В тихом омуте ангелы водятся 2.0

Самое неприятное чувство — когда слова готовы, но ты не можешь их произнести. Они сидят в груди, под ногтями, зажатые в кулаках, но не звучат. Сначала он пытался понять его, потом себя. Пытался разгадать чужой взгляд, искал сигналы в каждом движении. Непонимание, горечь, от молчания в момент, когда всё ещё могло быть иначе. Задевало ли гордость? Естественно.  Он бы соврал, если сказал, что не думал об этом. Обо всём. Сначала догадки нависали постоянно, как звонкий колокол, будоражили каждый день, из-за каждой мелочи. Потом — только при случайной встрече, когда мир сжимался до размера обыденного момента. Мысли проходили через мозг, как острая игла, а затем терялись, будто в стоге сена.  И в конце концов — пустота. Никакой реакции. Только обязанности. Дни заполнялись настолько плотно, что ни неизбежные встречи, ни случайные соприкосновения в толпе, не пробуждали воспоминаний. Прошлое стало чем-то далеким, уже не родным. Словно сюжет давно прочитанной книги, уже не вызывающий трепета. Сейчас? Сейчас — именно тот момент, когда всё кажется неподходящим. Когда слова готовы, когда мысли выстроены в чёткий ряд, разложены по полочкам. А перед тобой человек, который любит беспорядок и умеет создавать его даже без усилий. Чимин понял, он ошибся. Не стоило идти сюда. Не нужно было собираться духом несколько дней, выстраивая план, как будто каждая мелочь, до сих пор, имела значение. Не следовало брать на себя ответственность за поиски хозяина этой вещицы, если она ему безразлична.  Стена, возведённая усилиями нескольких лет, рухнула в миг. Воспоминания нашли трещину, пустили корни — и всё это из-за ерунды. Он позволил себе задуматься о том, что Юнги не стал бы бороться, если бы память о нём давно стёрлась. Не стал бы возвращать силой то, что должно было остаться с Чимином. Прохлада становилась всё заметнее. Пробиралась под рубашку, скользила по коже рук, живота и груди, оставляя лёгкое дрожание, которое невозможно было унять. Внутри что-то ёкнуло. Серые статуи выглядывали сквозь мох и грязь, их формы смягчал туман, превращая знакомое в чуждое и немного в нереальное. В тишине сада доносилось лишь слабое стрекотание сверчков и тихий плеск воды работы фонтанов. Крики сов и других ночных птиц звучали словно сквозь пелену, приглушённо и вдалеке, едва различимым эхо. Академия в этот вечер казалась особенно живой. В высоких окнах ещё мерцал свет: звучали приглушённые голоса. Все торопились закончить, лишь бы скорее разойтись по комнатам. Чимин знал — его отсутствие заметят, если он задержится. Но возвращаться сразу не хотелось. Ноги сами привели его туда, где ещё недавно висел сизый дым. У подножия каменной статуи он остановился. Скорбящая Арета. Девушка с опущенной головой держала в ладонях чашу, по щекам её застыли каменные слёзы. В тусклом свете фонаря они казались влажными и чертовски настоящими. Ходили слухи, прикоснись к чаше — и слёзы помогут отпустить прошлое. Глупая примета, но именно такие и цепляются в голове. Кто-то говорил, что здесь нужно признаваться в любви, тогда не отвергнут. Другие, наоборот, обходили Деву стороной, уверенные, что клятва у её ног обречена. Ангел присел на край постамента, устало выдохнув. Его пальцы скользнули по краю чаши, камень оказался ледяным. По коже прошёл неприятный холодок. Ничего не изменилось. Золотые и чёрные нити — символ их тогда. А теперь?… Теперь это всего лишь нитки, как сказал Юнги. То, что должно было связывать, перестало значить хоть что-то. Видимо, так и правда будет лучше.  За спиной раздался лёгкий шорох. Пак дернулся, резко повернувшись. Никого. Лишь слабое колыхание воздуха и шелест листьев, едва различимый, будто кто-то незаметно прошёл рядом. Давление на спину — почти ощущение взгляда, однозначно заставило его напрячься. Староста, который всегда думал на два шага вперёд, быстро сообразил. Лучше втоптать окурок, чтобы в худшем случае с ним не попасться. Движение было ускоренным, но тихим. Тени казались чуть плотнее, чуть тягучее, и на миг показалось, что одна слегка колыхнулась сама собой. Чимин сдержанно выдохнул и направился обратно к залу, стараясь не показывать тревогу, но ощущение чужого присутствия так и не покидало его. Подставлять ни себя, ни кого-то другого, он не желал.  Поспешил вернуться. Сейчас даже громкий, требовательный голос Ханны, доносившийся из-за тяжёлых дверей зала, не раздражал. Напротив, он неожиданно действовал успокаивающе, словно чёткий ориентир в разбросанных мыслях. Эти звуки помогли перевести дыхание и собрать силы, прежде чем войти. Внутри остались самые стойкие, уставшие, но цепкие ребята. Их держала не столько забота об общем деле, сколько желание быть ближе к старостам, в попытках завоевать их расположение. Чимин появился в зале собранным и даже излишне напряженным. Спина натянута, словно струна. Браслет в кармане, и его тонкое, почти незаметное давление на бедро, ощущалось сильнее, чем следовало бы. Его взгляд упорно скользил по полу, будто там можно было найти спасение от встреч с чужими глазами. Сердце всё ещё тянуло неприятным комком, смесью усталости и неясной горечи. Он даже не заметил, как чуть не споткнулся о край ковровой дорожки. Так неуклюже, прям как его собственные мысли. Тело держалось на ногах только по привычке. — Устал? — раздался голос Ким. На удивление — мягкий, без привычной нотки надменности, — не заболел ли часом? Вон глаза какие покрасневшие. Её вопрос прозвучал так непривычно, что Пак на миг растерялся. Её тон не напоминал холодную отповедь. Сейчас в нём было что-то… человеческое? Стало как-то неловко от воспоминаний о том, как совсем недавно они с Чонгуком развлекались, посылая ей двусмысленные вестокрылки. Кто и куда дел настоящую старосту девочек? — В порядке, — выдал с нервным смешком, но сам не был до конца уверен, — уже всё?  — Ну да, уже заканчиваем, — девушка откинула белые пряди волос, кивнув на оставшихся, — завтра лишь нужно… Он проследил за движением — и удивился. У их дальнего, рабочего стола сидели Чонгук и Соён. Она заняла его место, слегка склонившись к помощнику. Рыжие волосы были слишком заметны в вечернем освещении, пальцы нервно теребили край рукава. Та что-то шептала с дрожью в голосе. Гук, обычно отстранённый, теперь, казалось, слушал внимательно. Его тёмные глаза были прикованы к ней. Для Чимина это выглядело так, словно две разные вселенные вдруг нашли точку соприкосновения. Лунэль сложила руки в замок, словно в просьбе. Щёки её вспыхнули румянцем, а сама засветились робкой надеждой. Одногруппник кивнул, и её улыбка стала ещё ярче. — Значит… с объяснительными для волонтёров, ты тоже поможешь? — староста чуть натянуто улыбнулся, возвращая взгляд на Ханну.  — Эм… да, конечно, — коротко кивнула та и повела его к широкому подоконнику, чтобы удобно достать пару листов из своей рабочей папки. Пак, принимая бумаги, снова украдкой посмотрел через плечо. Те двое всё ещё переговаривались, словно отгородившись от остального мира. В какой-то момент Чон на секунду бросил взгляд в его сторону. Но не задерживаясь, вернулся к собеседнице, отвечая на очередной вопрос.  — Согласен? М-м? — Ким чуть прищурилась, ловя его рассеянное внимание.  — …А, да, — спохватившись, кивнул и быстро добавил, — конечно. Спасибо! Выхватил бумаги из её рук слишком резко, не желая задерживаться здесь ещё хоть на секунду. — До завтра, — бросил на ходу.  — Да пожалуйста? Ким осталась стоять в лёгком недоумении, смотря ему вслед. Свет свечей дрожал, размывался на камне, отбрасывал тени, длинные, тянувшиеся за каждым его шагом. Он шёл так быстро, словно за ним кто-то гнался. Путаешь, путаешь… путаешь. Ты всегда путаешь ценное с ненужным, ангелок. Хах… правда? Он действительно считает, что вправе так говорить? После того, как сам… оттолкнул его? После того, как сам однажды выбрал уйти? Только подтверждая, что Чимин был всего лишь лишним. Ногти впились в ладони, и в грудь поднималась злость. Но под ней пряталось другое то, от которого он так упорно отворачивался сколько времени — чувство, что это уже не первый раз. Сколько стараний и насмарку! Непросто научиться относится к кому-то равнодушно. Или он так и не научился? Староста стиснул зубы. Всё клокотало. И, будто специально, память играла с ним в злую шутку. Чонгук, небрежно облокотившийся о стол. И Соён, теребящая свою чёртову, рыжую косу. С этой её робкой улыбкочкой. Он говорил с ней. Кажется, даже с лёгким интересом. За время совместной учебы и работы, он никогда не видел Чона таким. Разве что… с ним? Но Лунэль? С каких это пор? О чём они вообще могли говорить? Нет, ему самому было просто интересно, ничего больше! Про подготовку? Да смешно — одногруппница ещё недавно едва осмеливалась что-либо сказать, выполняла поручения Ханны молча, как тень. А теперь вдруг стала активной.  — Это не моё дело. Да и она не сделала ничего плохого, совершенно… — шептал себе.  Но нервозность расползалось, как искры от запретной магии. Он злился на Мина! На прошлое, на себя такого. На всё, что творилось за его спиной. Сердце колотилось, мысли путались, и он ненавидел себя за это бессильное, нелепое раздражение. Как он, староста, мог дойти до мысли, что только ему подвластно находить ключи к таким, как Чон?  Что только он может вести с ним непринуждённые разговоры, шутить, заниматься делами в его комнате по ночам? Решил, что особенный?.. И всё же… это понятно. Когда рядом с приятным человеком ты ловишь себя на том, что хочешь ему нравиться. Хочешь вызвать интерес или уважение. Хочешь значить что-то больше, чем остальные. Это естественно. Это нормально. Приятным? Нравится? Что?! Бред. Глупости. Даже думать об этом — смешно.  Дверь в комнату распахнулась с треском, когда ангел толкнул её плечом. Там — духота, влага и запах сладковатых духов. На кровати — Ли Хёк с оголенным торсом и рыжеволосая девушка. Девчонка, кажется, с четвертного курса, теребила подол чужой рубашки. Они замерли. Как пойманные на месте преступления — Воу, малявка, полегче! Ты что, дверь решил вынести? Сосед, отстраняясь от спутницы вечера, поднял руки, сдаваясь. Его ухмылка была привычно нагловатой, но в глазах мелькнуло удивление. — Это всего лишь девушка, меня не нужно спасать. Его подружка косо посмотрела и пнула его в плечо. Староста особо не вникал в происходящее. Всё снова вскипело внутри: сад, Юнги, браслет. Зал, Чонгук, Соён!  — Да мне плевать на рыжих! — сорвался и рванул в ванную. Хлопнув дверью так, что зеркало задрожало.  Холодная вода омыла лицо, попадала на рубашку. Он уткнулся лбом в холодную плитку напротив, пытаясь заглушить мысли. Вода барабанила по умывальнику, мочила рукава. Смывала остатки злости и смятения, оставляя лишь частичку замешательства и стыда. За дверью послышался шорох. Ангел, чертыхаясь, выпроваживал девушку. — Извини, крошка, настроение уже не то. Созвонимся завтра, хорошо? Точнее… я напишу тебе, да? От обиды, дверь перед его носом громко закрылась, а шаги в коридоре постепенно стихли. В воздухе повис лёгкий разочарованный вздох. Пак выключил воду, вытирая лицо полотенцем, взглянул в запотевшее зеркало. Отражение — унылое. Усталые покрасневшие от дыма глаза, мокрые волосы, поджатые губы. — Эй, живой? — послышалось из комнаты, — не утопись, а! А то ко мне никто ближайший год не заглянет. — Договорились. — Ладно-о, — сосед громко плюхнулся на кровать. — В следующий раз, обойдись без стигматизации. Какой же стыд!

***

Чонгук стоял у двери, скрестив руки на груди. Настороженно следил за Лазаром. От него сквозило едва заметное раздражение — не злое, скорее дружеское. Вот кто высылает своих теней привселюдно? Ему пришлось сбегать так, словно он явно что-то скрывает. Или это новая методика, чтобы получатель быстрее появлялся перед ним?  Гук слегка прикусил щёку изнутри, точно боролся с сильным желанием закатить глаза. В то время Вейд, развалившись в кресле, лениво перекатывал в пальцах тонкое кольцо: — Veuillez fermer la porte. Не люблю, когда сквозняк таскает мою пыль. Садись. Это не вызов на ковёр, расслабься. — Ещё немного и здесь будет песок, — проворчал Чон, опускаясь на стул.  Откинулся на спинку, но напряжение в позе выдавалось слишком явно. В прошлый раз, разговор в этом кабинете обернулся далеко не радужными новостями. И память об этом жгла не хуже прямого предупреждения. Хорошо понимал, Лазар не стал бы звать его просто так. Особенно за день до благотворительного приёма. Его взгляд невольно скользнул к темному металу в руках товарища. Кольцо простое на первый взгляд, но почему-то притягивало внимание странным, почти живым блеском. Руна — спираль с перечёркнутыми крыльями. — Что это? — Чонгук прищурился, нужно постараться чтобы рассмотреть хоть что-то в этом мраке.  Мужчина поднял вещь, медленно вертя её против света. Каждое его движение было выверено, как у опытного коллекционера на престижном аукционе. — Это, мой дорогой, не просто побрякушка. Это твоя тень. Твоя защита. Задержал взгляд на кольце, словно в нём скрывался целый мир, и глаза его заблестели тем особым огнём, который виден только у тех, кто умеет ценить редкость.  — Назовем это подарком от меня… Парень нахмурился, но не перебивал. В идеях Вейда пока не сомневался.  — Это кольцо с руной “Вуаль”, — продолжил тот с гордостью, кладя артефакт на стол, между ними, — сделал я сам, если тебе интересно. Не спал полночи, возился с воронёной сталью и демонической смолой. Руну вырезал вручную, напитал её каплей своей магии. Это не просто металл… — Лазар слегка наклонился, чтобы подчеркнуть значимость слов, — это твой якорь. Он может спрятать твою ауру так, что никто из гостей, со своим самым острым нюхом, даже не заподозрит, кто ты на самом деле. — Ты думаешь, что что-то может пойти не так? Почему? — шестеренки в голове начали двигаться быстрее.  Вейд знал о нём слишком много — больше, чем Чон сам хотел бы помнить. Тот оперся локтями о стол, сцепив руки в замок.  — Потому что… твоя аура начинает проявляться. Моя печать держится, и с ней всё в порядке, но… что-то влияет на тебя. Ты же понимаешь, твоя сила, как маяк для тех, кто умеет видеть. Что?  Мурашки пробежали по смене.  — Проявляется? Как? — он легко тронул свою поясницу, — я ничего такого не чувствовал… — Зато я чувствовал, — Лазар откинулся на бархатную спинку кресла, — засёк небольшие колебания. Мог бы понять, почему это произошло после нашей прошлой встречи, но тогда, это должно было ограничиться только тем вечером. Парень молчал, взгляд его скользнул к кольцу. Оно лежало на столе, холодное и тёмное, как затонувшее серебро, а магическая энергия, казалось, исходила от него слабым, но ощутимым пульсом. Он не любил чувствовать себя под прицелом, но слова ректора звучали пугающе правдиво. Некоторые старшекурсники уже вовсю демонстрировали свои ауры. Чаще всего, ради внимания противоположного пола или банального хвастовства. Лишь у немногих внутренняя сила действительно была мощной, такой, что вызывала уважение без лишних слов. Для этого нужно было либо родиться потомком сильного рода, либо обладать невероятным упорством — будь ты ангелом или демоном. Безусловно, способности учеников пригодятся им в будущем: в работе в Дарклайте или во время миссий в мире людей. Но такого разнообразия ангельских и демонических сил, какое когда-то существовало, больше нет. Исконная, по-настоящему сильная магия теперь встречается редко. Чаще всего она сохраняется лишь в древних родах, где сила передаётся из поколения в поколение. Аура Чонгука была далеко не просто сильной. Но узнать все возможности его тела и души они не могли. Ещё в детстве силу запечатали, наложив печать, и с тех пор тщательно поддерживали её, не позволяя ей ослабеть. Да, вместе с Лазаром они пытались изучать её, наблюдали, сопоставляли редкие проявления, искали хоть какие-то закономерности. Но информации всё равно оставалось катастрофически мало. И дело было не только в самой природе этой силы. Невозможно по-настоящему исследовать её, когда большая часть возможностей намеренно скрыта за печатью, а провести необходимые испытания открыто попросту нельзя. — Как оно работает?  — Держи. Надень и слушай внимательно, руна называется «Вуаль». Историю рун оставим на потом. Чтобы её активировать, коснись большим пальцем и мысленно произнеси её имя. Позови её. Чонгук с лёгким интересом надел кольцо. Оно удивительно тепло обхватило палец, будто присосалось к коже. Лёгкое покалывание пробежало по руке. Сразу же ощутил едва заметное тянущее давление — артефакт искал его энергию. — Когда руна работает, — продолжал наставник, — твоя аура растворяется, как дым. Никто не почувствует твоей силы, эмоций, ничего. Но есть нюанс, не злоупотребляй. Она питается твоей энергией, и если держать её слишком долго, после будешь чувствовать себя выжатым. Час-два, твой предел с печатью. Внутренняя сила будто стянулась вглубь, сжалась, становясь тонкой, почти неосязаемой. Стало пусто и легко одновременно. На секунду он задумался, что, возможно, обычные люди ощущают себя именно так. — И ты просто так мне это отдаёшь? Что взамен? Я ведь ещё не расплатился за ковёр. Его товарищу доставляло удовольствие наблюдать, как тот пробует силу его ночного изобретения.  — Взамен? Всего лишь твоя благодарность… И, может быть, пару секретов. Когда решишься ими поделиться. В мягком полумраке глаза демона сверкнули. Уголки губ изогнулись в знакомой насмешке. Слишком уж он довольный, словно заранее знает, куда попадёт удар. — Ах да! И приглядывай за Пак Чимином, твоим старостой. Этот ангелок умеет подсветить то, что другие прячут годами. И будь уверен, из тебя он вытащит больше, чем ты готов признать. Челюсть чуть напряглась, кольцо на пальце нагрелось, тот час отзываясь на имя. От этого тепла сердце ударило быстрее, а в груди поднялось странное, жгучее чувство. И директор, разглядывая эту реакцию с тихой улыбкой. Именно этого и ожидал.  — Pour ton info, в такие моменты артефакт тянет с тебя больше, чем в состоянии покоя.  — …Это я уже понял… слушай, а что по поводу моих счетов? — Даже не начинай, — Вейд отмахнулся. — Новая одежда уже в твоей комнате. Tout est frais, tiré à quatre épingles. — Я, конечно, признателен, что твои тени роются в моих вещах… — Чонгук немного скривился, — не хочу, чтобы ты каждый раз платил за меня, как будто я… — он запнулся, проглотив слово попрошайка, но оно всё равно повисло в воздухе. — Просто скажи, как мне получить к ним доступ. Я не ребёнок, за меня не нужно постоянно платить. Мужчина закатил глаза, театрально вздохнув. Разговор о деньгах был для него хуже пытки. — Мы же проходили это, — бросил небрежно. — В депозитарии сейчас слишком строгие условия. Даже мне приходится играть их по правилам. Совет хранителей держит всё под жёстким контролем. Отправить тебя туда, как следовало бы, — невозможно. Да и особой нужды пока я не вижу. Чон смотрел на него, и в его глазах пылало бунтарство, мысленно рисуя мишень на лбу своего наставника. Дружескую, конечно же. Он был благодарен Вейду, чёрт возьми, конечно, ценил его за то, что тот держал слово. За то, что снова и снова помогал с печатью, подбирал одежду считаясь с его вкусами, в конце концов, не отчислял. Даже за то, что тот показывал артефакты со всего мира, который пока был закрыт для него. Словно старший брат.  Но эта благодарность тонула в нарастающем раздражении от своей собственной беспомощности. Мысль о том, что его семейные сбережения, его наследство, его право — заперты где-то в магических депозитариях под надзором, вызывала почти физическую боль. Если бы не эти запреты, не эти меры предосторожности, о которых Лазар говорил постоянно, Чонгук мог бы уже отправиться на поиски хоть каких-то зацепок. Мог бы начать раскручивать клубок тайн, который окутал его семью. Вместо того чтобы сидеть здесь, в кабинете, чувствуя себя ребёнком, которого держат за руку, чтобы он ненароком не поранился. Ему семнадцать, но он уже не тот мальчишка, который считает, что скрываться — единственный выход. Его аура, неясная и необузданная, проявилась полгода назад. И с тех пор он чувствовал её, как живую силу, бурлящую в венах, готовую вырваться наружу. Печать, наложенная на него Лазаром совместно с советом хранителей, сразу же сковывала эту силу, но Чон знал, если бы он смог снять её, если бы научился управлять этой энергией, то сравнился с отцом в его юности. Чувствовал это в костях, в каждом ударе сердца, в каждом всплеске эмоций. Даже от этих мыслей, что сейчас заставляли кольцо нагреваться. Его отец был легендой — тенью, о которой говорили шёпотом даже в залах совета. И Чонгук был его сыном… Всё, что ему нужно, — это средства, информация, сила и время. И он не собирался ждать, пока Вейд или кто-то ещё решит, что он готов.  — Ne pose pas sur moi ce regard. Возможно, завтра мне удастся завести этот разговор с Велтором. Но ничего не стану обещать. Чонгук словно очнулся от долгого сна. Артефакт на пальце стал понижать температуру.  — Спасибо. Но знаешь…твоим теням действительно пора прекратить шпионить за мной… Всё было под контролем. Ветер рвал листья, шуршал по черепице, заставляя их сыпаться и кружиться. Высокие витражи академии отражали тусклый свет, внутри можно было разглядеть все тени и мельчайшие детали. Он скользил по крыше, когти цеплялись за черепицу, каждое движение было точным и почти бесшумным. Лёгкий наклон тела, баланс на узких ребрах крыши, напряжённые мышцы — всё подчинялось инстинкту охотника. Большинство окон не заслуживали внимания. Но одно притягивало взгляд сильнее всех. Да-а.  Предчувствие сжимало грудь. Дыхание превратилось в рваное, зрачки чуть сузились, а уши настороженно ловили каждый звук. Всё было решено. Завтра — идеальная возможность. Листья шуршали под лапами, насаживались на когти. Ветер резал лицо, а он наблюдал. Тихо. С терпением, которое могло бы утомить любого смертного. Он выбирал внимательно, а выбранное уже ждало.

