Перезагрузка: долго и счастливо

Адская Кухня и ночью не даёт расслабиться, ебя шумом: то долбит по мозгам тем, что тачки бибикают, как потерпевшие, то барабанит дождем по прогнившим крышам, скрипит рассохшимися рамами. Кирпичи местных застроек держатся молодцом, а вот батарея, сука, подкачала — холодно до застывших костей, особенно тех конечностей, кои высунулись из-под одеяла. Мэтт морщит ебальник, вечно недовольный, от влажности в воздухе, словно где-то в окне была трещина, из которой пробивался запах дождя и сырого асфальта. Хотя в башке тупой была трещина, раз коченеет телом, продрогнув из-за того, что только часом назад закрыл скрипучую форточку, и теперь во всю меру наслаждается остывшей как нехуй комнатой. Вот это проветривание, так сказать, до мурашек сучара пробирает. Сырость липнет к коже, как пот после ночного кошмара. Он перекатывается со спины на бок, подкладывая под безмозглую голову ладонь, чтобы напомнить себе, даже не видя воочию, как выглядит его маленькое счастье в злочастном мире, проверяющем на стойкость. Касл мирно сопит на второй стороне постели в одних тёмных семейниках в до пиздеца милое красное сердечко, и пусть бы сволочь сдохла от обморожения, однако на его пышущей жаром груди спала малютка. — Пидор, бля... — выдыхает Мёрдок без намёков на злость, потому что напросто задолбался твердить: если себя не жалко, то не значит, что других тоже. Он знал, что ублюдок не замёрзнет даже, если в аду лёд встанет, таков уж крепкий организм, ничем не поражаемый, поди, спидом тоже. Также и понял: одеяло сползло. Каркас кровати — не менее старой закалки, чем прочая мебель в их домишке — отзывается протяжным воплем, соединённым со звяканьем пружин в прохудившемся со временем матрасе. Слишком громко для того, чтобы никого не побеспокоить в поздний час. Кровать, придвинутая к дощатой стене, противоположной той, где располагалась тонкая светлая дверь, не щадит совершенно, думает Мэттью, мучительно прикрыв ресницы и вздохнув про себя: «Ебический-таврический...». — Лежать, я сказал, — шевелит губами дремлющий Фрэнк, не размыкая очей своих хищных, и в данный момент его заботит лишь сон сынульки и подавления желания врезать локтем по чужой морде. Раздражение отдаёт в висках у адвокатишки, который с болью в сердце допирает, что единственным «стоп» от позорного побоища, кое с концом захуярит в Вальхаллу их лёжбище, — ребёнок, прижавшийся к ключице подонка и сопящий в сильную шею. — Ещё что-то скажешь, пока я не прилепил плед к тебе булавками? — огрызается понурый Мёрдок, поджав колени и уперев в них острые локти, и скользит незрячими глазами по комоду из тёмного дуба перед ним, а затем и ещё по одному дверному проёму, тому, что левее. Там висит пара вешалок с одеждой, чаще Мэттовской, потому что второй дебильный человек не удосуживается на сантименты по отношению к тряпкам, хотя, впрочем, уже и к людям. Каратель уже давненько не приставал к красному дьяволу, не лез под руку, когда тот варил кофе, чтоб достать какую-то ненужную хуйню, не сгребал его за шею рукой в грубом объятии с привычным закидыванием подбородка на макушку и тесном прижатии твёрдой груди к лопаткам. Последнее домогательство, по памяти секущего каждую мелочь рыжика, произошло, когда они оставались ночевать на ебучем тюфяке в комнате беременной Карен Пейдж, согласившаяся стать суррогатной мамашей ребёнка двух долбаёбов. Касл не остался в радостях от сей задумки, больше пребывая в обременении и берясь за большее количество «супергеройств», чем прежде. Мысль стать папочкой не согревала его прожжённую порохом и дымом душу. И вот, если ближе к сути, спали они, считай, на полу с раскатанной по нему подстилке и слушали ровное дыхание провалившейся в сладкий сон Пейдж, помучавшуюся с желанием пойти и проблеваться неопределённое время назад. Присогнувшись в спине, Мэтт неверующе убедился, что в самом деле подруга заснула, и ненароком упал на грудь спящего рядом. Вернее всего, именно Фрэнсис подтянул его ближе за локоть и завалил на себя, давая ощутить не только то, что теперь мудак готов нормально контактировать, но и трахаться. Шершавая ладонь небрежно оттянула край футболки рыжего, пробравшись под неё, коснувшись тёплой кожи и невольно придавив тяжестью руки. Мёрдок с непривычки выгнулся, забыв, какого это: когда тебя, сука, гладят и трогают, а не сторонятся, как чумного. Жёсткие пальцы очертили линии пресса, рванули с оттяжкой ниже и были остановлены мягким, однако настойчивым прикосновением. Как бы ни было тупо, Сорвиголова не совсем нейтрально наблюдал за тем, как мужчина возненавидел саму идею материнства Пейдж, того, во что затея выльется. — Представь, что не Карен беременна, а я, — ляпнул дьявол, не пораскинув мозгами. И всё же хотелось перенять большую часть боли, доставшуюся давней подруге. — Больной, что ли? — вполголоса пронегодовал Каратель, потеряв настрой из-за добросовестно подкинутого визуала. На любителя. — Ну вернее, не представь, а считай, — подправился, хлопнув мысленно себя по роже за оговорку. Поняв, что секса не будет с кретином, притворяющимся либо дауном, либо ещё кем-то к этому близкому, Касл толкнул его в плечо без малейшей нежности, чтоб тот слез с него и не давил на нервы шизонутыми помыслами, иначе отхватит по