В тихом омуте ангелы водятся 2.0

Зал снова жил — зазвучали голоса, вернулась музыка. Смех поднялся к высоким сводам и смешивался с запахами дорогих духов, свежего вина и горячего воска. Хрустальный звон бокалов дробился о блеск люстр. Всё вокруг напоминало тщательно выстроенную декорацию, где каждая деталь работала на общее впечатление. Вейд только что завершил свою речь. Толпа аплодировала. Она прозвучала убедительно, даже излишне трогательно и оказала ожидаемый эффект. Несколько дам утирали глаза кружевными платочками. Искренние ли то были слёзы или заранее подготовленный жест, уже не имело значения. Их спутники с готовностью откликнулись на эмоцию, как на сигнал к действию. Достали чековые книжки, улыбались, уже примеряя роль благородных рыцарей.  Благотворительность здесь давно стала спектаклем, и все знали свои реплики. Аукцион ещё не начался, но его успех был предрешён. Приют святой Лилит примет дары с подобающей благодарностью — и публика уйдёт с чувством выполненного долга, не утратив при этом удовольствия от собственной роскоши. Сойдя со сцены, Лазар позволил глазам задержаться на своей помощнице. Он нашёл её среди гостей — Кристина Рей стояла чуть в стороне, спокойно наблюдая за всем происходящим. Так, будто её вовсе не касалась вся эта суета. Взгляд, который он бросил ей через толпу, был признательным.  Студенты суетились, подогревая общее движение в зале. Кто-то слишком громко смеялся, кто-то пытался выглядеть старше и солиднее, чем был на самом деле. Официанты, казалось, порхали. Так отточенно и бесшумно они носили подносы. Дорогие вина плескались в бокалах, закуски исчезали быстрее, чем кто-то успевал оценить их вкус. Все пожелания гостей принимались с покорным кивком: они умели выслушивать любую претензию или комментарий так, точно клиент только что поведал нечто воистину гениальное. Приглашённые хронисты уже демонтировали своё ремесло. Перья скрипели по страницам, а взгляды выискивали всё самое сочное. Кто в чём пришёл, с кем заговорил. Или, что поинтереснее, кто кого осмелился проигнорировать. Их отчёты редко читали для исторической правды. Куда важнее, оттенки платьев, размер бриллиантов и точные формулировки сплетен. А особенно ценной добычей считалась возможность подслушать самую прожжённую из местных болтушек. Журналисты с радостью кружили рядом, будто пчёлы у сахарницы. Атмосфера располагала к сделкам и закулисным намёкам. Демоны-банкиры держались особенно уверенно: деньги всегда и везде заставляли чувствовать себя как дома. Представители старых семей — Пак, Мин, Ким и прочие — двигались по залу осторожно, но с достоинством. Нельзя позволить себе оплошность под любопытными взглядами. Родители играли в образцовую заботливость. Никакая маска не должна треснуть на публике. Гости уровня пониже восхищённо ловили эти маски и делали вид, что тоже умеют их носить. Среди приглашённых мелькали знакомые ректора, парочка известных ангелов и демонов, даже главы других академий. Несколько членов малого совета удостоили приём своим появлением. Верховный, как водится, не снизошёл. Для них такие мероприятия были всего лишь шумной декорацией, не стоящей потраченного времени. Компания упитанных мужчин, оставив дамские улыбки позади, сбилась в плотное кольцо. Воздух вокруг них густо пропитался вином и сигарами. Их смех, как музыка, гулко отдавался от мраморных стен.  — Даль, — протянул один из собеседников, понижая голос, — я слышал, что случаи заражений в вашем крае участились. Всё ещё не хотите продать свои филиалы? У меня есть покупатель, очень щедрый… если вы понимаете, о чём я.  Довольные улыбки прокатились по кругу. Толстые пальцы легли на пуговицы дорогих рубах, словно те могли лопнуть от одного неверного движения. — Ах, мой дорогой друг, — Мортен Дальподнёс бокал к губам, — я не верю в эти сказки. Ангелы что только не придумают, лишь бы не работать. Снова подвыпивший хохот, ещё громче. Но один из демонов помоложе, оглядываясь по сторонам, наклонился ближе к кругу: — А вы разве не слышали? В южных лесах снова нашли пустую деревню. Ни души. Только стены в пятнах — грязно, будто кровью мазали. Говорят, это заражённые, но никто не видел их лиц. Все смолкли, об этом здесь ещё не говорили, повисла неожиданная пауза. Кто-то сильнее сжал ножку бокала. Но другой джентльмен тут же отмахнулся, морщась с ухмылкой: — Да это местные демоны с ритуалами балуются. А ангелы всё спишут на заражение. Им только повод дай — потом землю за бесценок скупят. — Вот-вот, именно! — подхватил сосед. Третий, щуря глаза, поглаживал массивное кольцо: — Господа, я думаю, всё куда серьёзнее. Слышали ведь слухи? Неизвестные пока ученые хотят создать управляемую тьму. Представьте — заражённые, но подчинённые одной воле. Целая армия. Он многозначительно наклонился вперёд. — И если это правда… я бы не хотел оказаться тем, кто подписал контракт на поставку материалов для таких экспериментов. Хотя, если честно, за хорошую цену я бы ещё подумал… Смех вновь прокатился по кругу, но в нём слышалась нервная нотка. И именно в этот момент за их спинами раздался.  — Ох, вы бы никогда не решились действовать столь étourdiment. Пару мужчин вздрогнули, бокалы качнулись. Остальные натянули на лица любезные улыбки. Ректор стоял рядом, словно материализовавшись из воздуха. Его взгляд скользил по лицам, заставляя каждого почувствовать себя пойманным за делом, преимущественно женским.  — Эксперименты… заражения… армии под контролем, — медленно повторил он, будто примеряя их слова. — Очень смелые теории. Совет, знаете ли, всегда слышит подобные разговоры. И редко отличает правду от сплетни. На миг показалось, что даже музыка стихла. Мортен, как его давний знакомый, неловко развёл руками, но не решился возразить. Тут Вейд чуть склонил голову, и в его голосе появился иной оттенок — насмешливый, почти дружеский: — Впрочем… если уж выбирать между управляемой тьмой и нашими дорогими дамами с их армией прихотей — я, пожалуй, предпочту второе. С ними хотя бы можно договориться. Короткая пауза — и звонкий взрыв хохота. Напряжение исчезло, словно растворилось в плотном дыму сигар. Гости охотно подхватили шутку, уже сами отпуская в том же духе колкости. Разговор незаметно перетёк к вину, скачкам и предстоящему аукциону. Лазар позволил себе лёгкую улыбку и оставил за собой впечатление участника дружеской беседы. Но все присутствующие знали, предупреждение, прозвучавшее в его первых словах, никуда не исчезло. Оно лишь скрылась под покровом смеха. Ведь, и правда, сегодня не стоит думать о плохом или как-либо подставлять себя.  Чёрное пятно мелькнуло над головой — огромное, стремительное. Точно тень смерти. В темноте ночи, прорезанной лишь лунными бликами и лучами фонарей, Чонгук едва смог различить точные очертания существа в прыжке. Оборотень двигался рывками, с дикой, первобытной грацией, унося старосту в сторону леса.  Сердце Чонгука заколотилось, адреналин захлестнул вены, но в голове билась другая мысль, горькая.  Опять слаб?  Оценив снизу вычурную архитектуру академии — шпили, балконы, выступы, — он решил не тратить время на подтягивания. Секунды таяли, время сейчас было слишком дорогим удовольствием. Он спрыгнул на ближайший балкон, но приземление вышло не совсем ловким. Ноги скользнули по гладкому камню, и он схватился в перила, едва удержав равновесие. Там, в тени, парочка студентов, уединившихся для поцелуев, вздрогнула от его появления. Девушка вскрикнула, её пронзительный голос разнёсся эхом, привлекая дежурных.  