистовой, дикой радости. Она наклоняется и запечатлевает долгий, требовательный поцелуй, в котором смешаны вызов и облегчение. Уэнсдей отвечает на поцелуй, ее тело остается неподвижным и холодным, но губы отвечают с растущим напором. — И все же вы идете? — спрашивает она, когда Айседора отстраняется. — Только если ты пообещаешь не лезть под лапы, — Мисс Капри ухмыляется, ее голос уже полон предвкушения, и она собирается вылететь из класса, даже не взглянув на документы, валяющиеся на полу. — Обещаю ничего не обещать, — говорит Уэнсдей, а уголок ее рта чуть дрогнул в ответ. - Следующее утро Уэнсдей провела в библиотеке, окруженная тишиной и пылью, которая идеально гармонировала с ее настроением. Мысли постоянно возвращались к минувшей ночи, мешая сосредоточиться на тонкостях теневой манипуляции (а она искала информацию по этому вопросу полтора часа). Ее концентрацию ненадолго нарушила Энид, которая, увидев темный овал под глазами соседки, попыталась присоединиться, но, столкнувшись с убийственным взглядом, быстро ретировалась к Саманте, которая как раз в это время вошла в библиотеку и разговаривала с учителем алхимии и библиотекаршей. Однако даже самый мрачный манускрипт не мог заглушить послевкусие охоты — смеси адреналина, хвойного запаха и странного, невыносимого спокойствия. Поездка вдоль леса прошла в тишине, наполненной лишь монотонным шумом шин и предвкушением. На место они прибыли через 15 минут. Айседора быстро припарковала машину. Уэнсдей вышла первой и, не оглядываясь, пошла вперед вглубь, бесшумно, как тень, погружаясь в густую тьму. Следом раздался резкий, хрустящий звук превращения, на который Уэнсдей не обернулась. Они двигались синхронно. Айседора — стремительная, как ветер между деревьев; Уэнсдей — точная и хладнокровная, следуя за ней. Металлический свист ножей рассекал воздух — лезвия вонзались в кору рядом с добычей, направляя ее, загоняя туда, где ждала волчица. Первой добычей стал вампахуфус — чудовище с телом кабана и рогами оленя, редкий, полумифический зверь. Айседора обрушилась на него с силой, не оставляющей шанса. Позже они выследили старого лося. Уэнсдей поразила ласку, оказавшуюся неожиданно проворной. Второго вампахуфуса она добила чистым ударом в левый глаз. К концу охоты, Айседора вновь обрела человеческий облик, от нее исходил пар, она дрожала от выброса адреналина и улыбалась. Затем они около десяти минут сидели на капоте, делясь эмоциями от погони. Айседора достала термос, налила себе сладкий черный чай с медом и сделала несколько быстрых глотков. - После библиотеки Уэнсдей направилась в оранжерею. Тишина и густой аромат влажной земли и растений окружали ее, создавая идеальный фон для сосредоточения. Она осторожно срывала несколько лепестков и собирала яд редкого вида паука, каждый ее жест был точен, продуман, будто каждый миллиграмм вещества имел значение. На выходе из оранжереи ее взгляд наткнулся на Элджернона, стоявшего у прилавка и бережно держащего стакан с тыквенным латте — напитком, который обычно выбирал учитель музыки. Уэнсдей мгновенно отметила: парень явно старался произвести впечатление, подлизывается. Далее она посетила кабинет алхимии, где одолжила на неопределенное время пользования атлантический кварц, и ушла творить заклинание. План был прост, но изощрен: сделать Бруно вялым, сонным, лишить его искры, превратить в предсказуемый и скучный объект. Так, чтобы Энид постепенно утратила интерес к изменщику. Каждое движение, каждый шепот заклинания, каждый контакт с кристаллом был рассчитан. Бруно должен был стать слишком усталым, чтобы даже пытаться впечатлить Энид. Он не изменится в лучшую сторону, он просто погрузится в предсказуемую, медлительную рутину. Важно: эффект нужно вводить постепенно, чтобы никто не заподозрил резкого изменения. Сначала раз в три дня, потом раз в два, и когда все привыкнут — каждый день. Скука и предсказуемость для Энид — это антипод жизни, который она ценит. Она расстанется с ним не потому, что