животу, получив как историю счастливой беременности, так и спонтанного аборта. Мэттью даже не затосковал, так как получил желаемое: от него отвалили — и то, что ближайшие сутки в голубых глазах ублюдка он будет, мягко говоря, не секси, не волновало. Фрэнк перевернулся, почти зарывшись носом в подушку, и, к ошеломлению, не отвернулся от родного дебила. — Когда перестанешь быть сукотным, дай подсказку... — пробормотал сухо головорез и постепенно удрых, словно ему было лень самому думать, когда да что. С тех пор вся страсть ушла на нет, и милость — тоже. Вопреки опасениям, Касл не был отвратительным отцом, вполне внимательным, пусть и лапы, как у волка: неспособные к нежности. Остались только сброшенные одеяла, бессонные ночи и ни к чему не приводящие ругательства. Адвокат ведёт подбородком так, как видящий пытался бы краем уловить, что у него за спиной. Этот-то знал — козлина там спит. Однако ненамеренно выпрашивает ответ про булавки, которые обещал всадить в огрубевшую кожу, лишь бы одеяло не сбрыкивал. — Рот твой я вертел на хую, если разбудишь ребёнка, — мямлит с сухостью во рту Каратель, не стыдясь громких выражений. — У самого-то... — фыркает второй, не унимая в ночь язвительности. — Дохуя верчёный. И тут взрывается плачь из-за того, что голос рыжего стал на полутон выше шёпота. Твою ж мать! Фрэнсис неудивлённо дёргает уголком губ, не в улыбке, скорее будто бы в «так и, блядь, думал», и неспешно отрывает плечи с рельефными мускулами от смятой простыни, фиксируя широкой ладонью маленькую детскую черепушку и задницу в очаровательном спальном комбинезончике. Беда-родители аж не переглядываются (в таких переглядах больше участвует факт знания «на меня смотрят», чем действительный зрительный контакт), и Сорвиголова сам не в восторге, что послужил причиной пробуждения крохи. Грузное тело ударяется лопатками о изголовье кровати, укачивая дитё, пока длинная нога вытягивается и поддевает длинной стопой сгорбившуюся поясницу. — Дебил, — сквозь зубы вырывается из пахнущего сигаретами рта, и странно, что ребёнку терпим столь гадкий запах, хотя минутой позже дьявол припомнил, как языком вылизывал дёсны курильщика, и возмущение померкло. Взял и пнул его под бок. Чертовски заботливо. Мёрдок сам не чает, в чём проблема, почему он не контролирует себя, возможно, боится, что Фрэнк однажды просто уйдёт, как уходил раньше, когда Карен была беременна, однако всегда возвращался перепачканный сажей, растёртой на впалых щеках, и с кровяными корками прилипшими к коротким угольным волосам. — Сходи сделай что-то полезное, — голосисто презирает головорез, выжигая в рыжем затылке дыру, как от пули. — И в церковь на днях загляни, помолись за себя, а то, упаси Боже, пришибу. — Полезное, так полезное... Ладно... — соглашается и встаёт, чтобы принести разогретую смесь. Может, тогда-то малыш отключится, как по щелчку. Стоя на одной ноге, согнув другую, чтобы потереться ледяными пальцами, в два часа ночи Мэттью ждёт у плиты несколько минут, пребывая в думах. Опять ссора, хотя через следующим вечером они должны прийти в гости к родителям Пейдж, чтобы повидаться. Кошмар какой-то, причём без конца. Всё происходит до скучного просто: малютка получает бутылочку и засыпает. На утро всё повторяется... Мёрдок просыпается от того, что поражённый очередным кошмаром бывший солдат пихает его локтем, словно прося вывести его из тёмных дебрей больного рассудка, дальше рыжик стискивает твёрдый бицепс Касла, чувствуя кончиками пальцев прохладу от пота, и будит потрясыванием. Один идёт в душ, второй — на кухню. Злоебучая рутина, не иначе. Мысль о том, что они точно прокляты приходит, когда возвращается Фрэнсис с обёрнутым вокруг бёдер синим полотенцем и ищет что-то на верхних полках. Капли стекают по его высокой фигуре, очерченной мускулатуре, и, наверное, давно оно не воспринимается, как возбуждающее, пусть сейчас адвокатишка и способен заново увидеть в привычном привлекательное. Спустя часы они добираются на хлипком автобусе до вполне зелёного газонами района, там даже небо другое. Каратель выскакивает первым, помогает спустить коляску и, ебаться-сраться, подставляет плечо для слепца, кой прихуел от режима участливого папаши, да недолго, ведь вскоре его почти пинком погнали в нужную сторону, якобы подсказав направление шага. — Убери пиво, — спокойно просит Мэтт, уловив сузившимися ноздрями надоедливый аромат. Его правда бесит, что его дорогой партнёр с сигаретой за ухом, несёт дитё, прижав к грудине одной граблей, точно малыш не имеет вес, и во второй ладони удерживает как и бутылочку со смесью, так и спиртное. Отвратительно. Адвокат заёбся везти пустую коляску, покуда процесс совсем выходит бессмысленным. — Отвали, — бас прерывает его. — На кой потащил эту хуйню? — не мог упустить из виду чужую предосторожность. — Не нужна? — Ага. Зачем козе баян? — употребив древнее выраженьице и с него хмыкнув, Касл прижимает к губам не стеклянное горлышко, а соску, всё-таки перепутав. Чуткий нос уловил и ошибку, поэтому через мгновение слышится обречённый вздох. — Да-а, — устало тянет рыжий, — почему бы после пивка не дунуть молочка? Да, кроха? — поворачивается с сопутствующей остановкой, чтоб перенять ребёнка и, едва подкинув, усадить удобнее. — Перепутал, — констатация