***

Последние штрихи перед важным вечером. Чимин никак не мог решить, чему отдать предпочтение: лёгкой непринуждённости или тому образу, который наверняка пришёлся бы по душе матери. Он вертелся перед зеркалом уже неприлично долго — слишком долго для того, кто привык твердить, что чужое мнение его не волнует. Отражение будто спорило с ним. В одном повороте плеч — уверенный, спокойный парень, которому всё нипочём. В другом — слишком правильный староста, идеально вписывающийся в мамино ожидание. И оба смотрели в упор, не давая выбрать. Ангел машинально в десятый раз поправил воротник, хотя тот сидел идеально. Может, дело было вовсе не в костюме? Он намеренно тянул время, понимая: стоит определиться — и начнётся суматоха, покой кончится. Всё было готово. Старосты и волонтёры выложились на славу. Зал, сад, свечи, музыка — всё доведено до блеска. Но в этом году подготовка отличалась от прежних, и в воздухе витало ощущение перемен. Чимин лишь надеялся, что гости примут их с восторгом, а не с холодной придиркой. Из приоткрытого окна тянуло свежестью. Вечер оказался на удивление тёплым: небо окрашивалось в густую синеву, а ботанический сад внизу тонул в мягком золоте фонарей. Где-то вдали доносились обрывки смеха и приглушённая музыка — напоминание, что Академия жила в предвкушении сегодняшнего приёма. Старосте пора было найти своего временного помощника. Сегодня Чонгук напоминал ему Золушку. Ровно до полуночи он оставался союзником, а после — словно обязан был исчезнуть, сбежать, будто ничего и не было. Сравнение казалось нелепым, но липло к мыслям.  Они не говорили с прошлой ночи. Формально всё было решено: каждый отвечал свои идеи и обязательства. Но на деле Пак избегал прямых разговоров, выбирая сухие, сдержанные формулировки, как будто боялся лишним словом нарушить хрупкое равновесие. Чон, впрочем, не настаивал, и именно эта ненавязчивость бесила больше всего. И всё же, несмотря на молчание, он не мог не отметить — одногруппник взялся за дело с неожиданной ответственностью. Этот факт грел, внушал странное чувство надежды. Выбор, сделанный почти наугад — довериться тому, кто с самого начала казался подозрительным, — оказался не провальным.  Правда, вопросов стало ещё больше. И не только к самому подозреваемому. Пак не понимал, что с ним происходит. Ни гнева, ни раздражения или уколов недовольства. Он не чувствовал этого… или только убеждал себя, что не чувствует? Возможно, это были просто нервы, но лёгкость и почти беззаботное расположение духа помощника действовали на него хуже любого раздражителя. Особенно сейчас, когда родители стояли, грубо говоря, уже на пороге.  Расслабиться было невозможно.  Нельзя. Ни малейшей слабости. Он сорвал с себя галстук и с размаху бросил его на пол. Туго затянутая ткань всё это время давила на горло, крала воздух, вынуждала постоянно поправлять узел. Одним словом — оковы, а не часть костюма. Староста шумно выдохнул, провёл ладонью по шее, наслаждаясь внезапной свободой. На секунду он поймал свой взгляд в зеркале. Отражение показало не безупречного ученика и уж точно не послушного сына, а уставшего юношу с тенью сомнения в глазах. Чужой образ, будто вырвавшийся наружу, глядел на него пристально, как укор. Хорошо, что соседа не было в комнате: очередная насмешка в его адрес была бы обеспечена, и сдержаться он бы точно не смог. Собравшись и, наконец, приняв решение в сторону хорошо знакомого расслабленного шика, Чимин выбрал образ, в котором чувствовал себя увереннее. Серый пиджак с едва заметным блеском мягко лёг на плечи, чуть свободнее, чем положено по этикету, — словно сам наряд дышал вместе с ним. Под ним белая рубашка, свежая, строгая, но лишённая показной жёсткости. Прямые брюки в тон, слегка зауженные к щиколоткам, подчёркивали стройность. А блестящие чёрные туфли, с острым носком, завершали ансамбль. Всё выглядело безупречно. Но чего-то не хватало. В отражении это был скорее наряд для экзамена, чем для вечера, который должен остаться в памяти. Слишком просто. Даже скучно. Красота в деталях, именно в этом секрет. Он открыл небольшую шкатулку с украшениями. Взгляд быстро скользнул по содержимому. Серебряный крестик на тонкой цепочке? Слишком тривиально. Значок с эмблемой Академии? Детский сад. Фамильная брошь? Точно нет.  И вдруг — чёрная атласная лента. Едва блеснувшая на свету, она казалась одновременно простой и изящной. В ней было то, чего не хватало всему образу: лёгкость, обаяние и тонкая дерзость. Чимин улыбнулся краем губ, проведя пальцами по гладкой ткани. Решено. Щёку едва тронула тень улыбки, когда захлопнул дверь за собой. Окно так и осталось открытым, впуская в комнату тёплый вечерний ветер и ощущение, будто вместе с ним внутрь мог заглянуть кто-то ещё. Высокие витражи отражали силуэты первых гостей и учеников. Мягкий жёлтый блик свечей, был сегодня как вспомогательный источник освещения. Они скользили под самим потолком, играя друг с другом, то соединяясь в узоры, то зависая неподвижно, словно прислушиваясь к атмосфере зала и подстраиваясь под неё. В этих мерцающих тенях всё казалось живым, будто дышащим. Цветы, над которыми столько спорили, были живыми: каждый стебель — разного цвета, парил на уровне тел. Лепестки слегка дрожали в такт лёгкому движению воздуха, и казалось, что протянув руку, можно поймать их. Почувствовать бархатную нежность. Лёгкий аромат роз, жасмина и сирени смешивался с дымкой свечей, создавая невесомую, почти сказочную атмосферу. Музыканты разогревались на небольшой сцене, лёгкие ноты скользили вибрациями, мягко переплетаясь с шорохом шелковистых платьев и тихим гулом разговоров. Время от времени официанты передвигались между рядами, поднося миниатюрные закуски и переливающиеся бокалы. Их движения были плавными и почти танцевальными. Чимин ощущал, как всё это влияет на его внутреннее состояние: лёгкая дрожь предвкушения, учащённое сердцебиение, невольная улыбка. Сейчас зал был не просто местом для приёма — он жил своей жизнью, дышал, шептал и ожидал, что вот-вот начнётся то, ради чего все здесь собираются. — Уважаемый староста мальчиков! — на этом закончилось его восхищение, — Где тебя носило?! Мне пришлось встречать некоторых гостей одной. — Не моя вина, что я просто пунктуален. Ангел повернулся и слегка удивился: Ханна выглядела потрясающе. На ней струящееся вечернее платье до пола, глубокого тёмно-синего оттенка, с нежным асимметричным вырезом, который элегантно открывал одно плечо. Лёгкий блеск создавал эффект мерцающей вуали, а силуэт плавно подчёркивал талию, расширяясь книзу, но не теряя изящества. Каждое движение девушки выглядело лёгким и грациозным, словно сама ткань танцевала в свете свечей. — Ты хорошо выглядишь, — не раздумывая, проговорил он, и Ким на мгновение растеряла свой пыл. — Правда? — она смущённо заправила выбившуюся прядь из аккуратной прически и оценивающе оглядела его. — Мне подбирали цвет пару дней… Эм, вот держи! Пора начинать. Староста девочек мгновенно вернула свой требовательный вид, и ткнула свитком с именами прямо в живот напарника. От чего тот слегка прищурился. Расправив плечи, он последовал за ней, встречать гостей. Постепенно помещение оживало. Голоса становились громче, музыка — ярче, смех — ближе. Никакой унылой скуки, как в прошлом году, только лёгкая вибрация воздуха от сотен присутствующих. Ангел быстро окинул взглядом толпу, цепляясь глазами за знакомые силуэты, макушки.  