он плох, а потому, что перестанет быть интересным. В этом и заключалась изощренность плана: разочарование мягкое, постепенное, почти не оставляющее нервного стресса, позволяющее Энид принять решение без боли предательства. Уэнсдей наблюдала за каждым своим движением, контролировала силы, направленные через кварц, и одновременно чувствовала, как энергия будущего события уже начинает проявляться. Когда все приготовления были завершены, брюнетка откинулась назад, оценивая результат с холодным удовлетворением. План готов. Осталось только ждать — и наблюдать, как предсказуемость постепенно завладеет Бруно, а жизнь Энид останется нетронутой, целой и свободной от ненужных страданий. - Айседора открыла дверь своей комнаты тихо, с легким скрипом петель, который эхом отозвался в коридоре. На ней была свободная теемно-серая футболка, расстегнутая на верхние пуговицы, и простые легинсы, облегающие бедра — одежда, в которой она чувствовала себя комфортно. Волосы, еще влажные после душа, падали рыжими волнами на плечи, источая свежий запах хвои и мускуса — ее новый шампунь с нотками леса, который в последнее время успокаивал ее волчью натуру. Комната была освещена лампой на столе, заваленным бумагами в спящем хаосе, но воздух был чистым. Уэнсдей стояла в дверном проеме, все еще в легкой куртке и черной рубашке идеально застегнутой. Контраст между ними был почти сценическим: выверенный порядок против мягкой небрежности. — Войдешь? — голос Айседоры звучал ниже обычного. Уэнсдей вошла, шаги гулко отозвались в комнате. — Я надеялась, ты придешь. — Айседора чуть улыбнулась. Уэнсдей не ответила. Она подошла ближе, останавливаясь в полушаге, словно изучая ее и внезапно она переключает вое внимание на фантики у прикроватного столика: — Знаете, я наблюдала, как после превращения вы всегда берете этот леденец. Даже вчера после охоты, перед чаем, вы первым делом взяли его… Возможно ли, что это не случайность? — Уэнсдей говорила ровно, с привычной хладнокровной точностью, но глаза ее блестели интересом. — Слышала, лимонный вкус способен пробуждать рецепторы и усиливать чувствительность языка. После звериного состояния ваши чувства, уверенна, дезориентированы — его кислость могла бы помочь вам вернуться к норме. И, вероятно, леденец помогает заглушать оставшийся привкус крови, который может держаться довольно долго. — А знаешь, что ты еще забыла в своей лекции? — Айседора слегка наклонилась к ней, глаза весело блестели. Уэнсдей серьезно кивнула. — Он просто вкусный. Никакой тайны. Брюнетка на мгновение замерла, от искренности простого ответа. И в этой простоте — в отсутствии хитроумных планов или научных объяснений. — Просто вкусный? — удивленно подняла бровь Уэнсдей, слегка наклонив голову. — Без каких-либо… скрытых функций или ритуальной роли? — Именно так, — Айседора усмехнулась, при этом в ее улыбке проглядывала легкая насмешка, но и тепло — она шагнула ближе, ее дыхание коснулось щеки Уэнсдей. — Как дела у Энид? — К ней вернулась ее привычная раздражающая жизнерадостность, — ответила Уэнсдей ровным тоном, но внутри мелькнуло облегчение — забота о Энид была еще одним исключением для Айседоры. — Это хорошо, — Айседора кивнула, но не стала больше спрашивать, понимая, что в свое время Уэнсдей поделится. Ее взгляд задержался на губах Уэнсдей дольше, дыхание участилось — рычащий подтон вырвался тихо, как намек. — Вы смотрите на мои губы, — прошептала Уэнсдей, ее тон саркастичный, но с ноткой вызова, глаза встретили взгляд. — Это тоже... просто вкусно? Айседора замерла, затем улыбнулась — криво, с рыком — и притянула Уэнсдей ближе, их губы встретились в поцелуе, который эскалировал быстро: от медленного к требовательному. Уэнсдей ответила, провоцируя, ее руки сжали талию, анализируя: тепло, рык, запах — все захватывало. Айседора отстранилась на миг, проверяя. — Ты готова? — ее голос был низким, хриплым, но с рыком, будто она одновременно приглушала эмоции и проверяла другую. — Я пережила