факта от проштрафившегося. Темноволосый ублюдок вырывается вперёд, не приложив усилий, разве что пару длинных шагов, оказывается на крыльце и костяшками кулака грохочет в дверь. Считает краткого стука приемлемым и опускает руку так, словно утомился от формальностей. Он следит за занудой, ввозящем коляску через калитку, и подтягивает руку для нового глотка, но его осекает ор: — Снова молоко! Тот лишь уставляется на пустышку, которая вновь ближе к обветренным губам, чем пиво, и отдаляет её, вскинув брови, словно произнося: «Действительно». Дверь открывает мистер Пейдж, приятный старик с задором, сопроводившим его до старости, и пропускает внутрь. — Доброе утро, — банальное приветствие. — Всем на кухню, там Карен возится с плитой, почему-то конфорка не зажигается. Кофе уже готов, кто-то желает? — Я, — сгибает свободную руку Каратель и кивает черепушкой, проходя нагло в дом. — Ну, кто б сомневался, — шепчет под нос Мёрдок, совсем не впечатлённый, что кофе зайдёт на ура после столького всего выпитого, — молоко надо же с чем-то смешать. Вы ему ещё и средство для чистки унитазов налейте, горло прочистить. Карен всегда встречает их тепло, абы они для неё не столько друзья, сколько члены семьи, пусть и при подобном условии она и перестаёт быть здоровой и любящей. Женщина желает видеть ребёнка, две вредные морды мужиков и слышать, как они препираются и терпят друг друга. Она впускает мужчин в свою жизнь, в свою дом, в свою семью, поскольку у них не было ничего такого охренеть как давненько. Сорвиголова ,превозмогая себя, старается источать миролюбие, покой и гармонию, тихий и неядовитый юмор, обсуждать газетные колонки с Пэкстоном Пейджем, пока его ненаглядный мудак чинит плиту, матерясь, когда шло негладко. И всё это превращается в изнасилование собственного «я», когда семейство усаживается за столом пить кофе: Карен мечется, убирая стопку из трёх газет; Пэкстон играет с малышом, следя как Пенелопа, его жена, ставит на стол две тарелки с выпечкой и прочим съестным. Скажете: «Ёб твою мать, несчастный слепой, успокойся уже, чего снова не так?». Обхватив чашку кофеёчка, он вдыхает, вдыхает и всё, в голову бьёт набатом: какого хуя у рядом сидящего Фрэнсиса свалка в тарелке? Причём, ладно бы куски пирога, по половине которого, вообще-то, там и обитало, помимо варёного яйца и чёрного ломтя хлеба. Ёбанный ужас, ещё бы подонок сожрал бы всё, ан нет, не очень-то ему и нравится пирог. То есть, нравится, но не больше, чем пизданутая идея намазать хлеб кетчупом, положить на него яйцо и схавать за милую душу. — Хорош, нахуй, — без резкости накрывает его предплечье пальцами Мэттью, притормаживая процесс порнографии продуктов, — я сейчас сблюю. Посмотри, что за жесть, — указывает кивком башки вроде на тарелку. И далее действо обращается полной жопой, так как Фрэнк неудачно вырвался — вернее, не вырвался — и обхуячился кетчупом. — Не обратил внимания, — медленно опускает подбородок в вымученном кивке, не поворачиваясь на укоряющего его мужчину. — Правда? — Ладно, ты меня прям-таки... раскрыл, — закатывает небесные глаза к потолку из-за излишней придирчивости. Ей-богу, оправдываться не приучен. — Мне малость похуй. Ладонь адвоката сразу же сжимается в кулак, кой ребром прилетает по твёрдому бицепсу, хотя Каратель совершенно не ощущает силы поучающего удара. Их пылкость не остаётся без внимания, и, к ужасу, мистер Пейдж вклинивается словами, когда дьявол наконец-то совершает долгожданный глоток бодрящего напитка, забив болт на все и вся: — Давно секса не было? — с вылизанной учтивостью интересуется и бьёт в цель старикан ебучий. Точёная челюсть Касла отвисает и изо рта высыпается бутерброд, а Мёрдок в свою очередь прыскает фонтаном, не успев сжать плотно губы. Что поделать? Неждан как-никак. — Случайно, — отряхивает неряшливо штаны в крошках Каратель, иногда быстро подсекая настороженным взглядом свою вредную любимку и ожидая, когда ему влетит по самое не балуй за открывшееся хайло. — Пустяк, я как бы... Тоже, — скромно шепчет рыжий с першением в горле, мысленно догоняя, как жёстко зачухал скатерть Пенелопы, и даёт отмашку, призывая забить. — Так что? — пытает хуже любого изверга отец Пейдж. Мэтт шустро скребёт ногтями затылок и бурчит нечто в роде: «Да ничего хорошего...». Ему, правда, ответит на вопрос, как накатать на себя позорную статейку в дешёвый журнал. — С тех пор, как святоша окотился, — внезапно подаёт хриплый голос Фрэнсис, и его ядовитый смешок заглушает прижавшаяся к губам ладонь. — Он шутит, только и всего... — угрожающе опровергает рыжий, охуев от памяти на дурацкие моменты рядом сидящего. Его надо изолировать, пока он ещё чего не вспомнил! Ублюдок никогда не бывает покладистым, и рывок головой вбок тому доказательство. Его до жути раздражает, когда им помыкают так да сяк. — Как знать, — нейтрально продолжает Касл и закидывает в рот кусок хлеба, запрокинув чуток башку. Мёрдок бы сощурился, будь в том хоть какая-то необходимость. Например, видеть чётче рожу, раздумывающую о брошенных словах или только кажущую задумчивой. Для него же — там пусто. Рядом с ним сидит дебил, мать его. И нуждаться в столь никчёмной «необходимости» бредово. Во-первых, адвокат слеп и за этим столом ловит себя на мысли, что впервые