Он уворачивался от официантов, обходил группы людей, пытался не терять концентрацию. Но всё было как будто размазано перед глазами — никто не выделялся, ничего не запомнилось. Спина встретила чужую грудь. — Прошу прощения… — Я подумаю об этом. Тембр голоса, лёгкое движение — что-то внутри щёлкнуло. Чимин замер. Он сразу понял, что это именно он. Лёгкое тепло, расслабленный взгляд. Непринуждённость в каждой линии фигуры перед ним. Запах духов окутывал, необычный — свежий. Пак не смог разобрать, из чего состоит аромат, и не мог спросить. Ведь, это значило бы, что староста, первым делом, его обнюхал? Нет уж.  Чонгук стоял расслабленно, руки глубоко в карманах, и это сразу выделяло его среди торопящихся, шумных гостей. Он казался таким… таким необычным. Широкие классические брюки, с двумя серебряными цепочками на бедре справа, придавали образу лёгкую дерзость, не нарушая элегантности. Белая рубашка, была расстёгнута в верхних пуговицах, и удерживала галстук, надетый так небрежно, будто он торопился. При этом всё выглядело продуманно. Пиджак, чёрный и слегка удлинённый, ниспадал свободно, подчёркивая широкие плечи парня и непринуждённость движений. Волосы хаотично, но умело уложены, создавали объём. Каждый элемент — от распущенной пряди до свободного силуэта рубашки — делал его одновременно естественным и чертовски притягательным. Всё это — каждое движение, тембр голоса , взгляд — отзывалось внутри, точно маяк, который невозможно игнорировать. Он понял, что искал именно это ощущение. И всё остальное вокруг, шум зала, свет свечей и тонкий, непостижимый аромат, стало почти фоном. — Если небеса не спускают свет, ангел пройдёт сквозь тьму сам. — подметил Гук, глядя на старосту сверху в низ.  — Ээ… да… — день игнорирования помощника давал о себе знать: слова взялись с трудом, и это только добавляло ему внутренней неуверенности — …А что насчёт… — Рун? — перебил его Чон, — всё в силе. Осталось только дождаться. Одногруппник нервно переступал с пятки на носок, едва сдерживая нетерпение. — Мы же так и не придумали, как использовать их во всю мощь… — Придумали. Точнее, я придумал. Вчера, — от этих слов у старосты слегка кольнуло внутри. — Одна старшекурсница согласилась помочь. Мне всего лишь нужно выполнить одно одолжение взамен. — И какое же? Пак фыркнул, понимая, что сам виноват: теперь приходится расспрашивать, словно ему любопытно, что за долг тот должен будет отдать. — Да так… всего лишь небольшая услуга… — Чиминушка, мальчик мой! Вот оно — неизбежное столкновение. Мать. Он повернул голову и мгновенно понял, вечер лицемерия начался. Высокая, худощавая женщина шла к нему с широко раскрытыми объятиями, нарядно и нарочито пышно, словно каждый склад ткани подчёркивал её статус. За ней медленно шёл отец — невысокий, уже не с молодой, подтянутой фигурой, но с той самой тёплой улыбкой, которой можно было доверять. Пак Хансу — человек, чьи эмоции никогда не лгут. Сирена, едва коснувшись воздуха, поцеловала его в обе щеки, словно демонстрируя, что всё это — игра, а он лишь очередной участник её спектакля. — Здравствуйте, рад вас видеть, — сдержанно произнёс Чимин. И так же обменялся рукопожатием с отцом. — А это мой… — на мгновение задумался, — одногруппник… Он обернулся, чтобы представить Чонгука семье, но рядом никого не оказалось. Староста едва заметно сжал губы: момент пропал. В прочем, скорее всего, было бы паршиво.   — Неважно, — сказал себе, напоминая о манерах. Особенно рядом с Сиреной они не позволят расслабиться. — Как добрались? Дорога не доставила трудностей? Авиан прибудет позже? — Ох, мой сыночек, разве трудности, какие бы они не были, могут остановить, когда мы спешим к тебе? — голос женщины был сладким и напыщенным, как аромат её духов. Сын мысленно закатил глаза. Эта наигранная заинтересованность, притворные забота и чувства — ни капли правды. И тот факт, что Чон этого не слышит — просто удача. — Ну что, рассказывай, это всё ты организовал? — голос матери прозвучал с ленивым интересом, будто речь шла не о трудах сына, а о чьей-то любительской постановке. — Выглядит неплохо, возможно, в этом даже есть какой-то шарм… Её пальцы коснулись парящей в воздухе белой розы, и та, тут же осыпалась лёгким дождём лепестков к её ногам. — …М-м, но можно было бы и… — вдруг её глаза вспыхнули, и губы растянулись в широкой улыбке: — О, Луиза, дорогая! Как же мы давно не виделись! Ещё секунду назад она играла роль взыскательной матери, а уже через мгновение растворилась в обществе подруг, утянутая в привычный круговорот сплетен и громких приветствий. Сын остался для неё лишь мимолётным поводом блеснуть. Воздух сразу стал легче. Вместе с ней улетучился удушающий аромат её духов и липкая тяжесть показной заботы. Чимин повернулся к отцу. Тот стоял рядом, слегка переминаясь с ноги на ногу, неловкий в своей простоте, и улыбался — устало, но искренне. — Извини, сынок, — Пак Хансу тихо развёл руками, в его жесте не было ни игры, ни театра. — Должен был предупредить… всё собирался. Думал, что письмо отправил. А уже по дороге сюда понял, что забыл. В этих словах не было ни тени фальши, только растерянность и смущение человека, привыкшего больше к делу, чем к красивым фразам. Мужчина достал из внутреннего кармана платочек и неловко промокнул лоб. Невольно кольнуло сердце. Чимину было тяжело наблюдать, как отец сдает позиции. Взгляд уже не такой живой, волосы редеют, походка стала осторожнее. Время неумолимо, и это ощущалось сильнее всего именно сейчас, среди сияния, музыки и молодых голосов. Чтобы смягчить момент, перехватил с подноса, у проходящего мимо официанта, бокал, и протянул его мужчине. — Благодарю, — Хансу кивнул и осушил напиток одним глотком. Лишь после этого его плечи слегка распрямились, а взгляд стал яснее. Он оглядел зал и, чуть мягче улыбнувшись, сказал: — Ты как всегда на высоте, сынок. Сегодня всё выглядит даже лучше, чем два года назад. На что Чим только улыбнулся, забирая пустой бокал: — Мне помогали. В этом году над этим работала целая команда. — Команда командой, — отмахнулся отец, — но она всегда держится на одном, кто умеет всё это удержать. — прищурился, словно впервые за долгое время внимательно рассматривая своего ребенка. Эти слова отзывались в памяти знакомым эхом. Ему было лет десять, когда отец впервые доверил ему что-то большее, чем просто проконтролировать работу слуг. Всё казалось игрой, но именно в тот день отец сказал ему: — Если хочешь, чтобы всё вышло, держи группу людей так, будто без тебя она распадётся. Ты — связующее звено, сын. И с тех пор эта фраза жила в нём, иногда раздражая, иногда поддерживая. Сегодня она прозвучала вновь, в совершенно ином масштабе. — Напомни-ка мне тему вечера, — продолжил джентельмен, — сегодня я уже не совсем вникал, куда меня тащил кучер. — Приют Лилит: белые лилии надежды, пап. И в этот момент Паку показалось, что на устах отца мелькнула тень гордости — не показной, как у матери, а настоящей, простой. Они неспешно двинулись по залу, пока Сирена была занята бесконечными разговорами со старыми подругами. В такой компании всё было терпимее: глава семьи умел слушать, не давил, не стремился осуждать каждое слово. Хороший ангел — возможно, даже слишком хороший для министра совета магии. Но усталость бросалась в глаза слишком явно. Рассеянный взгляд, сонные