Но Чон лишь выдохнул. Дежурные — с их правилами и допросами — были последними, кому он мог доверить правду об монстре. Не при свидетелях, не при этих перепуганных детях, которые разнесут панику быстрее, чем он догонит тварь. Холод камня перил, к которому прижался ладонями, на миг успокоил разгорячённые руки, но не заглушил жжение. Под крики дежурных:  — Эй, стоять! Кто там?  Перемахнул через широкий поручень, чувствуя, как прохладный ветер хлещет по лицу и волосам. Следующий балкон, затем выступ карниза — каждый прыжок был точен, но на грани. Внутренние лестницы и коридоры отняли бы драгоценное время, поэтому он спускался, цепляясь за каменные выступы, пока не достиг первого этажа. Каменная плитка внутренней террасы отозвалась глухим ударом под его ногами. Зато, Чон заметил знакомые фигуры — тех, кто мог помочь. Струсив руки, чтобы расслабить мышцы, Чонгук направился к ним. В груди нарастала смесь злости и беспокойства.  Успеть. Не опоздать. Не в этот раз.  Грязь и пыль въелись в костюм, ссадины на руках кровоточили, выдавая следы его отчаянного спуска. Кристина Рей обернулась на шум, её острый взгляд скользнул по его растрёпанному виду. Она стояла чуть в стороне, ещё не отойдя от светской болтовни с гостями, но её глаза сузились — не столько от тревоги, сколько от привычки замечать всё, что пахло неприятностями. — Ради всего святого, мальчик, что за вид?  Кристина шагнула ближе, поправляя складки платья, будто собиралась выведать всё, что он скрывает. Она слышала шум его падения, но о тьме, ворвавшейся в академию пока не знала — и Гук помнил как она ведет дела. И что она сможет поставить в известность именно Лазара.  — Староста… — он выдохнул хрипло, грудь вздымалась от неровного дыхания. — Пак Чимин, третий курс. Похищен. Нападающий скрылся в лесу. Он говорил отрывисто, тщательно подбирая слова. Ни слова об оборотне, ни намёка на его мутации — лишь многозначительный взгляд. Дежурные ангелы, привлечённые шумом, уже собирались вокруг. Их взгляды метались от ученика к заместителю ректора, чья строгая фигура в тёмном платье выделялась среди толпы. Она его поняла.  — Что случилось? — Кто посмел? — повисли в воздухе без ответа.  — Нужно оповестить всех, — произнёс молодой страж, его голос дрожал от услышанного, а пальцы уже тянулись к письмокрылке. Первый день в дежурстве всегда волнительный.  — Сейчас же сообщу начальнику стражи, — подхватил второй.  — Молчать! — Рэй заставила всех замереть.  Она шагнула к ученику, её взгляд был холодным, но в нём было нужное понимание ситуации.  — Ты идёшь за ним? Тот ответил сразу. Рывком стянул пиджак, ткань зацепилась за свежие ссадины, бросив его на плитку. Лишний груз был ни к чему — ничто не должно мешать.  — Да, — коротко бросил он, встретив её настороженный взгляд.  — Но, мэм, это не по кодексу! — запротестовал молодой дежурный, но его оборвали лишь одним движением брови. — Я неясно выразилась? — её тон был раздражительным. Затем она посмотрела на Чонгука, её голос смягчился, но не потерял твердости.  — Действуй. Оставляй метки на пути. Не лезь на рожон. Жертв больше не нужно. Мы разберёмся. Удостоверившись, что подмога будет, он рванул с места. Как только Чонгук перемахнул через высокий забор, увитый колючей лозой и зачарованными рунами, замер на миг. Глубоко втянул холодный ночной воздух. Туман клубился у земли, пропитанный запахом сырой хвои.  Сердце колотилось, мышцы горели от напряжения, но он заставил себя сосредоточиться. До этого момента он никогда не отправлял сообщений — некому было. Ни друзей, ни любовных интересов, только Вейд, чьи послания были скупые и точные, не требовали ответов. Но сейчас молчание было непозволительной глупостью.  Чон вызвал всплеск магической энергии — слабый, едва заметный в ночной тьме. Энергия отозвалась пульсацией в висках. Кольцо, которое он сорвал незадолго до этого, сработало хорошо, но в этой ситуации — плачевно. Слабак.  Он стиснул кулаки, чувствуя, как чуть заметная дрожь пробегает по рукам. Тень-посыльная, вызванная его магией, появилась перед ним — полупрозрачная, как дым от угасающего костра. Жалкая пародия на силу, которая могла бы быть. Она дрожала, её очертания расплывались, словно чернила в воде так, как словно вуаль всё ещё действовала на него. Силуэт поклонился своему господину, ожидая приказа, и Чонгук, произнёс тихо, но твёрдо: — Оборотень. Лазару Вейду. Тень кивнула, лёгким, почти неуловимым движением. Скользнула прочь. Живое пятно тьмы, огибая корни деревьев, растворилась за стенами академии. Спешила найти получателя как можно скорее.  Далёкий, еле различимый, вой разрезал тишину, и он рванул вперед. Каждый шаг отдавался тяжестью, кровь сочилась из ссадин. Стиснул зубы, отгоняя воспоминания о прошлом — о тех, кого не смог спасти чисто физически, будучи ребенком, слабым. Оставил далеко позади растерянных студентов и благоухающий ботанический сад и громкую музыку. Плантации академии, укрытые ночным туманом, казались зыбкими, словно земля под ногами могла в любой момент провалиться. Болото под ногами, будто намерено, пыталось замедлить его.  Скоро лес сомкнулся вокруг Чонгука, как живое существо, дышащее неосязаемой опасностью. Сейчас ориентироваться здесь оказалось намного сложней, чем в прошлый раз. Сухие ветви цеплялись за одежду, а корни под ногами норовили подставить подножку. Далёкий вой монстра эхом отдавался в ушах, смешиваясь с собственным сбившимся дыханием. Всё тело почему-то ломило, но он старался не замечать боли.  Как такое возможно? Этот оборотень — ошибка? Случайность? Или там целая стая, поджидающая.  Он прикусил губу, возможно, до крови. Чувствовал, как холодный пот стекает по виску. Что, если похищение старосты — лишь приманка? Ловушка, чтобы заманить в лес побольше жертв — его, стражу, всех, кто осмелится сунуться? Тревога за Пака удивительно сильно вгрызалась в грудь. Почему именно он?  Тоже случайность, или охота по плану? Он пообещал ему, что будет рядом и сейчас не нарушит своё слово.  Замедлил шаг, прислушиваясь к звукам. Роща молчала, и это было зловещее молчание, пропитанное угрозой. Черкнул пальцами по коре ближайшего дерева, оставляя слабую руну — мерцающий след, как велела Рей. Метка вспыхнула и тут же угасла, едва заметная в тени. Всё, что он сейчас мог. Если это ловушка, стража должна знать, куда нужно идти с особой осторожностью.  Следы тянулись слишком очевидные. Сломанные ветки, обрывки ткани, смазанные следы на влажной земле. Тропа будто сама выталкивала его вперёд. Отследить было несложно — даже подозрительно просто. Возникал вопрос. Нападающий и правда не предполагал, что за ним пойдут или он был настолько уверен в себе, что просто не считал нужным заметать следы? Уверен в собственной силе? В стае? Или, что хуже, — специально вёл за собой? На низком кусте, блеснула черная атласная лента. Чонгук узнал её сразу — ещё на приёме она выделялась на светлой шее старосты. Яркий штрих на чужом полотне, к которому он не имел никакого отношения. Позже, на крыше, украшение тоже привлекало внимание. Чуть дальше, на тропе, лежал браслет — незамысловатый, сплетённый из нитей двух цветов. Без всякой хрупкой изысканности. Его точно не было на руках Пака. Но всё же внутри он ощутил безошибочную уверенность: это его вещь. Интуиция. Тихий голос разума, которому он верил, как кто-то верит собственным карманным часам.  