за всю прожитую жизнь отсутствие зрение делает ему большую поблажку в отличие от мудака и по совместительству напарника в самом-пресамом обширном значении этого слова. Говорят, глаза отражают душу. Зачем же показывать ими отблески разочарования, быть может, даже обиды или удручённость под названием — нет — клеймом, выжженном раскалённым дулом на уязвимой коже, «привык». Приподнятые тонкие бровки Карен в выражение «нихера себе, Мэтт, вот это мачо выпал на твою печальную участь» и в суровой твёрдости кивнувшего Пэкстона, к величайшему сожалению, он сейчас видит. Видит на совершенно другом уровне. Не восприятием изображения через полученный свет в моргала, а теми органами чувств, что ещё не отказали. Они полностью позволяют достроить картинку счастливая семья напротив двух уродов, побитых жизнью и друг другом. Этим абсолютно простым движением седой головы старик подписывает их паре диагноз. Удивительно, но Мёрдок не знает какой именно, не разбирает в движении его названия. Знает только одно: это не лечится. Так срано на душеньке, что на неловкую улыбку сил нет. Во-вторых, упускать возможность выглядеть нейтрально, то есть позволять придумывать своему по-обычному понурому выражению разные эмоциональные окраски — тоже глупость ещё та. Легче махнуть рукой и удивить своей непоколебимостью, когда скандала, казалось, было не избежать, или же огрызнуться и поднять двухметрового осла поодаль от себя на дыбы в ужасающей грызне, когда все ожидали спокойного разрешения не стоящего гроша ломанного недопонимания. Пусть все и дальше остаются в неведении положения дел. Ведь, если бы Мёрдок хотя бы на миг обзавёлся желанием сузить свои бесполезные тёмные глаза, существующие исключительно для красоты и эстетики, стало быть — значит, ему хотелось бы, чтобы слизнувший с большого пальца остатки кетчупа тупорылый кретин заметил его расстройство. — Плохой знак. Скоро разбежитесь... — последний слог вылетает из уст всезнающего старца торопливо. Спешит закончить мысль, уже натыкаясь на острый и тормозящий разогнавшийся поезд в один конец взгляд дочери, что просил заканчивать. Карен не горит желанием портить и без того хрупкую конструкцию, которая, вероятно, делает жизнь двух самых угрюмых, несчастных и справедливых людей на малость сноснее. И ей не нужно, чтобы Касл перестал пытаться отгрызть под кровоточащий корень заусенец, обнаруженный в процессе очищения кожи от томатного соуса, и приобнял с прослеживаемой небывалой нежностью потускневшую слепошару рядом, не нужно слышать перламутровые завывания о вечном пожаре чувств, чтобы знать — они нужны друг другу, но вряд ли смогут признаться в этом хотя бы себе в прогнивших жестокостью мозгах. Её изящный подбородок дрогает, будучи единственным, что откликнулось на знакомый измотанный голос: — Пусть говорит. Тишина играет со мной злую шутку: начинает казаться, что это чудовище с длинными конечностями перебросилось со своего дерьма в тарелке на собственную плоть... Фрэнсиса как током отдёргивает от невдумчивого занятия. Приглушённое рычание, в котором рыжий всё же разбирает посыл «ну, как ты мог это сказать?». Он теперь почти что сожалеет. Его напряжённое колено расслабляется, и кроссовок вдобавок пинает Касла под столом по голени. Ненарочно, но так выходит. Воспринимается оно, разумеется, не случайностью, а очередным упрёком. Каратель не меняет своего положения, вроде сидящего, вроде лежащего, и подгребает свои вытянутые шпалы ближе пятками к ножкам непригодного для его роста стула. Наблюдающая за застольем Пенелопа хлопает ресницами, и, знаете ли, по мнению мстителей, как-то дюже участливо. Сам воздух роднится с образованной старушкой долей печали с прилагающимися пониманием и сочувствием, которое ну вообще никак не упёрлось. Мужчины как в танке: целиком пустили под откос, что за прекрасную и дивную историю она себе навертела извилинами, увидев их неотёсанный дуэт, но её без труда выжил бы из ума и выдул в жопу факт того, что рукоприкладство у них — отдельная форма нежности. Хуяк по шее, хуяк по морде, хуяк в печень. Милота, сука, обкончаешься, не? К слову, устремлённый на них чуткий взор, в коем отражается и Шекспир, и парус в тумане из любовной книжки, и неуместный Леннонское «...естадэ-э-ей» (про сее даже не спрашивайте), — сбивает настрой Фрэнка топнуть по блаженно покоящимся пальцам левой ноги слепца, придавив до хруста к половицам. Мамуля, выходит, уберегла от напасти и сдавленного крика, синяков и зверской боли. — Милая, ты как раз рассказывала про своё новое «увлекательное» расследование для статьи, — подталкивает всё же Пэкстон свою разумно не вмешивающуюся в чужие дела дочь. Так, словно ему больно от разладицы между мужчинами. И по-честному, ради справедливости, заметил бы толковый старец уёбанную скатерть, а не острый нюанс личной жизни двух свинотищ. У блондинистой особы, ковырявшей безынтересно вилкой, как нарочно, мудрёно схуеверченный десерт, тонкие пальцы скользят на самый кончик столового прибора, удерживая его хрен пойми как и рискуя уронить со звоном, выдающем растерянность. Ей бы прибить сейчас папашу, начавшего с азартным куражом играться с детинкой в руках с просьбой называть его «дедулей» и представлять каждого участника застолья поочерёдно с приставленной «хую-лей» в конце. Мэтт отвлекается на ребёнка и поднимает ладонь с колена на сей раз, не чтобы закрыть тяфкалку бывшего военного — всего-то пошевелить пальцами, вызвав родное мычание мелочи, по-видимому, узнавшей отца. Фрэнк же ломает брови с читаемым «Что нахрен несёт этот пенёк?», страшная же рожа, однако и ему малыш рад. Ещё бы! Кто чаще гоняет Мёрдока по кромешной тьме квартирки и её узким, опасным на углы коридорам за подкреплением в бутылочке? Настоящий командир, отвечающий за целость и сохранность своего подопечного. Адвокат же в этой системе — вечный рядовой, без проблеска на повышение. Скрипучий пол, на котором имеются шансы обнаружить от измазанной кровищью куртку Касла до пищащей детской побрякушки (если в стопу не впился пластик — произошло чудо) — минное поле. Матрас с внушительными вмятинами — тыл, там бои не идут, там всё давно замёрзло. И, отвлекаясь от тягостных мыслей про быт, Фрэнсису уже давно пора понять: сам спи, хоть на рельсах зимой, а малютку оставь в тепле и перестань дрыхнуть без одеяла, скотина. — Просто хочу написать про ныне модную практику для реабилитации отношений... Доят на несчастных людях такие деньги, — Карен почти невнятно исполняет прихоть своего участливого (раньше то называлось «в каждой бочке затычка) папочки, стараясь думать, что как в старые-добрые времена делится с Мэттом своим обнаружением. Однако не выходит, кусок шоколадного теста, пропитанное сладким сиропом, никак не сочетается с горечью жизни, потому застревает и дальше не идёт. Фырканье. Ожидания падают на Фрэнка, который из двоих мужчин, отдающих предпочтение делам покровожаднее и значимее для жизни людей, для восстановления хоть какого-то порядком в этом злоебучем мире, выражается бестактно. Но стоит поднять глаза, голубизне застыть в настороженном «что не так?», без обиды, чисто исходя из любопытства — этим кем-то оказывается Мёрдок, мотнувший головой в надежде расслышать. Здесь даже Касл слегка переводит ничего не выражающий взор на «праведника», стараясь достать языком дальних зубов нижний челюсти. Пейдж ловит нечто больше, чем кратко вспыхнувшее удивление, мол, «ладно я, этот с чего вдруг?». Все такие немые вопросы Фрэнка заканчиваются на таких же скупых и быстрых ответах: «да с нихуя», «всё ещё злится», «крыша течёт», «голодный», «опять надумал себе какую-то шляпу в башке». Журналистка знает слепого ёбнешься вспоминать сколько. Ей прекрасно понятно: Мэтт усмехнулся не из-за осуждения дела, упрощающего существование классу, у коих есть деньги на такую чушь — ему легче от знания, что подруга не впутывается в по-настоящему опасные дела, а из-за неверия, насколько они с Каслом жалкие. Так можно и перестать вести светскую жизнь! Если, конечно, ночные вылазки, не многочисленные суды адвоката и перебегания под солнцем по делам, подобно крысам в переулкам, вообще можно называть светской жизнью. Огонь в пронырливом взгляде Пейдж вспыхивает, она сильнее давит локтём на стол и придвигает себя к нему ближе, собираясь в кратции изложить суть своей задумки, касательно материала для новой статьи, и объяснить что подлежит уличению. Расклад такой: кое-кто решил сыграть на самом блядском чувстве человека — любви. Значится, приезжайте и оздоровите усохшее некогда. Уёбищное предложение, обретящее спрос. Нехилый. Тупой развод. И уж лучше развод. Дешевле и менее мучительно. Зачем омрачнять былые светлые воспоминания такой хуетой? Хотя не Мёрдоку, что свёл на «нет» либидо партнёра, своей хераборой об этом что-либо говорить. — Мне нужна разведка изнутри. В интервью пару раз Дженна Гилмор мне отказала. Сам знаешь: мне с моей славой в рядах мошенников к ней не подступиться, — делится так, будто уже предлагает. Лезет в духу каждым незатейливым словцом. Слепой невзрачно поворачивается на её умиротворяющий голос, рвущийся неслышно на части в попытках достучаться до него. Не слышно для всех, кроме Мэтта. Фрэнк сечёт мигом — да у нас походу уже не беседа, а заключение договора. Потому с скрипом, с каким бы на паркете остались бы царапины, отодвигается стул и поднимается, толкнув себя же мозолистыми ладоням в колени. Малыш тут же уставляется на него, не на сморщеное и носатое ебало дела, не на блестящие кольца на пальцах старушки, завлекающе тискавшие крохотное тельце — на своего батеньку, решившего поскорее воспользоваться брошенными невзначай словами хозяина дома: «Утомитесь, сразу идите спать, комнату я вам подготовлю, не нужно никуда ехать в сумерки» — и ликвидироваться нахуй отсюдова. От приседа к желавшему стать компаньоном его останавливает ненавязчивая просьба: — Фрэнк... Мне хотелось бы побыть с Алексом хотя бы пару часов. Пусть поспит со мной, хотя... Мне всё равно в три часа ночи нужно ехать к свидетелю, решившего дать показания мне анонимно, — пустой и тоскливый тон, как у человека, лишённого бытейского счастья, отдавшегося без остатка работе. Подать голос и тут же самостоятельно его подавить — предел её участия в жизни ребёнка. Однако Касл перечёркивает свои намеренния и просто уходит, давая необременённое никакими разрешениями согласие. Она — мать, ей не нужно никакое, блядь, разрешение. Тем более, Карен единственная из троих родителей, что хотя бы не трогает детёныша руками, заляпанными кровью. Грёбаная вежливость