нападение изголодавшейся Леанан-сид без последствий, — спокойно, почти отстраненно, но с легкой искоркой провокации ответила Уэнсдей. Брюнетка притянула оборотня, и это был сигнал. Уэнсдей, не отрываясь от поцелуя, провела ладонью от бедра Айседоры вверх, чувствуя напряжение мышц под легинсами, и до талии — движение было собственническим, грубым, как будто заявляя права. Она сжала талию и резко потянула Айседору на себя, прижимаясь ближе, тела соприкоснулись, тепло смешалось с холодом ее собственной кожи. Айседора молча смотрела за действиями брюнетки, ее глаза потемнели от желания, но она улыбнулась — криво, с легким рыком, позволяя Уэнсдей проявить инициативу, проверяя, насколько та готова вести. Уэнсдей, захваченная моментом, наклонилась и поцеловала шею Айседоры — сначала мягко, губами скользя по коже, затем сильнее, зубами едва касаясь, оставляя легкие следы. Айседора запрокинула голову назад, давая пространство молодой девушке, ее дыхание участилось, рык вырвался низкий, вибрацией по воздуху — это было уязвимостью, смешанной с силой, как будто она сдавалась, но только на миг. Уэнсдей пришла в голову идея пометить — укусить сильнее, оставить след, как метку, — ее руки напряглись, шея Айседоры была так близко. Но оборотень почувствовала — инстинкт сработал, она резко потянула Уэнсдей за волосы, пальцы впились в косы, вызывая тихое, долгое мычание пророка. Прическа стала неровной и несимметричной, косы растрепались, Уэнсдей выгнулась от боли, смешанной с возбуждением, ее глаза потемнели, дыхание сорвалось — это было грубо, собственнически, и ей понравилось, как власть вернулась к Айседоре. Мисс Капри наклонилась, их губы встретились в уже долгом, медленном поцелуе — не требовательном, а исследующем, как первая нота симфонии. Уэнсдей ответила, ее руки вернулись на талию Айседоры, чувствуя тепло тела под тканью Айседора улыбнулась — криво, с легким рыком — и ее рука скользнула к руке Уэнсдей, пытаясь мягко повести ее к кровати, где простыни были аккуратно заправлены, обещая комфорт и безопасность. Но Уэнсдей остановила ее — резким, но не агрессивным движением, ее пальцы сжали запястье Айседоры, удерживая на месте. Она предпочла остаться стоя — здесь, в центре комнаты, где контроль был равным, без уязвимости постели. Эмоции внутри — упрямство, желание диктовать условия. — Нет. Здесь, — прошептала Уэнсдей, ее голос твердый, глаза встретили взгляд Айседоры с вызовом. Айседора замерла, ее дыхание участилось — глубокий вдох, нюхая воздух вокруг Уэнсдей, улавливая легкий запах возбуждения, смешанный с холодной сталью ее характера. Глаза оборотня вспыхнули желтым, она кивнула, проверяя реакцию — ладонь скользнула по плечу Уэнсдей, чувствуя легкую дрожь под тканью. Удовлетворенная, она перешла к юбке: пальцы расстегнули молнию медленно, ткань соскользнула вниз с шорохом, обнажив бледные ноги. Юбка упала к ногам, Уэнсдей шагнула из нее, не моргая, анализируя: холод воздуха на коже, но легкая дрожь в пальцах Айседоры не от холода, он — признак, что волчица рвется наружу. Айседора перешла к куртке — расстегнула молнию медленно, ее пальцы едва касались кожи Уэнсдей под тканью, дыша глубоко. Куртка соскользнула с плеч, но она не сняла рубашку полностью — только расстегнула, обнажив ключицы, грудь в бюстгальтере и подтянутый живот, оставив ткань висеть, как завеса. Затем Айседора грубо прижала Уэнсдей к себе, притянув девушку за талию, ее пальцы впились в кожу, оставляя легкие следы — не раня, но проверяя границу, рык вырвался низкий, вибрацией по воздуху. Уэнсдей замерла, но не отстранилась, анализируя: боль острая, но возбуждающая, как предвестник. Айседора заметила — ее глаза вспыхнули желтым, рык вырвался низкий, вибрацией по коже. Она отстранилась, проверяя: — Не больно? — Больно, — прошептала Уэнсдей, ее голос ровный, но с ноткой вызова, глаза потемнели от возбуждения. — Идеально. Сильнее. Айседора кивнула, ее контроль дрогнул — она наклонилась, ее губы коснулись уха