С каждым найденным предметом напряжение только росло. Слишком прямолинейно, слишком уж удобно. Будто зверь не убегал, а заманивал. Будто всё это — часть тщательно выбранного маршрута. Гук это понимал, как и то, что староста, скорее всего, сейчас крайне беззащитен и напуган. Было заметно, что тот, в последнее время, был нестабилен эмоционально. Несколько дней назад. Он опоздал. Сильно опоздал. Когда двери библиотеки распахнулись, внеплановое собрание было уже в разгаре. Цифры сверялись, бумаги шелестели, голоса перекрывали друг друга насколько это было возможно. Работа кипела, а время уходило слишком быстро. Старосты младших курсов и горстка временно преданных волонтеров пожертвовали ужином ради первых итогов. Терпения уже становилось заметно меньше.  Тишина застыла, будто её перерезали ножом. Не спеша, но уверенно, он двинулся внутрь, и все взгляды потянулись к нему. В них смешивались усталость и немного раздражения. Все будто именно его и ждали. Все, кроме одного. Чимин не поднял головы. Пальцы прилипли к строчкам книги. Он указывал на них для Ханны, делая вид, что сосредоточен разговором с ней. Но точно чувствовал — на себе этот взгляд темных глаз, спокойный, цепкий. И оттого ещё упорнее избегал его. Внутри всё начинало кипеть от накопленных, в последнее время, эмоций. Единственный способ сохранить равновесие был прост — игнорировать опоздание помощника.  А тот, заметив упрямое молчание, лишь скользнул взглядом. Недавно он мысленно окрестил Чимина своим старостой—  не вкладывая в это глубокого смысла, просто как удобный ярлык, чтобы не распыляться на чужие мнения. Это позволяло ему сохранять сосредоточенность исключительно на его словах, отсекая ненужный шум. Сейчас этот свой демонстративно отгораживался, и в этой невидимой стене было больше вызова, чем в любой прямой реплике. Вечером, в мягких бликах заката, староста казался куда более отстранённым. Его лицо выглядело сосредоточенным, но в этой точности было слишком много усталости, словно часть его внимания находилась где-то далеко. Пак больше не отправлял письмокрылок, не заглядывал в его комнату по вечерам. Кружки в сто тринадцатой уже пару дней стояли пустыми и скучали по прежнему теплу. Не знал, как всё это ощущалось для его старосты. Возможно совсем иначе. Скорее всего для Чимина эти вечера были внутренним компромиссом, чем уютом: навязанная обязанность делить пространство, усталость, позволять чужому присутствию прорезать тишину. В прочем, это была его воля. В этом было что-то особенное. Новое. Открывать дверь сверстнику, встречать. Наблюдать за тем, как тот раскладывает свои нудные, многочисленные папки чуть ли не по алфавиту. После идти в столовую, с определенной целью. Снова встречать там Соён, переговариваться о пустяках, кивать друг другу, и слушать её болтовню. Выбирать напиток — тот, который действительно оценят, который примут тёплыми, живыми руками, оставляя чувствовать лёгкое тепло в ладони. А устав от справок и рукописей, переводить внимание на отдых, разговоры, шутки. Смеяться, менять цвет свечения эмоцита с зелёного на жёлтый. А после, когда староста отключится, даже с учётом выпитого кофе, ждать. Неловко ждать… пока тот проснётся. Покусывать губу от скуки. Скрестив руки на груди, лежать на кровати. Изредка скользить взглядом по ангелу, ловя легкую дрожь ресниц и мягкий вздох. За то время, что Чонгук помогал ему — точнее, не давал сойти с ума от множества бумаг, — успел привыкнуть к новой, неожиданной привычке: находить в комнате жизнь. Словно внутри неё завёлся тихий, почти домашний быт.  Это стало маяком, маленьким, но значимым.  Гук ловил себя на мысли, что ему не хватало этой простоты, которой была наполнена академия всё время. Конечно, в переизбытке не нуждался, но понимал: это приятно — не думать о прошлом хоть немного, не накручивать себя. Заниматься ерундой, в которой будто есть смысл. И, стоит признать, благодаря всему этому сам он спал лучше, спокойнее.  Пауза. — Привет, я здесь, — помахал компании. Волосы растрёпаны, кофта перекинута через плечо. Все, кроме его старосты, тихо поздоровались в ответ. Соён любезно, с легким румянцем на щеках, подвинулась, освобождая ему место на лавке. Простая, почти незаметная вежливость, но приятная. — Нет. Это мы здесь. Уже как час. — голос Пака прозвучал с неожиданным холодком.  — Кстати, разбираемся с твоей идеей. — Ханна посмотрела прямо на него, не скрывая раздражения. — Когда нам отказаться от твоих рун? Сейчас или перед самым приёмом? Чтобы мы остались без выстроенного света. — Почему так нервно? — спокойно поинтересовался он. — Я как раз договаривался с теми, кто может помочь. — Договорился? — переспросил уже Чимин, скрестив руки, — На составление договоров ты потратил именно час времени наших сборов? Молчание накрыло пространство. Даже шорох страниц исчез. Чонгук уловил, как взгляд Ханны мельком задержался на Чимине, а сам староста слегка нахмурился, но зато смотрел прямо на него. Соседние столы будто тоже притихли: шум библиотеки смягчился, оставив только напряжение между ними. А Чон расслабился на своем месте, вытянул ноги, ощущая лёгкое удовольствие от того, что легкое напряжение мышц исчезает. — Нет, — Гук откинул голову в бок, — на это я потратил минут пять, остальное время занято моей плановой тренировкой. Кажется, как раз смог избежать кучи ненужной информации и успеть к моменту моего обсуждения. Он сказал это так легко, будто весь этот разговор был для него лишь фоном.  Староста опёрся руками о стол, попутно захлопнув книгу. Ким моргнула, слегка вздрогнув, и забрала её со стола, будто книга стала виновницей всего происходящего. Сама отвела взгляд. — Ты ведёшь себя несерьёзно и неуважительно. По отношению к другим и к общему делу.  — Напомню, что я здесь не по своей прихоти. Ты сам пришёл ко мне с этим… желанием. Чимин хмыкнул. Прихоть? Желание? Почему всё это так звучит, словно речь идёт о чём-то другом, а не о работе? — Напомню, что… именно благодаря моему желанию, твои многочисленные пропуски и незакрытые предметы откладываются в ящик.  Собравшиеся заинтересовано наблюдали, метая взгляды то на одного, то на другого. В воздухе словно искрились накопленные эмоции последних дней. Все будто этого и ждали. — Уже самое время говорить, что мне плевать на похвалу и рейтинг? — продолжил Чонгук, лёгкая улыбка играла на губах. — Не строю культ своей личности на том, чтобы казаться лучшим во всём и для всех. — Стараться и не пробовать — это разные вещи. Знаешь, только слабаки не пытаются. Чон едва заметно оживился. Его плечи слегка напряглись. — Слабость, это самое сильное состояние. Для слабых есть только один выход — расти, становиться сильнее. А тем, кто уже успешен, остаётся лишь переживать о том, как скоро они падут. Чимин прикусил губу, сердце застучало быстрее. А Чон поднялся и направился к выходу. Тратить время на бессмысленные споры он не хотел. Когда массивная дверь закрылась за ним, вдруг его охватило чувство стыда. Кажется, он облажался. Достойный староста не должен был так реагировать. И он, сам, не должен был так реагировать. — Нужно с ним поговорить! — Нужно его исключить! Лунэль и Ким высказались почти одновременно, словно мысли родились в двух головах одновременно. Остальные недоумённо переглядываясь, не понимая, что делать дальше. А подруги в этот момент ощутили, что расстояние между ними выросло, а привычная близость понемногу уходила. Сейчас они все реже