Перезагрузка: долго и счастливо

— Намекал-намекал, отдохните, да проку... — Пэкстон ворчит раньше, чем птицы за окном щебечут, и хмурится, не зная, что за штука эдакая, непослушные мальчишки. Ой, кхм, поправочка: упрямые мужчины. — Знал, нравится вам отцами быть, но чтоб настолько... — диву даётся, цокнув языком. Морщинистые ладони осторожно просовываются под лопатки дитетки, поднимая маленькое тело с матраса из странной конструкций для сна, и прижимают бережно к грудине изношенного жилета, который отчего-то имеется в шкафу каждого пожилого. О подобной моде, впрочем, не вычитаешь ни в одной газетёнке, так что бери в толк, ты сам рано или поздно придёшь к этом жилеточке. Пиздец, зато тёплый. — Кто бы мычал, папаша... — лениво бормочет Фрэнк, так как особо-то родительского контроля не ведал, когда рос в семье пенсионеров, коим было дело, да не было сил следить за сорванцом. Мужчина проходит три фазы: без семьи, в ней и снова без — однако промежуточная между первой и второй до боли быстрёхонько мелькает, и приходит одиночество. Снова и снова. Сейчас же Каратель, блядь, убъёт всех к чертям и прикопает, если Алекс и Мэтт умрут. Старик не серчает на несносного гостя, кой ему сынком полюбился, ровно как и рыжик, засивисший в пограничном состоянии между явью и забытьём, ведь, проснувшись от шаркающих шагов, он заметил на инстинктивном уровне, как Касл лежит с приоткрытым глазом: сон у того чуткий, особенно чужих чуял за версту. Но к Пейджам вроде как привык: мирно спит какое-то время, не вскакивает резко с постели, заслушав шорох за дверью, и не воспринимает их, как потенциальную угрозу. Почти что свой, хоть и с оговорками. — Ой, беспардонный же ты, — протягивает Пэкстон, настолько хреново скрывая, как довольно опускаются уголки его губ в одобряющей улыбке, что Мёрдок, дёрнувший ухом, морщит нос, так как ждёт момента, когда же наконец-то кто-то отважиться пойти против грубости Фрэнсиса, донимающей его помаленьку, однако все под себя раза три сходили и отпором серьёзных действий не выявили. Касл так и остаётся самым главным грубияном, и это как и досаждает, так и заводит. Чёртова мерзкая мысль для утра, когда сосуды расширены и кровь гуляет по телу без лишних препятствий. Мёрдок сам себя в гроб загонит когда-нибудь, и виной будет не пуля, не нож, а его же опошлённый, лихорадочный мозг, что услужливо подсовывает самые поганые осязательные образы в самый неподходящий момент. Мужчина нервно, почти судорожно, втягивает воздух носом и с усилием перекатывается на живот, усиленно утыкаясь лицом в прохладную простынь, лишь бы оттянуть время и проклятое возбуждение списалось на неудобную позу и полный мочевой пузырь. Ладно, его масянька, Фрэнк, он и худшего был свидетелем, а вот пенсионеру нахрен не надо сие дикости лицезреть. — А сам-то... дохуя пардонный, — продолжает тупой разговор Каратель, припомнив вчерашний вопрос, явно вырванный из светской беседы, и хмыкает, сухо и едко, тогда верхняя губа коротко приподнимается, обнажая край ряда белых зубов — ещё бы, он их так драит твёрдой щёткой, что любой другой бы плевался кровью, хлынувшей с дёсен. — А, папаша? Пейдж покачивает на руке сидящего малыша и по-доброму глядит на головореза, точно у всего, срывающегося с уст солдафонского ублюдка, приятное и доброе содержания. Старик наклоняется и с тихой, родительской нежностью похлопывает по здоровенной стопе бывшего пехотинца. — Хоть и ехидничаешь, а папой называешь, дикарёныш, — в уголках его глаз собираются лучики морщин, и этот простой факт приносит ему какую-то несусветную, почти немыслимую радость. Ну пиздец же, да? — Кх-хм, Нелка вернётся скоро... — вспоминает дед о жене, которую ласково называл Нелой, сокращая полное имя. — С соседками затесалась да и пропала, вот ведь как бывает... — шёпот сливается с шарканьем тапков по коридору, и эту болтовню ловит только ребёнок, отправившийся с ним на кухню и расплакавшийся с какого-то перепугу. С ним не расслабишься, да деду и милей быть полезным. Мэттью ворочает в голове тот странный разговор за