веки, тяжёлая походка. Казалось, пара лишних лет пририсована временем поверх его лица, и Чимина это тревожило куда сильнее, чем ему хотелось признавать. Не хотел видеть, как родной человек медленно гаснет. Среди всей родни именно он оставался рядом — не по долгу, не по лицемерию, а по-настоящему. Сын помнил, отец когда-то изо всех сил старался подарить ему детство — пусть и урывками, в коротких передышках между нравоучениями матери. Был тем, кто учил смеяться в маленьких моментах, кто позволял быть самим собой, пока Сирена требовала идеального послушания. Но с годами всё изменилось. Хансу словно торопился сделать больше, чем позволяли силы, хватался за всё сразу и расплачивался собственным здоровьем. И, что самое горькое, казалось, что это тревожило только Чимина. Остальные или не замечали, или не хотели замечать. — Как там Мин Юнги? Что-то не вижу его сегодня. А Ким Ханна? — мужчина хитро прищурился, словно спешил выведать за короткое время как можно больше, называя знакомые фамилии. — Ты уже расписал танцевальную карту этой красавицы? — Танцевальные карты давно не используют, — староста слегка улыбнулся краешком губ, не удержавшись. — А зря! В мою молодость, я за вечер мог заполнить сразу несколько карт, и это при том, что было всего семь видов танцев! Надеюсь, ты не отстаёшь? Весь в меня… разве что чуть худее! Он расхохотался и похлопал того по спине — открыто, по-доброму, с искренней теплотой воспоминаний. Слушая его, в очередной раз отметил, насколько они разные. Отец рассказывал о себе так, будто учёба всегда была лишь фоном, а главное — то, что можно получить вокруг неё: веселье, знакомства, лёгкость. В отличие от него, Чимин не позволял себе роскоши относиться к обязанностям так невесомо. Они продолжили разговор. Хансу между делом сообщил, что старший брат не смог приехать — его вызвал служебный долг в министерстве. Ещё немного, и он получит своё законное место там, а пока лишь передаёт привет. Парень незаметно выдохнул с облегчением. Союз мамы и брата под одной крышей был бы сокрушительным: выматывающий тандем, против которого у него вряд ли хватило бы сил. Пока Сирена отвлекалась на подруг, можно было хоть ненадолго расслабиться. Даже думать не хотелось, что было бы иначе. Не потому что его унижали бы или оскорбляли — вовсе нет. Просто ощущение рядом с ними было таким, будто каждый раз вступаешь в бой с энергетическими вампирами и всегда проигрываешь. После таких встреч хотелось пару дней просто не вставать с постели и никого не видеть. Отец был единственным лучом света в их доме — но и он появлялся редко, всегда уставший, словно уже наполовину израсходованный. — Папа, тяжело наблюдать, как вы не щадите себя. Вам нужен отдых… может, отпуск наконец-то, — нахмурился, встречая ответный, насупленный взгляд мужчины. — …отдых. — Сынок, последнее, о чём тебе стоит переживать, так это обо мне. Он положил тяжёлую ладонь ему на плечо. Их рост был почти одинаковым, и взгляды встретились на равных. В голубых глазах собирались морщины, на висках серебрились волосы, а залысина всё отчётливее бросалась в глаза. Больше всего ранило то, что Пак начинал осознавать — время идёт не только для него. И в этот момент, будто нарочно, со стороны зала раздался громкий, чуть хрипловатый смех Сирены. Слишком звонкий, слишком показной. Этот искусственный блеск её голоса больно контрастировал с усталой тишиной, в которой стоял его отец. И от этого разница между ними ощущалась ещё сильнее. — Совсем скоро у меня будет уже два сына-выпускника академии, где когда-то учился сам. Два наследника, которые пойдут моими шагами… или выберут свой путь, — голос дрогнул, а его мясистая рука крепче сжала плечо младшего, словно боясь, что тот может ускользнуть. — И мне придётся переложить на вас всё, чего достиг, и отдать всё, чего добился… — Пап, пожалуйста, — мягко снял его руку и удержал в своей, пытаясь смягчить момент. — Давай не будем говорить об этом сегодня. Сейчас у тебя редкий законный отдых. Пусть дела подождут. Он не хотел этого слушать. Совершенно. Слова ложились камнем в голову, давили на грудь, сжимали горло. — Да-да, конечно, — старший Пак снова достал платочек и промокнул испарину на висках, — только помни, сынок: есть дела, которые ждать не будут. И вдруг, словно желая перевести тему, оживился: — О, вот это я! Был когда-то таким же… Староста проследил за направленным пальцем. В противоположном углу зада, его помощника окружили три старшекурсницы, нависшие над ним хищным полукругом. Девушки то и дело смеялись, наклоняясь ближе, заступая дорогу, — и по выражению лица Чонгука было ясно: он совсем не знал, как вежливо от них всех избавиться. Заприметив их, он воспользовался шансом: слегка поклонился дамам и ловко проскользнул между их фигурами. Подойдя ближе, он чуть склонил голову, обращаясь к отцу Чимина: — Здравствуйте. Рад видеть вас на нашем, пусть и скромном, но важном, приёме. — Папа, это Чон Чонгук, мой… главный помощник. Практически всё здесь по его идее, — быстро проговорил и не стал лукавить. — Чонгук, а это Пак Хансу, мой отец. — Прекрасно, — мужчина внимательно рассмотрел парня, пока они жали руки. Младший не мог понять, говорит ли отец о знакомстве или о самом Гуке. — Так это значит, что бразды правления были у вас, Чонгук? — Ох, нет, — он слегка усмехнулся, — всё прошло без эксцессов. Иначе вместо изысков был бы просто джаз и пирог с лососем. Джентельмен рассмеялся, его глаза заискрились. — Джаз, пирог с лососем… и, пожалуй, немного джайва — чтобы все кислые лица исчезли. Чимин не удержался и тихо закашлялся от радости: такой лёгкий, игривый комментарий смягчил напряжение вечера. Чонгук, услышав это, едва заметно приподнял бровь и улыбнулся в ответ. Он отлично держался с собеседниками в возрасте. Свет свеч погас, и зал мгновенно погрузился в мягкий полумрак. На смену пришли магические руны: они служили основной подсветкой, переливаясь оттенками от нежно-золотого до мягких переливов других цветов. Музыка стала плавной, окутывающей, с ритмичным нотками. Цветы закружились в медленном танце, словно приглашая всех присоединиться. — Отличная возможность… А сейчас, прошу меня извинить, мне нужно расплатиться за всю эту красоту. Отлучился к группе девушек. Он галантно подал руку одной из старшекурсниц, и её ладонь легко скользнула в его. С первым шагом они начали медленный танец, задавая ритм всему вечеру. Зачарованные цветы, плавно закружились вокруг них, словно поддерживая каждый поворот и шаг. Руны мягко светилась, меняя оттенки — от нежного янтарного до голубовато-сиреневого, создавая лёгкую игру теней и света. Лёгкость каждого поворота Чонгука подчёркивала его грацию, а магический свет и цветы делали движения почти нереально красивыми. Чимин наблюдал со стороны, не в силах оторвать взгляда: как тот ведёт партнёршу, как она смеётся над его шутками, как они оба словно вплетены в этот медленный танец света и аромата. — Как оперативно! Так а где твоя спутница, почему ты ещё здесь? — мужчина мягко подтолкнул его локтем. И правда… почему он всё ещё здесь? Всё ещё смотрел?  