сидят бок о бок или сохранят места друг другу. — Я скоро вернусь, — пробормотал Чимин себе под нос, больше для себя, чем для кого-то другого. Он оттолкнулся от стола, слегка шатнув его. За спиной остались шепчущиеся студенты, следящие за его резким уходом и напряжением, что ещё витало в воздухе. Свежий осенний ветер, дерзкий и влажный, налетал резкими порывами, будто пробовал на прочность крышу. Срывал листья с ветвей. Они кружили в воздухе и с сухим шорохом скользили вниз, оставляя за собой ощущение чего-то окончательно прошедшего. Над горизонтом расплывался закат — тёплый, медовый. Розовые тучи предвещали сильный ветер на следующий день. Всё вокруг дышало прощанием с летом. Помощник сидел на краю крыши, спина округлена, плечи расслабленные. Надел кофту обратно. Из-за погоды. Его силуэт на фоне переливающегося неба казался чуть отстранённым, чужим, как будто он принадлежал не этой школе и не этим людям. — Я знал, что найду тебя здесь, — прозвучало тише, чем он рассчитывал. Чонгук, чуть повернув голову, посмотрел через плечо. Будто демонтируя, что не против его присутствия. Ангел опустился рядом, осторожно. Не хотел испортить хрупкий момент уединения одногруппника. Черепица холодила сквозь ткань, но он не обращал внимания. Потоки ветра били в лицо, трепали волосы. И в этом было странное, почти явное, ощущение свободы. — А где же мне ещё быть?   Пак не осознавая, засмотрелся на его профиль. В свете заката такой правильный, острый. Но быстро пришел в себя и перестал так явно пялится. — Ты ведь живёшь один, — ответил после короткой паузы, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес. — Как так получилось? — Повезло, наверное, — Гук пожал плечами.  Чимин, кажется, хотел спросить что-то ещё, но замолчал, словно почувствовав, что граница, за которую не стоит заходить, уже близко. Он снова отвернулся к горизонту, где последние полосы света разрывались и тонули в сером мареве. Атмосфера на крыше сгущалась, как сумерки вокруг. Становилось прохладнее, а тишина между ними — тяжелее, наполненная неловкостью. — Слушай… извини. Я не хотел так говорить, — голос старосты прозвучал глухо. Он опустил голову, спрятал взгляд за ладонями. — Ты… нам нужен. И ты вообще далек от слабости. Просто сейчас всё так непонятно…сумбурно. В общем, прости… Слова давались тяжело. Не потому, что он не хотел их произносить — потому что умел извиняться только под давлением. Всю жизнь извинялся не за проступки, а за достижения, которые считали недостаточными. За поведение, которое матери казалось позорным. За то, что упустил выгодную дружбу с сыном Мина. За то, что не соответствовал чужим ожиданиям. Он привык произносить извинения как обязанный долг, как нелегкий налог за собственное существование. Но сейчас было иначе. В груди не кипело возмущение, не звучал привычный внутренний протест. Он понимал — на этот раз ошибся действительно он. Перешёл черту. Чонгук был прав. Никто не заставлял его обращаться к нему, не навязывал сотрудничество. Это была его, внезапная и, возможно, глупая инициатива. И теперь он осознавал — Чонгук помогал. Гораздо больше, чем следовало ожидать от человека, которому изначально вовсе не нужно было быть частью этой схемы. Стыд жёг изнутри, и от этого хотелось спрятаться ещё глубже в собственных руках. — Я услышал тебя, — спокойно отозвался Чон. Их взгляды встретились: растерянный, виноватый одного — и слегка заинтересованный второго. — Можешь не переживать. Он слегка поморщился, будто сам отгонял лишние мысли, и добавил с едва заметной усмешкой. — И то, что сказал я… не принимай близко к сердцу. Я не считаю тебя занудой. Ну, по крайней мере, не всегда. — Его улыбка стала чуть шире, почти лукавой. — Думаю, тебе нужно просто расслабиться. Излишняя сосредоточенность и напряжение ещё никому не помогли. В этих словах не было издёвки. Только странная лёгкость, которая сбивала с толку — как будто он в любой момент мог выйти из спора и оставить за собой ни поражение и ни победу. Игривое спокойствие.  И это удивляло.  — Не могу, — выдохнул староста, разжимая сцепленные руки. — Нельзя… — сам не понимал, хочет ли делиться этим вслух, ведь слова уже звучат слишком откровенно. — Нельзя что? — Чон откинулся на локти, теперь глядя на Пака снизу вверх. — Нельзя облажаться… — тихо, почти неслышно, — мне бы хотелось быть свободным, — вырвалось у него, — не зависеть от кого-либо. Как ты. У тебя так много… пространства. Свободы. Даже одиночества. — Знаешь, свобода звучит красиво, пока не понимаешь, что она в основном о пустоте. — А как… семья? — М-м, семья… мы не общаемся. Давно. Нет необходимости ни отчетах в письмах или отъездах. — Я это заметил, — Чимин грустно улыбнулся. Его догадки подтверждались. — Всё не совсем удачно складывается, да? — От этого Гук замер на миг, тупо уставившись на него. — Можно и так сказать. — ответил слишком быстро, будто поставил точку. — Понимаю. Об этом разговор лучше не продолжать. Лгать было проще, чем признать, что за его свободой нет ничего, кроме страха и одиночества. — Не думал, что ты умеешь извиняться. — Это ещё почему?! — С тобой не вяжется. — Тем лучше. Из моих извинений всё равно ничего не свяжешь — ниток не хватит. В тот вечер Чимин утвердился в своём: всё оказалось именно так, как он и предполагал. И вместе с тем он понял — стоит старательнее контролировать эмоции. Ведь, чем больше он видит схожести между ними, тем сложнее закрывать глаза на все остальное. Разговор потёк в другое русло: Чонгук рассказывал, как ему удалось раздобыть ключ от крыши. Староста так и не догадался, с кем именно тот наладил контакт ради этого. Потом говорили об учёбе, и Пак впервые всерьёз подумал, что после приёма может попробовать помочь одногруппнику подтянуть некоторые предметы. Были ещё мелочи — разговоры без цели, случайные фразы, шутки и просто приятная тишина. До тех пор, пока небо не потемнело, а всё вокруг не наполнилось запахом осени. В библиотеку в тот вечер они так и не вернулись. И оказалось удивительно приятно — хотя бы иногда не пытаться всё контролировать.  Да, это было правильным решением — попытка сгладить острые углы, найти компромисс. Но прошла лишь ночь, день от силы, и Чимин словно снова замкнулся в себе. Старое напряжение вернулось, привычная холодность легла на его плечи. Чонгук не знал, что удивляло его больше: сам факт этой непредсказуемости или то, что теперь каждый раз подмечал её. Задумывался о причинах. Даже задерживался на занятиях дольше чем планировал. Словно с этим можно было добиться большего, чем просто одобрение. Предчувствовал ли ангел опасность с самого начала? Или так сказывалась усталость? Чон сунул найденные вещи в карман брюк и двинулся дальше. С каждым шагом дыхание становилось короче, неровнее, а боль от метки на пояснице накатывала тяжелыми волнами. Жгла изнутри, разрасталась, поднималась вверх, пронзала спину и грудь. Стягивая её тугим обручем. В какой-то момент почувствовал, что движение даётся с большим трудом, как если бы каждая мышца сопротивлялась. Вой. Резкий, тянущий, такой близкий, что воздух в груди на миг застыл. Понял, рядом река. Шум воды стал отчётливее — тяжёлый гул, удары потока о валуны. Зверь остановился здесь. Подобрался ближе, и открылся вид на беспокойное русло. Берег был усеян галькой, скользкой от влаги, а вокруг темнели заросли ив. Длинные ветви шептали в ветре, цепляли воду. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный вонью. Сыростью воды и прелой гнилью. Чонгук заметил первым его. Чимин лежал у самой кромки, скрючившись, без сознания, без сил. Рубашка разодрана, правая штанина промокла кровью и грязью. Общий запах ударил сильнее. Железо и тухлое мясо висели в воздухе плотным облаком. Лунный свет выхватывал из темноты картины, от которых поднимался живот. Зайцы с вывернутыми наружу внутренностями, их кишки рядом тонкие, как намокшие верёвки. Птицы с вырванными крыльями, разбросанные по гальке, как игрушки, что больше не забавляют. Молодой олень, ещё когда-то быстрый, с разодранным брюхом — молчаливое предупреждение о чужом голоде, что не знает насыщения. Мухи уже давно гудели, слетаясь на свежую плоть. Некоторые тела ещё дымились теплом, но их кровь утекала почти неохотно, без жадности, без вкуса. Неподходящая. Не та. Лишь аперитив перед настоящей трапезой. Монстр сидел в странной, вывернутой позе, склонившись к изуродованной туше. Шерсть клочками, тело перекошено мутациями: руки удлинённые, когти длинные, будто продолжение пальцев, из язв сочится гной. А на шее, нелепо болтаясь на рваной цепочке, качался серебряный медальон. Он рвал мясо жадно, но в каждом движении ощущалось нетерпение, словно он пробовал найти сытость, которая всё никак не приходила. В прочем это не совсем важно, ведь самая желанная добыча лежала рядом. Беспомощная. Чонгук застыл, глядя на него сквозь ветви. Жив. Едва дышит. Раны глубокие, но не смертельные. Самое плохое, что истекает кровью. Возможная инфекция убьёт быстрее, чем когти. Время… только время. Подмога будет. Нужно лишь выиграть миг. Оборотень с отвращением отшвырнул к реке серую тушу. Вода вспенилась, унося её вниз по течению. Тварь резко дёрнулась, словно от удара током, и повернула морду к ангелу. На миг в её глазах мелькнуло что-то неразличимое — физическая боль? Он вцепился когтистыми руками в собственное лицо, царапая кожу до кости, будто пытаясь выдрать из себя кого-то чужого. Суставы трещали, спина выгибалась в неестественной дуге. И из глубины горла вырвался надломленный голос. — Ахг… соврррал… мне… — губы искривились, глаза закатились, и уже иным тоном, почти торжествующим, прозвучало, — теперь… сам себе хозяин. Тварь поднялась на лапы, втянула воздух. И рывком повернула голову в его сторону. Красные глаза вспыхнули, как угли в аду. Морда исказилась. Клыки показались в опасном оскале. Монстр понял, что не один. Скрыться уже не было смысла. Чон вырвался из укрытия. Ничто не должно мешать. Существо нужно держать в поле зрения. Во взгляде того ещё теплилась крупица разума, но увиденного хватило, чтобы понять — говорить бессмысленно. Оставалась только сила. Времени на подготовку не было. Оборотень приблизился удивительно быстро. Когти рассекли воздух. Чонгук ушёл влево, присел. Правой рукой отбил удар, тут же врезал под рёбра. Бесполезно. Зверь не почувствовал боли, даже не замедлился. Пришлось отскочить назад, держать дистанцию. Но бешеный оборотень только рвался вперёд, видя в нём угрозу, соперника, что посягает на его добычу. Ловкие прыжки — влево, вправо, назад. Каждый раз когтища проходили слишком близко, раздирая воздух. Гук чувствовал жар его дыхания, гнилостный смрад из пасти. Зверь шёл напролом, не останавливаясь. Разъяренный рёв потряс берег. Он оскалился, оголяя ряд гнилых, жёлтых зубов. — Это моя награда! — прорычал он, захлёбываясь яростью. Отступать больше нельзя. За спиной тянулись рядами валуны. Опасно быть прижатым к ним. Чонгук резко рванул вперёд. Удар кулаком в морду — голова твари дёрнулась. Сразу же пинок ногой, достаточно сильный, чтобы зверь отшатнулся. Это шанс. Нужно свернуть ему шею. Но оборотень выровнялся слишком быстро. Рванулся вперёд и сбил его с ног, вдавив в сырую землю. Лапа, сочащаяся гноем, свистнула вниз — Чонгук успел откатиться вбок. Он врезал коленом в брюхо, затем локтем по носу. Зверь зарычал, резко отворачивая морду. Чонгук перекатился на живот, надеясь вырваться. Не успел. Удар обрушился на спину — резкий, как хлыст, выбил воздух из лёгких. В глазах мелькнула тьма. Он вскрикнул от боли, судорожно пытаясь вдохнуть. Перевернулся и, в отчаянии, оттолкнул нападавшего обеими ногами. Тот пошатнулся и откатился назад. Не дав себе времени вдохнуть, Чонгук вскочил и ударил ногой с размаху. Но зверь не только выдержал удар — он перехватил его, и по инерции они вместе несколько раз перекатились по земле. Монстр поднялся быстрее, чем он ожидал, схватил его и швырнул в сторону — так, будто тот ничего не весил. Глухой треск: спина и поясница встретились со стволом дерева. Сдавленный стон вырвался сам, обрубленный болью. Мир расплылся. Он рухнул на колени, вцепившись пальцами в землю, но тело не слушалось, всё кружилось. Хватка снова сомкнулась — Чонгука сорвали с земли и швырнули, крутанув в воздухе. Рубаха треснула, ткань разлетелась клочьями. Мгновение — и ледяная вода сомкнулась над головой. В висках звенело, лёгкие горели, тело тянуло вниз, словно к каменному дну. На секунду Чонгук позволил себе тонуть. Подводная тишина была обманчиво спокойной. Но уже в следующее мгновение он рванулся, грудь раздиралось жгучей болью. Открыв глаза, он увидел мутное дно и рывком оттолкнулся, выталкивая себя вверх. Пальцы нащупали камень — влажный, скользкий, но достаточно тяжёлый. Его хватка сомкнулась, и когда чёрная тень метнулась с берега, он сжал зубы и изо всей силы ударил. Камень с треском врезался в череп уродливого монстра. Вода взорвалась брызгами. Уродец дернулся, хрипло рыкнул, и тяжёлое тело на мгновение обмякло, и плюхнулось ко дну. Чонгук остался стоять над ним, жадно хватая ртом воздух. Сердце гулко колотилось, разгоняя вены. — Есть… — сдавленно выдохнул он. На несколько мгновений повисла зыбкая тишина. Лишь плеск воды, лишь звон в ушах. Чонгук обернулся. Среди серых камней лежал Чимин. Глаза его были приоткрыты — мутные, затуманенные болью. Из разодранной ноги текла кровь, расползаясь по земле тёмными пятнами. И всё же он смотрел на Чонгука. Смотрел, будто в последней надежде. Ладонью, с усилием, прижимал рану. Сделал рывок к берегу. Руки гребли по ледяной воде, каждая секунда была пыткой для и без того избитого тела. Но он держался на одном. Дотянуться до него. Унести отсюда. Вода взорвалась за его спиной. Тварь не умерла. Она лишь затаилась. Рёв пронзил уши. Из воды вырвалась когтистая лапа и с размаху ударила сбоку. Висок вспыхнул ослепляющей болью. Всё поплыло. Мир перевернулся. Чонгук рухнул обратно в реку. Вода сомкнулась с глухим хлопком. Существо всей тяжестью навалилось сверху, вдавив его глубже. Воздух вырывался пузырями, уходил к поверхности, исчезал. Он бился, пытался вырваться, но удары под водой были слабыми, вязкими, словно сквозь смолу. Ещё один удар в его грудь. В ребрах что-то хрустнуло. Боль обожгла, но тут же потонула в вязкой темноте. Бесполезные движения стали редкими, рваными. Последний пузырь воздуха вырвался наружу — и больше ничего. Чонгук полностью иссяк под мутной поверхностью. На берегу Чимин увидел многое, за то время как пришел в себя. Он был в ужасе. Слёзы текли по грязным щекам. Пытался подняться, но руки дрожали, не слушались. Тело было слишком слабым. Пальцы лишь скребли по мокрой гальке. Не чувствовал ног. Всё, что мог — смотреть. Смотреть, как тот, кто пришёл ради него, исчезает в объятиях воды. Тяжёлые шаги прервали эту агонию. Оборотень вышел из реки, всё ещё подрожая человеческой походке. Вода стекала с шерсти