столом про психологиню для пар, что совсем охренела, и про то, что её контору неплохо бы к хуям разнести. Материал, получается, нужен. Адвокат потихоньку соображает, что эта затея не только услуга для Карен: может, и им самим ебучей терапией обернётся. Что-то между ними повисло, недоговорённое и колкое. Надо бы решить по-простому: Карен подсобить, да заодно и себя из тягомотины выдернуть. — Слыхал, как он меня назвал? — сипит Касл исключительно для слепого. Остальным и не надо — им он не верит. Глаза прищурены, ресницы неподвижны — всё в нём замерло — взгляд упёрся в дверь, точно провожая старика. Кажется линчеватель задумчивым: выходит, ему не чуждо это семейное тепло. Возможно, он пытается осмыслить ту странную привязаность, что питают к нему Пейджи, как к родной крови, пусть и содержащей куда больше железа в переносном смысле. — Он тебя недоценил, ты бываешь хуже... — отрывает одно плечо от матраса Мэтт и шикает, когда пальца комкают его ворот и рывком тянут к себе. Плед, свёрнутый для детского покоя, сбрасывается стопой «праведника» Мешает, чёрт его подери. Грудь прижимается к чужой, крепкой и безбожно горячей. Грёбаная близость, ради которой приходится закинуть колено на ноги головореза, дабы сделать менее неудобной и более мучительной. Шершавая ладонь ложиться по-привычному на коленную чашечку, погладив небрежно пальцем, — по-иному ласкать не умеет — и скользит выше по бедру, водит не разгибая кулака, чисто костяшкой согнутого указательного пальца. Судя по секундной заминке, Мёрдок понимает, что его очерчивают взглядом снизу вверх, прежде чем сам Фрэнсис наклоняет башку к нему и прикасается носом к его. Даже глаз размыкать не надобно для того, чтобы отчётливо чувствовать. Несмотря на этот почти добродушный жест, рыжий сразу упирается предплечьем в его грудину и отводит подбородок в сторону, чуть-чуть, но достаточно. — Да чистил зубы, — хмыкает Каратель, расценив: отказ именно из-за подобной ерунды. Как обычно. — Дай, — чего конкретно — неясно, но следом же мужчина слабо дует в морду адвоката, и не горячо, а прохладно, похоже на лёгкий ветерок. — Ну, — теряясь и сводя брови к переносице в сомнении, мямлит Мэттью без идей на дальнейшую реплику. — Что курил... это да. Огрубевшая ладонь останавливается, прикладывается ребром к тазу, пока дымится рассудок святоши, наверное, как в ту ночь, когда он учтиво предложил всем дружно представить его беременным, и рот разивается в очередном полубредовом предложении: — Хорошо, но давай-ка поможем Карен с исследованием, — безучастное пожатие плечами и добивающая вставочка: — Интересненько. — Ты издеваешься? — ворчит бывший солдат, вовремя сомкнув пасть, которая наровила приоткрыться, и толкает душевнобольного, после чего они оба откидываются на спину, не желая иметь друг с другом ничего общего, кроме ребёнка: там уже поздняк жалеть. Что есть, то есть. — Это какой роты... вернее, — трясёт башкой, сплюнув: — Какого, блядь, хрена? Мёрдок дёргает уголками губ вниз, оценяя насколько сильно он взбесил своего благоверного, и потирает ушибленно место — где-то в районе солнечного сплетения — прежде чем цепляет там пальцы замком. — Не знаю... Почему нет? — Интересненько? — передразнивает линчеватель, уставившись в потолок и ощутив гадкий привкус после фразы. — Чтоб меня продуло в три дула... — обречённо прикрывает глаза. Разговор принимает новый оборот, когда Фрэнк без помощи рук сгибается, садясь, прежде чем подтянуться к краю кровати с намерением уйти. Стопы опускаются на пол, который скрипит от тяжёлого веса. Сорвиголова прикусывает щёку изнутри, ведь сомнение присутствует в нём, и решение не приходит, хотя давно пора бы. Он слышит чужое ровное дыхание, слишком нейтральное, чтобы что-то значить. Касл поправляет пояс и опускает взгляд в нижний угол, к плечу, за которым должен был лежать слепой. — Будь по-твоему, — отводя глаза в ноги, мирится с ебанцой адвоката, и, чёрт возьми, это так мило для Мёрдока, кой уже, если на чистоту, не ожидал. — Но не вздумай махать белым флагом, коли огонь не