по-карательски... Хоть если съёбываешь, думает рыжий, дай повод попереться за тобой с извиняющимся выражением лица, тип, позови или ещё что нафантазируй. Якобы маловажного здесь — пф, отнюдь: теперь же Мёрдок неловко выходит из-за стола и поджимает губы, точно его тактическое драпание с ужина произведено с подначки ухерачившего ранее ублюдка. — Спокойной вам ночи, мальчики, — радушно прощается Пенелопа, не убирая улыбки, той, что материнская, греющая остывшее нутро. — Спокойной, — соглашается адвокат, потеряв суть утоявшегося пожелания. Любая сойдёт, коли убийством не кончается. Адская Кухня здорово опускает планку. Типичное огорчение от скоротечного вечера, фразы по типу «ждём утра, чтобы увидеть ваши морды»... Мэтт горным козлом скачет по коридору, дабы найти своего ненаглядного, или, вернее, щёлкает пальцами, продвигаясь с настороженностью, ведь хотя бы попробовать избежать столкновение с чем-то имеет смысл. Дверь, кою мститель благополучно миновал, распахивается, и тяжёлая рука стискивает капюшон, таща несдержанным рывком на себя. Холодный металл застёжки впивается в кожу не слабее ткани толстовки. Пару медленных шагов назад для красного дъявола за рукой, и они находятся на пороге спальни. — Что ты... — обрывается Мёрдок, зацепив ухом «тш-ш», и терпеливо дожидается, когда Фрэнк опустит палец, прижатый к губам, и прикроет за ними дверь без уловимого звука щелчка. Конечно, от ебанутого тяжело нормальности требовать. — Не шуми, — вполголоса предупреждает мужчина, несящий с собой войну везде, где ступит. Чем вам сейчас не побоище, чем сейчас не риск угрозы? Пусть оно и неоправдано, однако кажется, что доверять он может лишь милому-родному. «Как скажешь», — проносится в смирившимся вздёргивании бровью. Широкая ладонь забирается под локоть, сдавив, как если бы рыжик решил дать по стартам от прикосновения и странных условий. Не полевых, и всё-таки не менее диких. Грубое подталкивание практически усаживает Сорвиголову на кровать, и тот покорно садится и закладывает одну стопу себе под зад для удобства, так как пока не ведал, о чём пойдёт базарище. Кожа вспыхивает от того, что Касл бухается рядом, не рядом, а, сука, за спиной, прижавшись к ней твёрдой грудью, горячими мускулами. Падла сбивает с толку. Притворимся, что не видели, как гандон смачно жрал за столом и капал на себя и слюнями, и всем, чем угораздило. Пэкстон был чертовски прав, пускай и за малым зудливым: чем, кроме отсутствия перепихона, объяснить, что у Мэтта чуть не встал на этакую грязную псину, как Каратель. — Они лечат нам мозги, — с злобой шепчет головорез где-то возле чужого уха, уставившись в точку суженными глазами в недоверии. — Заставляют поверить, мол, у тебя неправильно, обманешься, смотри... — Тише, деточка, — жмурится от выплеска недовольств адвокат, получая сдавленное рычание. Прозвище подобное выдать — это сильно. — И вообще... Чего мы сидим, как хуй кто? Почему, не знаю, не напротив? — Спрашиваешь меня? — шипит второй, не просекая, с какой стати ему предъявляют за то, как сами же уселись. Он тут вещает, хочет коннект наладить — и на тебе. Рожа кривится от сдерживаемого мата при риторическом вопросе. — Хуя се, посадил и мажется, — поворачивает подбородок, позволяя свирепым голубым глазам очертить собственный профиль. Лапа прилетает в плечо, сминая рукав пальцами без терпения на тупые бла-бля, и немного подправляет позу: Мёрдок теперь сбросил ноги с матраса, рассевшись боком к мудаку, который его задрал борзостью. — Чего ж ты, как игрушка: как посади, так и сидит? — не без насмешки изрекают сухие губы. Спросить бы, много ли было игрушек в жизни Фрэнки? Да, пожалуй, много. Ими буквально была завалена вся комната его покойной дочурки, как поле боя павшими бойцами. И, судя по сему, мужчина знал, о чём трактовал. — Не будь невпроворот правым, — вздыхает слепец с признанием проигрыша в словестной перепалке, — это подбешивает. Очаровательно... Шея тотчас оказывается в плену, сдавленная локтевым сгибом. Чёрт побери, ну и дрянь же объятия бывшего пехотинца. Мэттью едва ли волочит, почему тот привязан к нему, наверное, плюсом сомневается, чем ему понравился, ведь не видит себя со стороны и не парится, просто стрижётся покороче, чтоб не поправляться каждые три минуты. Ладонь не сдвигает мужчину ни на миллиметр, пихая в грудь. — Ухо, осторожнее, ухо, бля... — и в сём не вредность, а действительная просьба оставить в покое, пока не сделал ненароком больно своей грёбаной лаской. Стук в дверь прерывают бодания сладкой парочки, и ебать его в рот за то, что потревожил. — Всё ли у вас, славные, хорошо? — кто ещё, если не Пэкстон, озабоченный комфортом гостей. — Так точно, старик, — без утомления отзывается Касл, как будто вопрос ему только в удовольствие, — почти уломал Мэтта на страстную ночку. Надо было видеть болты рыжего, которые округлились от новостей, непрошедших мимо. Каков нахал! Мистер Пейдж стопудово поверит в россказни солдатишки, и репутация Мёрдока в тихуёчек сдохнет под крышей семейного дома. — Мечтай, урод, — огрызается адвокат и жёстче ударяет локтём, отталкиваясь от ублюдка. — Нет в помине! Рыпается и сваливается с постели с подначки сухо усмехающегося Фрэнка, кой не даёт далеко уйти и, подскочив, прижимает к полу слепого, упавшего