темными струями грязи и крови, когти царапали камни, оставляя борозды. Гнилые клыки блеснули, когда он облизывался, и тяжёлое дыхание с хрипом разносилось над берегом. Каждый шаг приближал смерть. Галька сыпалась, камни трещали под лапами. А из груди Чимина вырвался хриплый, жалобный звук. Ангел закрыл глаза. В ушах застряло рычание, приближающееся, глухое и зловещее. Не знал, о чем сейчас думать. О чем жалеть. Звуки возни заставили посмотреть. Сердце замерло. Руки Чонгука крепко обхватили оборотня. И через секунду существо с силой отлетело далеко назад. С глухим треском ударившись о каменистый берег. Глаза Чонгука казались черными, непроглядными, чужими. Метка на его пояснице зажглась слабым свечением. Пустила тонкие корни по всей спине, переползая на правую ключицу и руку. Узоры изгибались. Нечеткие, но словно живые, дрожали. Ветер, рябь воды, звуки леса — всё вокруг стало фоном. Зверь вскинулся и бросился на него. Но Чонгук, словно не тот, что был несколько минут назад, легко отшвырнул его обратно в воду, точно указывая, где его место. Монстр не успел подняться полностью, как получил удар в голову — раздался звонкий хруст. Оборотень взвыл, взбивая воду, оставляя брызги и пену. Гук изменился кардинально. Глаза пылали гневом. Он ухватил оборотня за шкуру и притянул к себе. Пальцы вонзились в морду твари, выдавливая глаза — хруст, визг, темная жидкость смешалась с речной пеной. Оборотень завыл, ослепленный, но не сломленный. Лапы молотили вслепую, когти задели бок, оставив, в обычном состоянии, жгучую, полоску боли. Новая вспышка внутри. Сила хлынула в каждую мышцу. Голова монстра встретилась с валуном. Раз. Кровь взлетела в брызгах. Два. Хруст лобной кости, тело дёрнулось. Три. Тварь в руках обмякла. Он бросил её в воду, рычание утонуло. Медальон слетел в реку, уходя вместе с мутной водой. Тишина. Потом всё ожило. Метка на спине Чонгука постепенно поползла, корни узоров растворились, оставив на коже лишь слабое свечение, будто напоминание о том, что сила была не вечной, но достаточной, чтобы повернуть ход схватки. Но она не давалась просто так. Только в займы. Чонгук повернулся к берегу и хрипло выдохнул. Ручеек крови скользнул по подбородку, оставляя тёплое ощущение металла на губах. Он заметил приближающуюся стражу — академическую, и семейства Пак. Шаги гулко отдавались по каменистому берегу, но сам почти ничего не слышал. Разум всё больше туманился болью и резко накатившей усталостью. Ноги предательски подломились. Вокруг уже начали появляться магические барьеры, рассекая воздух лёгкой синевой. Ангелы рассыпались по берегу, принимая позиции. Каждый готовый к действию, но казались лишь размытыми силуэтами. Лазар успел подхватил его под руки, прежде чем тело окончательно отказало. Всего мокрого трусило. Чон больше не различал криков, команд и всплесков воды. Мир растворялся в боли и усталости. Глаза сами смыкались, а мышцы произвольно напрягались, будто подчиняясь чужой силе. Чимин лежал неподвижно, окружённый парящими вокруг стражами. Его взгляд был прикован к Чонгуку. Он видел его таким — измученным, покрытым ранами, но сильным. Признание этой силы сковывало тело, не позволяя пошевелиться. Всё ещё казалось невероятным, всё это, что произошло. Не мог оторвать глаз от того, кто спас его. Понимал, что перед ним человек потенциально опасный, обладающий невероятной силой. В то время, пока сверстники даже не умеют пользоваться элементарной магией. Чимин был поражён. Вопросы сыпались на него со всех сторон, но он не вникал в их суть — лишь кивал, стараясь удержать дыхание и не потерять нить происходящего. Ведь он увидел многое, и скорее всего, всё это его заставят забыть. Голос матери — тёплый, но дрожащий, наполняет его разум. — Чонгук, милый, смотри, не испачкай рубашку. Она тебе ещё пригодится. — Я буду её беречь! Она мне нравится, — улыбается он, слегка дёргая плечами. Её пальцы дрожат, пока она застёгивает последнюю пуговицу. В просторной гостиной поместья всё кажется слишком большим. Белая рубашка с серебряной вышивкой чуть жмёт в плечах, но он гордится ею — отец подарил сегодня, на день рождения. Огонь в камине потрескивает, отбрасывая мягкий свет на семейные портреты: строгий, но всегда ласковый отец смотрит с холста, а мать — с доброй улыбкой — держит его маленького за руку. — В следующий раз всё будет иначе, сын, — произносит он, но в голосе слышится напряжение. Его взгляд тонет в темноте за окном. Чонгук не понимал, почему всё так странно. Вспоминал прошлый день рождения: стены дома не сковывали шумное веселье, смех раздавался из каждой комнаты. Повсюду были друзья, подарки, горели свечи. И главное, в каждом взгляде виднелась радость. Сегодня ему исполнилось десять. Круглая цифра манила обещанием чего-то важного, особенного. Но вместо праздника была тишина, глухая, напряженная. Как и весь прошедший год. Как будто всё поместье сдерживало дыхание. Чонгук потянул мать за подол, ища в её глазах ответ. Он хотел, чтобы она улыбнулась, чтобы снова почувствовать себя частью чего-то большого, тёплого, как когда-то. — Папа опять уходит? Она гладит его по голове, избегая взгляда: — Нет, малыш. Сегодня уходим мы. А папа присоединится к нам позже. За прозрачным стеклом — ночь, серебро луны на кронах деревьев, широкая аллея, ведущая к воротам, и тьма. Она сползала по склону холма, где раскинулось поместье. Сначала — лёгкое движение. Будто тени деревьев изменили форму. Потом ещё. Они становятся гуще, плотнее, и вот уже не спутаешь. Это не ветер играет с листвой. Отец резко выпрямляется. Из темноты, между стволами, проступают фигуры. Сначала — одна, высокая и слишком тонкая, словно вытянутая. За ней — другая, тяжёлая, четырёхлапая. И десятки глаз вспыхивают красным, словно угли в печи, и медленно поднимаются вверх по склону. — Нет… — губы мужчины сжимаются в тонкую линию. — Их слишком много. Ерин, уходи! — Что?.. — мать замирает, не сразу понимая. Мужчина уже двинулся вперёд, в глазах горит решимость. — Уходите, скорее. Нас обманули. Они здесь.  Крики стражи рвут ночь — резкие, отчаянные, в перемешку со звоном стали и звериным рёвом. Чёрный дым заполняет коридоры, густой, удушающий, словно сама тьма решила проникнуть в дом. Чонгук падает на колени, пальцы судорожно цепляются за холодный пол и дорогие ковры. — Беги, Чонгук! К восточному выходу! — Ерин хватает его за плечи, голос её срывается. Он видел внутренний двор, где располагалась гостиная. Высокие ветражи позволяли четко видеть происходящее там. Особенно с коридоров верхних этажей. Помещение казалось открытой книгой. Ярким пятном, среди остальной темноты поместья. Сейчас там разворачивалась битва на смерть. Отец рвался вперёд — прямо на фигуру в чёрном плаще. Высокий силуэт, глаза которого горели алым, словно факелы, излучал такую мощь, что казалось, будто воздух сжимается сжимается даже здесь. — Нет! — срывается с губ женщины. — Не оборачивайся, слышишь? — мать толкает его дальше по коридору, — Беги к лесу! Как можно быстрее! Своим путем, помнишь же, да? Мать резко сворачивает, не выдерживая. Направляется к лестнице на первый этаж. Не оставит мужа одного. А его ноги несут дальше. Он старается не смотреть вниз, в окна гостиной, но сама планировка их поместья заставляя оббегать то место, будто разрешая наблюдать с любого угла. Раньше отсюда виднелись балы, приемы, празднования. Сейчас кошмар. Чонгук не выдерживает, стоит повернуть за угол и величественный