Уэнсдей — сначала нежно, дыханием, затем с сильным давлением покусывая ушную раковину зубами. Уэнсдей вздрогнула — острая вспышка удовольствия пронзила тело, как электрический разряд, ее пальцы сжались на талии Айседоры, ища якорь. Она не ожидала такой реакции — ухо оказалось ее слабым местом, где боль смешивалась с теплом, заставляя тело выгнуться. Уэнсдей анализировала: "Захватывающе... как нерв, открытый для удара." Ее стон вырвался тихо, почти против воли, дыхание сорвалось. Учитель наклонилась ниже, исследуя тело: губы скользнули по шее, покусывая кожу, оставляя красные следы, но не раня. Ее руки легли на бедра Уэнсдей, пальцы сжали мягко, проверяя реакцию — Уэнсдей чуть выгнулась, тело отреагировало теплом, распространяющимся ниже живота. Айседора анализировала каждую дрожь, каждый вздох Уэнсдей, ее собственное дыхание участилось — это было исцелением: видеть, что партнер не боится, а хочет больше даже в таких мелочах. Она медленно опустилась на колени, ее движения были в ритме — как музыкальная импровизация, контролируя каждый жест. Губы коснулись живота Уэнсдей, спускаясь ниже, руки раздвинули бедра осторожно. Когти появились на миг — острые, серебристые — и царапнули внутреннюю сторону бедра, оставляя тонкие красные линии. Боль была острой, как лезвие, Уэнсдей выдохнула резко через нос, пальцы сжали уже почти сухие волосы Айседоры, ища якорь. Уэнсдей анализировала: "Ее рык... как вибрация струн. Захватывает." Айседора замерла, глаза желтые: — Скажи, если... — Продолжайте, — прервала Уэнсдей, ее голос сорвался, провокация в глазах. — Покажите, на что способны. Айседора отчетливее чувствовала запах Уэнсдей, стоя на коленях — свежий, металлический, с ноткой возбуждения, опьяняющий, как нектар. — Ты пахнешь потрясающе — искренне прошептала рыжеполосая женщина, но тут в голове всплыли слова Джеки — те, что блондинка говорила так недавно Уэнсдей. В груди что-то сжалось — легкая ревность, странное ощущение конкуренции, которую она не могла назвать вслух. Но одновременно это лишь усилило ее решимость. Оборотень провела губами по гладкой коже левой ноги, приближаясь к центру Уэнсдей, глубоко вдыхая, когда кончик ее носа коснулся суховатого места между ног пророка. Боже, это опьяняет — запах был острым, манящим, но сдержанным, заставляющим рык вырваться низко. Снова вдохнув, Айседора вытянула язык, чтобы с умеренным нажимом провести по хлипкой преграде — ткань трусиков, пока едва пропитанная влажностью. Чтобы нарастить возбуждение, она дразнила Уэнсдей быстрыми, влажными поцелуями по внутренним бедрам, расположенными чуть вне досягаемости от центра, медленно поднимаясь, чтобы сделать последний шаг — ее дыхание горячее, ритмичное, обдавая кожу теплом, заставляя кровь приливать к центру. Бедра Уэнсдей дрогнули, когда горячий воздух изо рта Айседоры встретился с ее ней, вызывая первую настоящую волну влаги — запах усилился, стал насыщеннее, Айседора стонала тихо, чувствуя, как тело Уэнсдей реагирует, становясь податливее под ее касаниями. Она раздвинула ноги брюнетки шире, скользя языком по внутренним складкам через ткань, пробуя на вкус растущую пикантность, и наконец оттянула трусики в сторону — Уэнсдей теперь полностью была выставлена напоказ, теперь блестящая и манящая от нарастающей влаги. Айседора жадно лизала Уэнсдей, практически рыча с каждым поцелуем, ее язык двигался в ритме — медленно, затем быстрее, усиливая нажим. Уэнсдей ощутила новое, странное, непривычное чувство — оно ни с чем не сравнивалось, нет опыта, чтобы описать: легкая щекотка, смешанная с теплом, возбуждающая, заставляющая тело выгнуться. Она запрокинула голову, хватая воздух ртом, дыхание стало прерывистым, стон вырвался тихо. Через секунду она попыталась проанализировать — брови нахмурились, разум цеплялся: "Это... как электричество по нервам, не боль, но острее..." — но отвлеклась на новое ощущение: Айседора нашла клитор, язык коснулся точечно, и волна удовольствия захлестнула, заставив себя