на живот и отбившего требуху. Сдохнуть не так невыносимо, как терпеть на бёдрах тяжёлого паршивца, быстро исправившегося и перенёсшего вес на колени, устроенные по обе стороны от пойманной туши. Шершавая ладонь нелестно давит на затылок, призывая не отрывать щёку от не особо-то и чистого пола. Спасибо, нахуй. Мёрдоку напросто хочется отворить дверь и показать, что здесь происходит: явно не что-то откровенное, если таковым не назвать дикость. Вид сначала душившего — да-да, не совсем, ведь обьятие на деле — а затем щемящего его к полу Карателя воодушевлял бы Пэкстона настаивать на участии в исследованиях дочери. Касл склоняется над жертвой собственного нелицеприятного юмора и щекотит шею как и дыханием, так и металлическими жетонами на цепочке, свисшими из-под воротника. — Успокойся, ей-богу... — приказывает он, хлопнув по затылку второму и неторопливо вставая с колен. — Что за шум? — тревожится хозяин дома за дверью — единственным, что мешает ему убедиться в порядке лично. — Да-да, — хрипит сдавленно Мэтт, опираясь на локти, чтоб оторвать грудак от половиц, — Фрэнк решил уломать меня, прыгнув мне на спину, долбанный козлодой. Чуть кишки не высрал, блядь, — полноценно отлепляется от пола с помощью опасливо покосившегося на дверную ручку любимого, кой подал граблю. — А, тогда... Я пойду. Не засиживайтесь долго. — Поверьте, я ему на мне сидеть долго не дам, — салютует от виска закрытой двери адвокат, словно его старец мог узреть. — А я ему посидеть кое-где всё же дам, — добавляет напоследок Каратель, создавая головную боль партнёру, уставшему краснеть из-за него. Шаркающая походка удаляется дальше по коридору, и они вновь остаются наедине. Пиздец. Радости хоть убавляй. Слепота и обостренные чувства — это не суперсила, а проклятие. Рыжик ощущает мир как непрекращающуюся атаку: холод, сырость, скрипы, запахи и другие помехи — что делает его вечно раздражённым, нервным, в конце концов, вечно недовольным. Он пытается контролировать ситуацию, Фрэнка и свои чувства, однако всё обращается полным провалом, с которым приходится мириться и плыть по течению в следующую фазу безумия. Мужчина чувствует Касла лучше любого зрячего, ведает, что забота от него жестока, агрессивна и невыносима. При этом головорез простой, и его решения примитивны и прямолинейны: хочешь согреть — прижми, мешает дверь — вышиби. — М-да, — кратко выдыхает Мёрдок и, попятившись назад, рухает на кровать. Родной злыдень присоединяется и тянется ради того, чтобы отодвинуть край одеяла для слепошары. — Ты разве не пойдёшь умывать улицы кровью? — понурив плечи в жесте упадка сил, интересуется Мэттью, пусть и не собирается останавливать необратимое. — Не сегодня, — отвечает сварливый голос, и линчеватель не поворачивает башки, поправляя подушку и целиком заботясь об месте, на коем, по его мнению, устроится «праведник». — Почему? — Здесь тоже есть что защищать. — Когда Карен вынашивала Алекса, то ты не больно-то часто ночевал дома, — припоминает Мёрдок с опущенными вниз глазами. Не расстройство — незнание, куда смотреть, где эти чёртовы голубые глаза. Он у Пейдж трижды спрашивал, точно ли Каратель голубоглазый, потому что не верил, что у убийцы глаза ангелы. Ан нет, не пиздёж, они, действительно, таковые. — Почём мне знать, когда свист пуль вырвется из моей головы, вернее, когда я перепутаю, откуда он? Алексу самое лучшее, тебя, — сквозь зубы отпирается второй. — Чего пристал? Ждёшь не дождёшься, когда я свалю? Неясное дёргание плечами вверх — исключительный комментарий, данный адвокатом, весьма понятный и чёткий. — Почему ты не пошёл отмаливать чужие грехи? — вполголоса давится ядом Фрэнсис. — Неужто устал? — Думал, раз останусь, — неуверенно делится рыжий, — то ты посмотришь на меня и останешься тоже. — Знаешь, я и так бы остался. — Да-да, вне сомнений, — шепчет Мэттью, решает перелезть на соседнюю сторону, где для него уже всё готово, и, устроившись боком, натягивает одеяло на живот, не снимая одежды, так как продрог прошлой ночью каждой косточкой. — Даже ляжешь рядом, не пинаясь? Касл откидывается на спину, убирая руку за голову, словно подушки было мало, и второй сгребает плечи слепца, притягивая ближе, чтоб бедовая башка легла ему на грудь и слушала не адский город, а его. Удивительно близко, так, что адвокату приходится распрямить одну ногу, а вторую закинуть на таз бывшего солдата. — Ну, раз мне мало влетело за грязную футболку, — размышляет, прикрыв ресницы, Фрэнк и поглаживает большим пальцем плечо рядом лежащего, — спи с миром. Хреновое напоминание, от которого Мёрдок дёргает краем губы, показывая зубы, как оскалившаяся мелкая шавка. Почему мелкая? Те, как правило, позлобнее. Совсем себя не жалеет, раз так борзо подбрасывает причину нахмуриться Мэтту. Так слепой-то реагирует, какой осадок у видящих, поди... — Уж мог хотя бы один грёбанный раз не жрать... — прерывает раздражённый шёпот, дохуя торопливый, чтобы внимать мысль сразу — осознание стукнет с опозданием в минуту. То не пощада, а незнание, как же лучше выразиться: для сочетания несочитаемого слова ещё не придумали, разве что «фьюжн», но там что-то про гармонию в итоге затирают, да и ишачина не врубит. Остаётся одно, простое и понятное: —... Холерина. Тем более, так мерзко. Твёрдая рука