зал больше не будет в поле зрения, поворачивается. И видит. Как тень накрывает его отца, мгновенно, как волна. Вспышка. Кровь летит на стены, на ковёр, на мебель. Мать падает рядом с телом, руки её дрожат, она заслоняет мужа собой, как будто может удержать смерть голыми ладонями. — Уйди! — последний раз её голос прорывает гул и стены. Она смотрит сквозь силуэт. В окно, будто знает, что он на другом конце медлит и видит. Передвигается по пока ещё безопасному маршруту. Пару раз скрываясь за колонами и статуями, не решаясь узнавать дружеские ли силуэты и тени проносятся мимо. По ступеням вниз, через двор, своими, детскими потайными путями. В лицо бьёт холодный дождь, мокрая трава скользит под ногами, заставляет поскальзываться. Позади пылает чат. поместья — огонь лижет стены, внутри пожирает портреты, шторы. Слышатся крики слуг. Звуки боя. Огни гаснут. Он один. Чонгук сидел у обочины почти заросшей тропы, сжавшись в комок. Дыхание всё ещё не могло прийти в норму. Выносливость взявшаяся из неоткуда, в миг закончилась. Белая рубашка с серебряной вышивкой теперь была грязной и в некоторых местах порвана. Ткань липла к коже. Он бессильно теребил её края, как будто от этого можно было вернуть утраченное.  Звук копыт пробился сквозь шум в ушах. Он вскинул голову. Из темноты деревьев появился всадник — седой, с густой бородой и голубыми глазами под капюшоном. Его лицо было морщинистым и спокойным, как у того, кто видел слишком многое в своей жизни. Незнакомец остановил коня, спрыгнул и опустился на колено перед мальчиком. — Чонгук, — произнёс он тихо, но с уверенностью, будто называл самое важное имя в мире. — Я пришёл за тобой. Совет не оставит тебя одного. Тёплая, большая ладонь коснулась его дрожащих пальцев, сжала их, придавая силы. — Пойдём, сынок. Здесь больше нельзя оставаться. Мальчик не смог вымолвить ни слова, только поднял на него влажный взгляд — полный боли и желания довериться. Старик осторожно поднял его, усадил в седло впереди себя. — Держись крепко. Я рядом. Лошадь сорвалась с места. Ветер ударил в лицо, разметал волосы. Чонгук не плакал — слёзы уже иссякли, только внутри всё сжалось, ломаясь и пустея. Он чувствовал, как горячее пламя позади поглощает его детство. Он был ужасно бледен. Черные локоны беспорядочно спадали на лицо, и Чимин осторожно убирал их, почти не касаясь кожи, словно любое движение могло нарушить его хрупкий покой. Его пальцы дрожали, но он не позволял себе остановиться. Хотелось сохранить в нем хотя бы видимость привычного — того Чонгука, которого он знал до всего этого. Бинты на груди немного потемнели от крови, и ткань явно скоро будет нуждаться в замене. Староста понимал это, но пока не звал лекарей. Вчера его уже выгоняли прочь, лишали возможности быть рядом ночью. Теперь он переживал не только за жизнь Чонгука, но и за то, что его не пустят в лазарет. Иногда серое лицо искажала судорога боли, и тихий стон прорывался из его горла. Каждый из них разрывал сердце, заставлял вздрагивать и крепче сжимать чужие холодные пальцы. Они были ледяные, как будто в них больше не текла кровь.  За окном стлалось холодное утро. Стекло затянуло инеем. И всё вокруг будто лишалось жизни. Чем дольше он сидел рядом, тем сильнее разум терзал другой образ — тот, что Чимин не мог пока стереть из памяти, как бы не старался. Он отвлекся от кошмарного нахождения, посмотрел на неподвижное лицо напротив. Черты были мягкими, почти детскими во сне. Совершенно беззащитным.  Пальцы чуть дернулись, едва заметно сжались в его ладони. Пак замер. Всё, что произошло той ночью, оставило на нём глубокий след. Он был благодарен судьбе за то, что большую часть времени провёл без сознания. Если бы пришлось наблюдать всё от начала до конца — точно бы не выдержал. Но и того, что успел увидеть, было достаточно. Красные, безумные глаза зверя всё ещё горели в памяти. Стоило закрыть свои — и он снова видел, как они сверкают в темноте, как хищный блеск прожигает его до костей. Этот образ возвращался в кошмарах в эти дни. И всё же рядом был он. Чонгук. Его спаситель. Эта мысль ещё не до конца осела в голове.  Да, Чимин видел — каким он стал в тот миг: неестественно сильным, страшным, будто в нём проснулась мощь, которая не принадлежала обычному ангелу. Слишком дикая, слишком опасная. Она ошарашила его. Но не сам Чонгук — нет. Не его лицо, не его руки, не его взгляд. А атмосфера вокруг него. Всё это было тем единственным, что отделило его от смерти. Он не уехал вместе с родителями. Упрямо отказался, пока Чон не проснётся. Академия на ушах. Хаос, шёпоты, тайные совещания. Совет начал расследование. Останки зверя изучают, но ответы никто не спешит озвучивать. Хансу держал сына под своей защитой, как мог. Пригрозил каждому, кто решит допросить младшего: пока тот сам не будет готов, он будет молчать. Письма от отца приходили по несколько раз на день. Они были полны заботы, но между строк ощущалась тревога. Хансу хотел увезти его силой, но Чимин настоял, что останется здесь. Академия делает вид, что всё спокойно. Совет скрывает детали. Большинство студентов ничего не подозревают. Но слухи всё равно медленно расползаются. Говорят, будто старосту третьего курса пытались выкрасть ради огромного выкупа. Кто-то шепчет, что на берегу нашли множество мёртвых животных и что это точный знак загадочных ритуалов. Правда затаилась глубже, чем кажется. И всё это время ангел сидел рядом с кроватью, прерываясь лишь на сон и редкие приемы пищи.  Пак чуть сильнее, ощутимее, сжал чужую ладонь. Опустив взгляд, уткнулся лбом в его мягкую койку, около оголенного предплечья. Сейчас и не намека на какие-либо метки. Веки дрожали от усталости, но здоровый сон всё равно не приходил.  — Ты ведь обещал… — едва слышно прошептал он, сам не понимая, к кому обращается.  Тишина давила. Врачи могли скоро прийти и выгнать его. Снова. Оставить наедине с собственными мыслями. Ему хотелось остаться здесь до конца. Даже, если придётся сидеть на этом неудобном стуле ещё несколько дней. Прижался лбом чуть крепче к простыне, чувствуя запах чистого полотна, смешанный с уловимым оттенком железа.  Тяжело. Каждый вдох давался с усилием. Грудь будто стянута ремнём. Чонгук осторожно попытался пошевелить пальцами — и сразу же почувствовал ответное движение. Его ладонь сжали крепче, почти судорожно, словно боялись, что он исчезнет, если отпустить. Не сразу понял, что тепло рядом было не только от одеял и лекарственных настоев. Кто-то всё это время был рядом. Медленно приоткрыл глаза. Яркий свет ударил по зрачкам, заставив их сузиться. Не повернул головы — просто перевёл взгляд, он увидел хорошо знакомый силуэт, склонённый к его руке. Светлые волосы на макушке вились в беспокойном порядке.  Губы выдали хрипловатое:  — Ещё чуть-чуть, и ты её сломаешь… Прозвучало тихо, но Чимин вздрогнул, словно гром, а не голос одногруппника, разорвал тишину. Его глаза широко раскрылись, ангел ошарашенно уставился на него. На мгновение будто не поверил. А потом во взгляде разлилась такая яркая, чистая радость, что слабая улыбка тронула губы Чонгука. Староста сжался на стуле, но глаз не сводил. Он медленно поднял его руку, будто боясь нарушить хрупкое мгновение. — Ты… ты жив, — выдохнул, голос дрожал, — я думал… — Ты, давай-ка, не хорони меня. Раньше времени.  