выдохнуть громче, тело задрожать. Анализ сломался, оставив чистое погружение. Далее Айседора изменила ритм — быстрее, грубее, на грани боли, не спрашивая согласия, доверяя реакции Уэнсдей. Айседора, держась одной рукой за голень Уэнсдей и второй рукой за живот девушки неосознанно надавила и провела рукой вниз, оставляя три неровные полоски от когтей от пупка до линии роста волос. Брюнетка сдалась — стон вырвался громкий, тело задрожало, удовольствие захлестнуло, как волна. Для Уэнсдей это было первым — анализ сломался, оставив чистое ощущение: боль как власть, Айседора как якорь. На этот раз Уэнсдей не смогла сдержать вырвавшийся из горла стон. Этот стон эхом отозвался между бедер Айседоры. Она не слышала подобного от Уэнсдей раньше, даже во время их поцелуев. Конечно, девушка стонала от удовольствия и томно дышала ей на ухо, прежде чем поцеловать ее в шею, но она никогда не слышала от нее ничего столь эротичного. — Я же говорила вам не сдерживаться. Или это о чем вы говорили? — прошептала Уэнсдей, ее голос слабый, но саркастичный, дыхание все еще прерывистое, она держалась за плечи Айседоры, восстанавливая равновесие. Айседора поднялась, ее тело дрожало от возбуждения — рык утих, но глаза желтые, дыхание тяжелое, когти все еще слегка выдвинуты. — Ты едва на ногах стоишь, — начала Айседора, но вовремя себя остановила, поняв ошибку, ее голос хриплый от желания. — Уэнсдей, это был твой первый раз. Она посмотрела на Уэнсдей, но не увидела принятия или даже понимания в ее глазах — только аналитический блеск, смешанный с новой уязвимостью. Взгляд скользнул по следам: на шее — красные отметины от покусываний, которые оставят следы на день-два; на талии и ногах — легкие царапины, которые пройдут за пару часов, но на животе — три полоски от когтей, уже проступила кровь, тонкая, как нитки. Обе посмотрели на след с восхищением и трепетом. Уэнсдей хотела ответить взаимностью — ее рука скользнула к талии Айседоры, намереваясь удовлетворить, но оборотень мягко, но твердо остановила ее, дрожа от желания, но беспокоясь. — Нет. Сначала… как ты себя чувствуешь? — прошептала Айседора, ее голос был полон заботы, глаза потемнели. Она аккуратно коснулась следа на животе Уэнсдей, проверяя рану, ее пальцы едва ощупывали кожу, убедительно мягко, чтобы не причинить боли. Уэнсдей замерла на мгновение, позволяя Айседоре осмотреть и обработать рану, удивляясь контрасту: сила и легкая агрессия сменялись заботой и вниманием — у рыжей всегда получалось лавировать между этими крайностями. Айседора аккуратно приложила салфетку, протерла ранку антисептиком, ее руки трепетали едва заметно, но были точны и уверены. Каждое прикосновение — тепло, сила и контроль, которые проникали в тело Уэнсдей, усиливая напряжение и желание. После того как рана была обработана, Айседора слегка отступила, чтобы дать пространство чтобы брюнетка оделась, ее взгляд был все так же глубоко пристальный: проверяющий, заботливый и едва заметно игривый одновременно. — Все в порядке, — сказала Айседора ровно, но в ее голосе проскользнула улыбка. — Ты пережила слишком много за последние часы. Давай просто… поговорим. Уэнсдей кивнула, но замерла на мгновение, осознавая мягкость голоса и терпеливое ожидание. Время, которое они провели вместе, больше не требовало торопливости или страсти — только присутствия, слов и тихих наблюдений. Они устроились рядом, на диване, и разговор постепенно зашел в обычные темы — музыка, занятия, книги, раздражающие обычаи и традиции школы. Айседора явно была возбуждена — зрачки чуть расширены, тело напряжено, она старалась не шевелиться, чтобы не выдавать ощущения. Уэнсдей, осознавая влияние на рыжую, предприняла три осторожные попытки продвинуться дальше: легкие прикосновения, почти невнятные движения, взгляд с предложением, но Айседора мягко и уверенно останавливала ее каждый раз. Уэнсдей слушала, иногда вставляла короткие реплики, но оставалась словно в полутрансе, позволяя Айседоре вести разговор.