сбрасывает с ногу Мёрдака. Показывает так своё недовольство, скидывая с себя и не тратя силы на слова. Для Фрэнка еда — это еда, какая кому нахрен разница, что и как он ест? В подобном солдат не привередлив. Они по-прежнему рядом, но только на физическом уровне. Мэтт потихоньку остывает и начинает понимать зрячность сказанного. Будто Касл мешает хуй пойми, какую бурду, у себя в миске только сегодня. Будто адвокат не привык. — Я зря... — признаёт оплошность, хоть и не так прямо, чтобы сошло за извинение. Мэтт слышат сердечный ритм под ухом, кой не превышает нормы и никак не меньше её. Каждый удар, проходящий к его барабанной перепонке, каждое ровное приподнятие грудной клетки и спокойный выдох пробуждают в нём тоску. По их прошлому. По ублюдку Каслу. Слепой запрокидывает голову, мазнув по шее Фрэнка носом, а затем и припадает губами, целуя сразу влажно и жадно, точно пытаясь стереть из чужой памяти свой косяк. Это не просто поцелуй — это попытка вернуться. К тому моменту, к тому состоянию, когда они были единым целым, а не двумя островами, залитыми кровью и болью. Ну, и соединяемыми проливами из тупых общих моментов, что проще забыть и не вспоминать (память же непреклонно делает назло). Мышцы под бритым затылком крепнут, показывая тем возникший напряг. — Ну-ну... — хрипит Касл, скользя ладонью по горлу адвоката и несильно сжимая его. Мэтт ждёт отпора, грубости, может, даже толчка — чего-то привычного, чего-то, что впишется в их уродливый шаблон. Наверное, душающее оттягивание, как нашкодившего кота за шкирку — вполне вписывается в ожидание. Мёрдок вжимает голову в плечи, чем моментально вырывается и переворачивается на бок, спиной к бессчувственному и дикому упырю. Охота молчать. Больше никогда не говорить. Но тогда у него останется только слух и никому не сдавшееся право трогать. Это слишком жестоко для человека и так лишённого дохера в этой блядской жизни. Фрэнк не сотрясает воздух ненужной болтавнёй, не пускает колкости про то, как его вылизывали, что точно бы пристыдило и омрачнило и без того убогое положение. Так однозначно лучше. Однако Мёрдок всё равно лезет на рожон, вовсе не запугивая, наоборот — ужасная пустотой в еле слышном голосе, словно в нём уже не за что зацепиться: — У меня уж нету сил тебя терпеть, — Мёрдок сам не знает зачем делится чем-то из ряда душевного. Рядом не тот человек, кто силён в понимании и склеивании, в его стиле стирать в пыль. Он подтягивает ближе к животу колени, скрипя, несмотря на всё желание затихнуть и раствориться в тишине и тьме. К подушке его рожу пригвозжает сухая и заматеревшая ладонь, звонким шлепком. Этот сукин сын его сейчас ударил? Мэтт бы ему сейчас вставил, чтоб тот сам взмолил к Господу от такого желания мозгов, однако не открывает и рта. Касл сам допирает про хлёсткость и стушёвывает её ободряюще-ласковыми хлопками по щеке. — Спи, адвокат, спи... С новым днём они у тебя появятся. Уж быть бы ему правым. Послушаешь — так всё чётко, заебёшься. Какая бы пакость не жрала все внутренности, Мёрдок засыпает под эту мантру души покойника. Небытьё принимает в себя и отпускает также быстро. Оно не держит. Привычно. Мэтта в последнее время вообще никто не старается рядом удержать. Веки поднимаются. Без смысла. Машинально. По привычке, сложенной до слепоты. И не канает, что лет в нерушимой тьме гораздо больше, чем прежних, ярких и цветных. Рядом пусто. Где ворчун? Рыжему плохо без него спится. Что-то из никогда неозвученных признаний, что-то из того, что перестанет казаться нейтральным и обыденным после слёта с губ и приобретёт жалостливый оттенок «останься». Стопы сбрасывают с кровати, они бредут невесть куда по муторной чуйке. Мёрдок останавливается в тёсном коридорчике, поворачивая ебало в сторону приоткрытой двери, которую треплет до ноющего скрипа петель ветер. Теперь всё проясняется. Он идёт туда и замирает в проходе, пытаясь в очередной ебучий раз созерцать слухом, если это вообще возможно. В гоняемом свежим воздухом, проникшим из поднятой форточки, дыме сидит Касл, приложившись спиной к околокроватной тумбе и следит за Алексом, лежавшим близко к краю и тем не менее за заботливо оставленной Карен отгородкой из свёрнутого трубкой одеяла (под жопой Карателя ещё и подушки из числа дополнительной меры предосторожности волнующейся родительницы). На её фоне папаша с сигаретой за ухом выглядит, как несмешная и тупорылая шутка. Но для Мёрдока — сойдёт за неестественно умиротворяющюю картинку. Одну из тех, что более уместно увидеть смазанно и мыльно, мечуще и нервно. И да... Именно увидеть, а потом проснуться под капельницей в реанимации. Почему бы и нет? Капельница так капельница. — Не спишь? — Ложись, — из темноты совсем не громко, мягко, специально, чтоб не разбудить, — коли пришёл. Мэтту повторять дважды не надо: он бесшумно переступает по полу, сокращая расстояние, и залезает на постель. К своим. Ладонь осторожно ложится на детский живот в приветствии, пусть Алекс не отреагирует на него через дымку сна. — Эх, не спится, — подавляет зевок рыжий и потирает кулаком закрытый глаз. — Споёшь колыбельную? Дурацкая шутка, которая срывается с уст без помысла. — Не, не помню, — шмыгает носом Фрэнк и бормочет хриплым из-за дрёмы голосом, — но могу намычать траурный марш.