Пак даже не заметил, как оказался рядом со старостой девочек. Он не планировал улыбаться ей, отрывать от Соён, вести осторожно за хрупкую руку… Но уже закружил её в танце. Поток пар кружил вокруг сцены с музыкантами, а в воздухе рисовались причудливые узоры. Ханна выглядела иначе. Симпатично. Ничем не хуже других. Даже лучше. Чимин пришёл в себя, когда крепче взял её за талию, и девушка тихо вздохнула. Он, не осознавая этого, прижал её немного ближе, чем позволяли приличия, почти непростительно близко. Лёгкий аромат духов Чонгука, древесный, с едва уловимой свежестью, проникал в его сознание. Чимин пытался разобрать, что это за запах, но он ускользал, словно сам играл с его восприятием.  — Я удивлена, что ты согласился, — шептала она, не отводя взгляда. — Ч-что? — перевёл взгляд с остальных на свою спутницу. — Ну… — Ханна замялась, смущённо, — вчера же ты согласился на наш… эм… дуэт старост. Он понял, что так девушка пыталась замаскировать своё приглашение. Для Ким это было смело. И, по правде, он не помнил, когда соглашался. Но сейчас это не имело значения. — М-м, да, хорошая идея, — пробормотал староста мальчиков, стараясь хоть как-то ответить. Но мысли уже полностью заняты совсем другим.  Парень лишь едва кивнул, продолжая держать её ближе. Девушка поняла всё без слов, замолчала и доверилась его движению. Он чувствовал лёгкое напряжение в её теле, её доверие, её дыхание, которое совпадало с ритмом танца. Это всё не было чем-то значительным. С каждым оборотом танцпола Чимин замечал мельчайшие детали: как мягко помощник наклоняется к ней, как его рука скользит на её талии. Вальс подходил к концу, но внутри него всё кипело. Он ловил любое движение Чонгука, его каждый взгляд — и чувствовал, как неясная ревность, которую не хотелось признавать, разгорается с новой силой. Рядом Ким пыталась шепотом что-то сказать о его наряде. Голос дрожал, губы колебались. Повернулся к ней — её лицо оказалось так близко, что можно почувствовать лёгкий аромат духов. Не такие. Ресницы трепетали, а губы слегка приоткрылись в ожидании слов.  Пак задержался взглядом, на этих тонких, доверчивых чертах, и в одно мгновение понял: слишком близко, непорядочно с его стороны.  Сердце колотилось, дыхание учащалось. Пытался контролировать себя, но внутреннее напряжение и мысли о одногруппнике словно мешали сосредоточиться. И всё же, девушка не отстранилась. Глаза блестели, в них мелькнула надежда: мол, а что, если он скажет что-то такое, что будет волновать сердце ночами? Ей даже понравилась его внезапная резкость, решимость, с которой он повернулся. Вальс завершился. Чимин сдержанно кивнул и высказал слова благодарности, как положено. И, словно выдыхая бурю эмоций, быстро удалился из зала. А Ханна осталась с лёгкой улыбкой на губах. Она не знала, что староста на самом деле боролся с собой. Что ревность и беспокойство, смешанные с внезапной близостью с ней, оставили его таким напряжённым. Но этот момент стал сладкой загадкой, тихим обещанием, что эта ночь ещё долго будет волновать её. Он выскочил на задний двор, едва сдерживая учащённое дыхание. Балкон протянулся перед ним, освещённый мягким светом фонарей сада. Казалось, всё это должно было успокаивать, но в груди сжимался ледяной ком, ноги подкашивались, а руки начинали дрожать. Ступени по обе стороны вели в зеленые лабиринты. Пары медленно бродили среди кустов, в поисках уединения. Мир вокруг расплывался: лица, тени, свет — всё смешалось в хаотичную картину, будто кто-то круто повернул кран реальности. Чимин едва удерживал себя, чтобы не рухнуть. Он бросился к соседнему корпусу, сердце будто рвалось из груди, дыхание прерывистое и неглубокое. Теперь он использовал чужое место отдыха, как своё место спасения от окружающих. С крыши лес вдалеке казался чёрным и непроглядным, верхние окна корпусов — холодными и чужими. Ангел закрыл глаза на мгновение, сжимая кулаки, пытаясь вернуть контроль над собой. Каждый вдох давался с трудом, сердце било быстрее, чем мысли успевали складываться в слова. И всё же он знал — надо держаться. Надо дышать. Прислонившись к черепице крыши, он почувствовал, как ноги слабеют, а руки стараются зацепится хоть за что-то. Мир вокруг сжался до ощущения тесной коробки, и только звуки собственного дыхания были отчетливы. Чимин пытался сосредоточиться, напоминая себе, что это всего лишь чувство, что оно пройдёт. Но всё тело словно отказывалось слушаться. Окончательно согнувшись и оперевшись на колени, пытался успокоится. Сердце стучало неистово, ритм учащался, будто тело готовилось к бегству. Он взглянул на руки: пальцы дрожали, кожа покрывалась холодным липким потом. Паника сдавливала горло, дыхание застревало, и мир вокруг медленно превращался в размытую тьму, пронзаемую лишь яркими точками фонарей и окон вдали. Ветер вздымал волосы на лице и шептал холодом по коже, заставляя ещё сильнее ощущать собственное бессилие. Лёгкое покалывание по телу, удары крови в ушах — всё сливалось в один спиральный клубок тревоги. — Эй, староста… — мягкий голос прорезал этот хаос. Тёплая рука коснулась его, удерживая и поддерживая. — Ты в порядке? Чонгук стоял рядом, обеспокоенный. Возможно было уловить каждую деталь: лёгкий запах духов, смешанный с прохладой, уверенное тепло рядом, тихое дыхание. Его присутствие как будто давало крошечную опору в этом водовороте чувств, но сердце всё ещё не хотело успокаиваться, а реальность оставалась тусклой и отдалённой. Ангел стоял согнувшись, едва держа равновесие, пальцы цеплялись за пиджак и ворот рубашки, словно каждая складка могла удержать его от падения. Взгляд блуждал. — Д-да… нет… я… не знаю… — выдавил он, голос дрожал, словно сам не понимал, что пытается сказать. Чонгук осторожно повернул его к себе. Тот не сопротивлялся, тело поддавалось, трясясь, как лист под ветром. — Уверен? — тихо спросил, его дыхание было ровным, руки твёрдо обхватывали локоть и плечо. — В-всё нормально! — слова застряли в горле, короткие и прерывистые. Ноги не слушались, тело почти обмякло. Парень подхватил его, ткани пиджаков зашуршали, когда их тела соприкоснулись. Запах духов — лёгкий, свежий, с едва уловимым древесным оттенком — мгновенно заполнил нос, странно успокаивая. Сердце старосты билось так сильно, что казалось, его слышно было в каждом звуке вокруг. Он пытался вдохнуть, но грудь отказывалась подчиняться. Каждое движение помощника, каждое уверенное, касание давали крошечный контроль, который постепенно возвращал всё на место. Трепет в пальцах и ногах ослабла, но ещё не ушла. Он чувствовал чужую силу рядом, как якорь, и впервые за несколько минут хаос внутри начал утихать. — Всё будет хорошо… — тихо, почти шепотом. Не отпуская его. И ангел едва различимо кивнул. Чон осторожно усадил его на холодную черепицу, оперев спиной об высокую стену дымохода. — Хочешь, чтобы я остался рядом? — спросил спокойно, ровно, будто передавая Паку ощущение власти над ситуацией. Сам же, плавно растёгивал верхние пуговицы его рубашки, не делая резких движений. — …Д-да, — выдавил тот через силу. Зубы стучали, не попадая друг на друга, — не уходи… пожалуйста. — Хорошо, конечно, — мягко сказал помощник, беря его руку. Аккуратная кисть легла в его ладонь. Гук стал осторожно нажимать на точку между большим и указательным пальцами. Медленное, ритмичное движение словно растапливало напряжение. Чувствовал, как кольцо на пальце слегка жжёт кожу, жар растекался по фаланге, но не отвлекался. Продолжал удерживать руку. Он оставался рядом, не торопясь, позволяя одногруппнику постепенно вернуть себе собственный ритм. — Можешь назвать пять пунктов того, что во мне, тебя бесит? — спросил Чонгук, аккуратно вытирая капельку пота со лба старосты. Его пальцы еле коснулись кожи. — Да… мне не нравится твоя несерьёзность… — ответил, слегка содрогаясь, стараясь сосредоточиться. — Понимаю. Что ещё? — То, что ты портишь мой рейтинг старосты… — О, это не специально. Дальше? Староста постепенно расслаблялся, плечи опускались, дыхание выравнивалось. Его взгляд смягчался, но сердце всё ещё колотилось чаще обычного. — Шутки у тебя… смешные. — Это я учту, — тихо улыбнулся Чон, продолжая держать его руку, слегка массируя нужную точку. Напряжение у того ощутимо отступало. — Пахнешь… вкусно, — пробормотал Чимин, смущённо вздыхая, — пока не могу понять чем именно… Чонгук слегка наклонился ближе, чтобы староста мог уловить каждый нюанс. Тонкий шлейф духов стал отчётливее — мягкий сандал с лёгкой цитрусовой свежестью. Ангел невольно вдохнул глубже, чувствуя, как тело реагирует на запах. Он чуть потянулся к парню напротив. Попытался лучше уловить аромат, от чего прикосновения пальцев стали ещё более ощутимыми, пока тот не отстранился.  — …И ты горячий, — выдохнул он почти шёпотом, откидываясь обратно.   — Правда? — Гук прозвучал неожиданно звонко.  — Д-да… подожди, а в чём была суть вопроса? Чонгук с лёгким замедлением опустил его руку, довольный тем, что всё получилось. Задержал взгляд на лице старосты, видя дрожащие ресницы и блеск глаз. Подмечая приоткрытые губы, расстегнутый ворот его рубашки. Всё то, что сам не ожидал заметить. — Не переживай, — мягко улыбнулся Чон, — ты всё правильно сказал. — А, хорошо… извини… всё как в тумане.  Спасибо, — пробормотал тот, чувствуя, что разум возвращается. Но, от чего-то, его всё ещё определено колотило. — Помочь подняться? Ангел покачал головой, ощущая, как уверенность возвращается, когда его тело снова стало слушаться. Он поднялся на ноги, и теперь избегал глаза помощника не из-за тревоги, а из-за осознания своих сказанных слов.  Хотел обронить хоть что-то, чтобы сгладить нелепость собственных высказываний, но застыл: Чонгук резко сорвал с пальца кольцо, словно оно ему обожгло кожу. Металл звонко прокатился по скату черепицы и замер где-то у края. — Что случ… Удар. Свист и треск. Звук рвущейся ткани. Мир в его глазах снова в одно мгновение распался. Сбило с ног, дыхание вышибло. Черепица болезненно впилась в спину. Что-то тяжёлое навалилось сверху, сдавливая грудь, в ноге будто вспыхнуло пламя — резкий жгущий разрез. Через мгновение тяжесть исчезла, и он, откашлявшись, перевернулся на бок, стараясь сфокусировать взгляд, но везде всё ещё плавали яркие красные пятна. Гул крови в ушах заглушал всё остальное. Две тени катились по крыше — одна знакомая, другая… нет. Это было что-то… не человеческое. Слишком длинные руки, изломанный силуэт. Тело в клочьях засаленной шерсти, под ней кровоточащие язвы. Существо дёргалось, бросалось на Чонгука, рывками, с каким-то безумным остервенением. Красные глаза — два раскалённых угля — сверлили их обоих. Запах гнили и железа разрывал воздух. Чон удержал удар, напрягшись, и с силой оттолкнул тварь ногами. Та отлетела, скользнула по крыше, визгливо царапая когтями черепицу. Но ненадолго. Слишком быстро, слишком близко. Недостаточно далеко. Он оскалился, обнажив кривые жёлтые зубы, забитые тёмными ошмётками. Сквозь искажённые мутациями черты ещё угадывались остатки человеческого лица — и именно это делало зрелище особенно чудовищным. — Тебя здесь быть не должно-о, — прорычало чудовище, сгибаясь неровно, будто его ломало изнутри. Чонгук резко вскочил на ноги. Его взгляд стал жёстким, движения точными: он рывком сорвал с себя цепи. Готовился использовать их. — Чимин! Уходи! Быстро! Оборотень хрипло рассмеялся, кашлянув густой тёмной слизью, что хлюпнула у него на подбородке. — Эта овечка уже никуда не убежит… — протянул он с отвращающим хрипом, облизывая зубы. — Беги! — повторил юноша, бросив резкий взгляд через плечо. Пак попытался подняться, но боль в ноге обожгла так сильно, что из горла сорвался сдавленный звук. Колено подогнулось, и он схватился за бедро, чувствуя, как вены пульсируют огнём. Паника накатила ещё сильнее. Надо звать кого-то! Он изо всех сил, спотыкаясь, направился к лестнице, ведущей вниз, пока сердце колотилось так, что заглушало всё вокруг. Оборотень мгновенно потерял интерес к противнику, учуяв запах свежей крови ангела. Красные глаза зверя загорелись алчным светом, он сделал шаг в сторону Чимина — и только цепкая тень перегородила ему путь. — Даже не думай, — хрипло бросил Чонгук, вытянув цепь, натянутую, точно стальную плеть. Зверь рванул лапой, пытаясь смахнуть его с дороги, но он лишь этого и ждал. Цепь метнулась, обвивая лохматую шею, и с глухим звоном сомкнулась, врезаясь в гниющую плоть. Потянул изо всех сил, чувствуя, как пальцы ломит от напряжения. Металл резал воздух, и въелось в плоть. Чудовище взвыло — достаточно, чтобы замедлить, но не остановить. Чёрт! Чимин, стиснув зубы от боли в ноге, уже почти добрался до выхода. Оборотень взревел, рванулся всем телом назад и, как будто намеренно, рухнул на спину, придавив противника всей своей массой. Воздух вырвался из груди Чона со стоном. Тварь резко провернулась и с дикой силой снесла его вбок. Цепь соскользнула, и юношу отбросило, заставив покатиться к самому краю крыши. Черепица под его пальцами крошилась, ладони срывались, ногти отчаянно скребли камень, лишь оставляя красные полосы. Он повис на грани — ещё миг, и сорвётся, ничего не успев сделать. — Чонгук, нет! — выкрик сорвался из горла старосты, и сам он не понял — зовёт ли он на помощь или пытается удержать. В этот момент чудовище, окончательно забыло о сопернике и вцепилось в него глазами. Кровь на ноге ангела манила его, заставляя облизывать кривые зубы. Сердце ухнуло вниз. Зверь уже сделал шаг к нему. Ангел едва успел взмахнуть руками. Из ладоней вырвалась небольшая вспышка света. Она ярко осветила темноту, заставив монстра вздрогнуть и прикрыть глаза. На мгновение казалось, что его скорость снизилась — но это было лишь секундное замешательство. Чимина впечатали в холодную железную дверь, звон прокатился по крыше и по его костям. Воздух тут же вырвало из лёгких, и мир пошёл волнами. Попытался вдохнуть, но вместо этого лишь захрипел. Оборотень навалился всей массой, прижимая, как тисками. В висках стучало, зрение сужалось, а сердце бешено билось, будто хотело вырваться наружу. В ушах — только гул и низкое рычание, близкое, почти внутри головы. Секунду спустя его словно сорвали с места. Металл исчез. Сменился грубой хваткой когтистых лап. Камень больно бился о пятки, ткань брюк рвалась. Мир вокруг распадался на обрывки — свет фонарей, изломанные тени, свист ветра в ушах. Дальше была трава. Сырая, скользкая, пахнущая землёй и прелыми листьями. Запах ударил резко, тягуче, будто накрыл с головой. Чимин попытался зацепиться — пальцы ухватили куст, но тот лишь ободрал кожу, оставив царапины. Тело беспомощно волочили всё глубже в темноту. Лес сомкнулся над ним тяжёлым куполом. Между кронами кое-где пробивался лунный свет, рассекаясь на серебряные полосы. Но дальше, впереди, царила сплошная чернота. Там пахло влажным мхом, тянущейся гнилью, сырой древесиной. Ветви низко склонялись, царапали лицо, будто сам лес хотел удержать его здесь. И только хриплое дыхание чудовища и звук рвущейся ткани говорил о том, что это не кошмар, а реальность. Темно. Страшно. Одиноко.