на тебя... — голосом почти рявкает, словно отдаёт приказ: — Уяснил? О, конечно, если Карен забудется и не обратит на них внимание, то подсказывать нельзя... Героично. Грех слушаться, поди. — Есть, сэр, — Мэтт шуточно даёт отмашку от виска, и губы непроизвольно растягиваются в улыбочке. — Отбой, блядь, — не без утомлённости ворчит второй, хотя уже похрен, ведь браво держаться против замешек Пейджей не вышло с блеском, так да сяк, но солдат-то вьезжает, что там от расследования, эдак называемого, нихуя толком нет. Ткань рукава рыпко хватают и дёргают настолько резко, что Каратель подаётся столь варварскому развороту не из-за потери равновесия или желания — ради того, чтобы футболка не пошла по швам. Только и всего. Губы врезаются в его сжатый рот и целуют с настойчивостью. Никакой реакции: не ответ и не отстранение — Фрэнсис навсего стоит, впуская шквал чуждого жара и немой благодарности. Слепец знает: беря что-то взамен, надо возвращать — и поэтому сидит, уперевшись коленями в матрас, только бы дотянуться до лица ублюдка, кой причём не соизволил и рта приоткрыть или отреагировать. Хотя... Отклик доходит с запозданием: ладони накрывают запястья Сорвиголовы, сминающего его воротник, и с напором пробуют отцепить их от себя, опустив вниз. Тот не покоряется — держит крепче, чтоб побесить. Поцелуй заканчивается, остаётся долгий зрительный контакт зрячих глаз и невидящих (однако их владелец осознаёт, что он под прицелом), говорящий, что либо кто-то кому-то уступит, либо кто-то кого-то убъёт. — Не выкручивай мне руки, бестолочь, — наконец-то молвит адвокат, чувствуя на коже жжение. — Ты смотришь на меня... Борьба прекращается, и руки рыжего замирают в сильной хватке, обмякнув, точно вовсе привык к сием оковам. Он тушуется, так как неожидал заслышать нечто подобное, скорее уж грубость, чем какую-то незначительную дурость. — Правда, что ли? — не без скептизма выясняет, и больно не верится: прям-таки на него смотрит? — Э-э... И что с того? — язык мельком проводит по нижней губе, а рот не смыкается полностью в растерянности. Ему давно нет дела, куда он глядит: в общественных местах надевал очки, чтобы по-еблански не пялится на ширинки и вырезы блузок. — Ничего, — спокойно отвечает Касл, следя за тем, как дъявол переводит туманный взгляд вбок, будто опасаясь чего-то, и отчего-то голубые глаза округляются в слабом намёке на удивление. — Я забылся... — наверное, его неправильно понимают. — На миг показалось, что ты действительно видишь. Брови Мёрдока хмурятся в непроизнесённом вопросе, ожидая то ли подвязки, то ли прочей ерунды. — Забудь, — отмахивается пехотинец, выпуская запястья из ладоней, и уходит из комнаты, не оборачиваясь, ведь не хочет думать, с каким выражением лица сидит слепой. Спустя пару минут Сорвиголова решается пойти следом, правда, сначала заглядывает в ванную для умывания и чистки зубов. На кухне обнаруживается Пэкстон без устали играющий с ребёнкой в игру, кто долбанутее скажет «это цветочек»», указывая пальцем на подоконник. С большим отрывом выигрывает дед. Он в этом большой асс. Первым бросается в нос специфичный запах, принадлежавший ни чему иному, как вискарю, который Касл наливает в тарелку с хлопьями, намекая не только на отсутствие молока в холодильнике, но и мозгов в башке. Авось адекватного напрочь не содержится в башке-то сотряссённой. С утреца не малой крепости завтраки хуячит козёл. Без приколов. Мэттью ни у одной бабки не видел сиех рецептов, ни в одной огарелой книжонке, ни по одной телевизионной программе. Уловимо стукается о дно — Прости, Господи — миски ложка, однако головорез подносит её ко рту, и действо затормаживается на непредвиденный интервал. Он уставляется на представшего на входе в комнату «праведника». — Глядь, папаша... Глаза меня нашли, — отчего-то заостряет общее внимание на чудесах, творящихся с самого ранья, и шмыгает носом, опуская взгляд вниз, чтобы наконец-то сожрать свой «коктейль Молотова». — Снова, — тише добавляет, словно поймать взгляд Мёрдока для него, как гадания кукушки на жизнь. Пэкстон люли-люлькает с Алексом и тормошит его за кофточку, что нацепил неподсчитанными минутами назад, играет и не слышит постороннего шума. «Что ж, поделать... Зорко одно лишь сердце» — бормочет под нос старик, очевидно цитируя, и пребывает в спокойной думе. Своей. Пейдж мысленно рассчитывается с собой тем, что между ними настолько сильное притяжение, что отсутствие зрения не стало помехой. Судьбе не нужны зрячие глаза, чтобы свести двух людей. Подлинная связь происходит в том пространстве, где недуги не имеют значения. — Ха-а... — кивает Сорвиголова, взъевшись из-за того, что его сегодня тыкают в одно и то же. Он напряжённо барабанит пальцами по карману спортивных штанов, обтолковывая бред, кой слетит с уст. — Мне б твой желудок. — Мэттью искренний парень, — лопочет вошедшая Пенелопа с цветочным горшком в руках и буквально в следующую секунду исчезает в другой комнате. — Верно, — соглашается с женой Пэкстон, почесав живот пискнувшего малыша, — он с тобой, потому что ценит твою душу, внутренний мир, а не внешний облик. Двое мстителей в уме охреневают, где те подобными словечками поднахватались: то у них крах отношений, то настоящий роман, построенный на слезоточивой бурде. Слышится фыркание, невпечатлённое, словно невольно нацеленное разрушить созданую пенсионерами идилию. — Конечно, — пожимает крепкими плечами Фрэнсис, и, что странно, не спорит, диву предавая адвоката, однако ненадолго: — Он со мной из-за денег. От возмущения Мэтт чуть челюсть не обронил, да на шутки не обижаются как бы. Входная дверь хлопает во второй раз, и рыжик чешет ближе к линчевателю, чтоб из-за его спины встречать вошедших. Это Карен, прижимающая плечом к уху мобильный, она входит на кухню и кидает на стол газету, принесённую специально для отца. — Да-да, всё в силе, только дозвонюсь, хорошо? — быстро убеждает кого-то по ту сторону трубки и отключает вызов с кивком, озадаченно поджимая губы. — Боже ж ты мой... — Что приключилось, дорогая? — нейтрально интересуется мистер Пейдж, любопытный ко всему на белом свете... И чёрном, скорее всего. Если эдакий существует. — Договорились с подругой клиентки, ну... То, что я вчера вам, ребят, предлагала... И, в общем, она не выходит на связь, хотя с четырёх звоню и никак не дозвонюсь! — взрывается журналистка, ведь накипело знатно, когда договор срывается впритык к основному делу. — Других кандидатов попросту нет! Слепец переступает с ноги на ногу, приблизившись к краю стола, находясь под боком у Карателя, что настороженно ловит детали хуйни, и нерешительно поднимая руку: мало ли, девушка заметит и сделается на полтоне тише — слух слухом, а вот ребёнок может разрыдаться из-за шума. Касл опускает его руку, поджав губы, как делала журналистка — глупость, выдающая сосредоточенность — и опережает Карен: — Подождите-ка... — размышляет она и поглаживает пальцами подбородок, уперев вторую ладонь себе в поясницу. — Помощь не нужна? — кратко прочищает горло Сорвиголова и игнорирует прищурившегося солдафона, глядящего на него с обидой, как от предательства. Ну, понятно: «есть, сэр» изжило себя быстрее, чем ситуация припёрла. Мастер тактических отступлений подразочаровался. Карен замирает и бросает взгляд на понурившегося второго оперативка, потом снова на первого. Ясен пень: ей этого было не предугадать, но и отказываться от возможности послать идеальный дуэт, соответствующий в полной мере ебейшему хаосу, не канает — буря в стакане, чеснослово, да они даже могут дать прикурить всем прибывшим туда женатиким. Дальше всё складывается, как складывается: Мэтт стоит возле кровати, забрасанной его имеющиеся в сиём доме тряпьём, с открытым на ней чемоданом времён молодости Пэкстона. В башке бьют электричеством сожаления о принятой авантюре, коя, быть может, нихера не поможет, зато оббрехать друг дружку вынудит. Время от времени Касл нависает над плечом и забрасывает свои тряпки, тех в сравнении с рыжим у него нема. Однако старикан скачет с полусонным Алексом по своей винтажной, ей богу, комнатке в поисках одежды, которая ему велика, для солдата. Мёрдок ощущает это шевеление рядом с шеей, порой по ней нечайно вскользь проходятся кончиком носа. Не чтобы показать неодобрение — просто резкие, неотёсанные движения. С губ слепца срывается вздох, пока чутьё улавливает исчезание его головной боли из их временной спальни, вместе с ним пропадает и немые ругательство, непрозвучавшие, но существующие на каком-то совсем другом уровне, как и зрение Мёрдока. Надежда превращается в его личную могилу, причём выкопанную не по росту — вместится только переломанным. Именно так их заносит хрен пойми куда. «Так» — это в молчаливой поездке в автобусе, в которой адвокат даже засыпает с открытыми глазами и просыпается на плече у Касла, не хотя представлять свою морду. Разумеется, очки с тёмным стеклом красуется на перегородке прямого носа, и всё же рядом сидящий вояка, смотрящий почти двадцать четыре часа в сутки на праведника сверху — очень сверху —вниз, всегда видит движения ресниц, куда косятся нерабочие зрачки. Поди, думает, что специально так лёг. Короче, лучше не думать, чем тратить нервы в догадках. Мёрдок довольно быстро выметается из автобуса, его огромная тень въёбывает за ним, уже выгружая их чемодан, который, можно подумать, выкинуло на берег с потонувшего корабля 60-х. Фрэнсис держит чемодан, как сумку-саквояж, и это пиздец, как гармонично с его-то размерами. Мэттью морщит лоб, напоровшись ушами на уже столпившихся участников у забора с завихрюшками: кто-то просит сбросить звонок по работе, кто-то просит вынуть наушники из ушей, кто-то уверяет о не зря потраченных деньгах, кто-то воодушевлён «терапией» до пересказа отзывов с сайта, но недостаточно, чтобы уделять столько внимания своему партнёру в повседневности. От укола в виски мужчина врезается спиной в стоящего позади Касла, что не бурчит даже и не отходит — держится рядом, несмотря на то, что его пассия, считай, топит его в грязном болоте вместе с собой. Воспринимается, как парный суецид. И Мэтт сам это понимает, но это вовсе не так страшно, как мысль в какие дебри за ним готов пойти Фрэнк. Пусть с недовольной миной, самой отпетой бранью, и, тем не менее, ринется следом, не отставая. Ворота скрипят, как кости Пэкстона, поднимающегося с кресла. Да бля, это не просто ворота, а хуёво простроганные деревянные створки, за которые содрали бы втридорога, назови это «арт-объектом в стиле эко-рустик». А так... просто хуёвые ворота. За ними поджидает кудрявая ведьма с жутким нарядом старушки-хиппи: узористая красная юбка в пол, кружевная блузка с рукавами до запястий. Взгляд стеклянный, улыбка нарисованная, будто губы приклеили на место суперклеем, который чуть-чуть подтекает. Ебучий случай. — Добро пожаловать в «Сад отражений», — голос, словно дуновение ветра, насчёт которого терзают сомнения: не кажется ли это или и впрямь ветрено? — Я Дженна Гилмор. Ваш проводник к гармонии. Даю слово, вы полюбите друг друга снова, — и чёртов смешочек, ехидный такой. Касл, не моргнув, бухает: «Гармонию в жопе носите, да?». Но не вслух. Вслух он просто издаёт низкий, похожий на рычание двигателя звук где-то в глубине грудной клетки. Мэтт его слышит и чувствует побежавшие вдоль позвоничника мурашки, предвкушая, какой же пиздец тут начнётся. Их примечает ещё не пойманная преступница сразу. В очечах с недовольным ебалищем и громиллу с закатанным по локти свитером, невольно выставившем на показ шрамы. Дженна им мягко кивает, осматривает остальных и махом пальцев просит всех следовать за ней. Вокруг деревья, кусты, одним словом — природа. Это непохоже на Адскую кухне, где ты утишься в каменном многоквартирном доме, ходишь по мощённому камнем и где по башке в переулке тебя огреют тоже камнем. Пейзаж дополняют хижинки с соломенной крышей. Мило, но поддувать будет до соплей и ноющих костей. — Распределяйтесь по домикам, и жду вас на первом занятие, — извещает Гилмор, прыская ядом своего прекрасного настроения, для парочки вершителей правосудия это, как если бы их лужу крови обложили цветами — сгнившая красота в честном уродстве.