Пак не выдержал. Он подался вперёд, обхватил руку Чона обеими ладонями, сжимая её так, словно мог удержать мир в этом контакте. Точно молился. Радость смешалась с облегчением, и впервые за долгое время он позволил себе вздохнуть без страха. — Я… я так рад тебя видеть… слышать, — пробормотал быстро. — Ты заставил меня понервничать!  Гук хрипло усмехнулся и закашлялся. С трудом повернул голову. Всё тело ужасно затекло.  — Могу сказать то же самое.  Мгновение тишины. Горьких, уставших улыбок. Сквозняк академии шевелил занавески, серый свет с улицы проникал в больничную комнату. Двое просто смотрели друг на друга. Слов не требовалось.  Чимин постепенно отпустил чужую ладонь, но пальцы всё ещё дрожали. Ясно понимал, страхи не исчезнут мгновенно. Но теперь, он не единственный, кто помнит тот злосчастную ночь.  Чонгук попытался медленно приподняться, принять сидячее положение, но резкая боль где-то в груди заставила его зашипеть. Ангел сразу мягко, но настойчиво, уложил его обратно, удерживая за плечи.  — Не двигайся. Ещё рано. Раненый хмуро моргнул, глаза блуждали, пытаясь найти оправдание этой непривычной слабости, но боль брала верх. Вернувшись обратно, принял аккуратно протянутый стакан воды.  — Попробуй. Медленно. С трудом сдерживая кашель, обхватил стакан дрожащими пальцами. Чимин сидел весь напряжённый, почти охраняющий, следил за каждым движением. Снова выровнялся как струнка. А когда спаситель хмурился от боли, подталкивал стакан мягко. — Спасибо… — выдохнул он, тихо, почти для себя. — Не говори, — перебил Пак, еле улыбаясь сквозь усталость, — даже не думай.  — Как твоя… нога? — Чонгук неуверенно посмотрел на него, словно проверял, стоит ли вообще спрашивать. Пак чуть дольше, чем нужно, молчал, потом перевёл взгляд на костыли, прислонённые к стене у выхода. Внутри всё сжалось — эти деревянные подпорки казались слишком громким напоминанием о случившемся.  — Хорошо, — наконец выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринужденно. Пальцы тут же предательски заскользили по ткани брюк, будто ища за что бы зацепиться. — Правда, первое время без них вообще никуда не выпускали, опасались, чтобы швы не разошлись. А теперь, я понял, что с ними не только безопасней, но и быстрее.  Он осёкся и, не дав Чонгуку вставить ни слова, поспешил добавить, будто хотел скрыться за сухими фактами: — А у тебя два сломанных ребра. Чонгук моргнул, растерянно приподнял брови. — А?.. Чимин чуть улыбнулся — слишком быстро, слишком неловко. Улыбка тут же потухла. — Сегодня вторник, — сказал он мягко. — Ты спал два дня и три ночи. Отвел взгляд и опустил голову, как будто рассматривал свои руки, хотя те лишь нервно теребили подол клетчатой рубашки. Внутри хотелось сказать совсем другое. Что он проверял дыхание две ночи подряд, что сердце сжималось от страха, что время тянулось мучительно долго. Но слова застряли в горле — они были слишком личными, слишком пугающими даже для самого себя. Ведь, они, вроде как, не друзья?  Тишина между ними сделалась тяжёлой. Чонгук смотрел на него, но староста упрямо не поднимал глаз. — Мой отец хочет с тобой встретиться, — сказал Чимин после паузы, будто специально сменил тему. Голос звучал ровно, но руки опять выдали его. — Он всё это время писал, спрашивал, как ты. Передавал пожелания. Я просто… предупреждаю тебя, чтобы не испугался, когда он появится. А он появится… Он на миг посмотрел на него — и тут же снова отвернулся. — Но не думай ничего лишнего. Он хороший. Просто хочет поблагодарить… — Что такое? — Чонгук попытался усмехнуться, но на бледных губах это вышло скорее тенью улыбки. — Я выгляжу так уж плохо? Не так красив, как обычно? Вопрос заставил Чимина задержать взгляд. Лицо Чонгука было изранено, глаза усталые, но именно в этой измождённости было что-то странно притягательное. От этой мысли Пак нахмурился, будто хотел отогнать её. — Героизм тебе к лицу, — отозвался он, легко, как будто между прочим. Они говорили о приёме, староста пересказывал повествование от Ким. И вместе с тем избегали главной темы, которая всё равно, явно, висела в воздухе. Каждый из них чувствовал — есть что сказать, но не сейчас. Не время.  В целом вечер прошёл удачно. Всё прошло по плану, гости остались довольны. За исключением некоторых персон, кто не удержался от привычных выходок. Гук догадался, что речь о Роуз и Торне. Они умели превратить любое мероприятие в поле для интриг и скандалов. Но о том, что эта парочка устроила бурный спор прямо во время благотворительного аукциона, он бы не догадался.  — Их надо приглашать в первую очередь. Для оживления публики. — Мне кажется, им проще уже признать свой роман, — Чимин поднял глаза к потолку, будто ища там подтверждение своим словам, и невольно улыбнулся. — Или хотя бы начать его. — Но ведь они же поубивают друг друга, разве нет? — Гук лукаво взглянул на того. — Может, в этом и дело, — ангел пожал плечами. — Настолько тянет друг к другу, что все эмоции выливаются в ссоры. — Ну, или они просто искренне ненавидят друг друга.  — Да… или так. Он, будто между делом, упомянул про письмо на прикроватной тумбе. Ничего не сказав о том, что его принесла Соён, заходившая накануне. Чонгук только кивнул, не задавая лишних вопросов. Вскоре к ним заглянул молодой помощник главного лекаря. Коротко взглянул, отметил, что ученик проснулся, и снова исчез. Тишина вернулась. Но теперь она совсем не давила, а напоминала затишье после шторма — приятное, нужное. В этой атмосфере было что-то успокаивающее, даже тёплое. Хоть и недосказанность оставалась между ними. И это чувствовалось.  Дверь лазарета скрипнула, открываясь медленно, с тихим вздохом старых петель. В проёме стоял Пак Хансу. Мужчина по видимому спешил сюда, отказавшись от отправки писем. Он снял свою шляпу, часто дыша, и передал её мужчине рядом. За его спиной маячили двое стражников в плащах с эмблемами семьи Пак. Они остались в коридоре, не смея нарушить момент. Сын в ответ ему тепло улыбнулся, поприветствовшись.  Чонгук, несмотря на боль, напрягся и попытался приподняться на койке, опираясь на локоть. Его лицо исказила гримаса, но он стиснул зубы и, с хриплым усилием, выдавил: — Господин Пак… — голос был слабее чем хотелось бы, но в нём звучала привычная вежливость. — Здравствуйте… Хансу шагнул вперёд, и сразу устремился к нему. Он поднял руку, настойчиво останавливая его попытку подняться. — Лежи, мальчик, лежи, — голос мужчины прозвучал мягко, почти ласково, и в этой доброте было столько неподдельного сопереживания, что Чимин невольно замер. Глава семейства подошёл ещё чуть ближе к кровати и обходя сына, внимательно разглядывая его: бледное лицо, влажные пряди, прилипшие к вискам, повязки на руках и груди. — Мм… как дела? — он переступил с ноги на ногу, не находил себе места. — Лекари твердят, что ты крепкий, но я хочу услышать это от тебя. Джентльмен наклонился чуть ниже, осторожно положив руку на его предплечье. И в его глазах мелькнуло то, что запоминалось гораздо сильнее любых слов — благодарность. — Ты ведь спас моего сына. Чонгук удивлённо моргнул, не ожидая такого прямого признания. Несколько мгновений он только смотрел на мужчину. Потом уголки его губ дрогнули — не в улыбке, а скорее в попытке скрыть неловкость. — Не знаю, как на это ответить, господин Пак, — парень криво усмехнулся, но в этой усмешке не было лёгкости. — Я… не мог иначе. Просто рад, что Чимин жив. Он отвёл взгляд, будто боялся, что его глаза выдадут лишнее. И именно в этот момент староста, сидевший рядом, почувствовал, как сердце глухо ударило о рёбра. Просто рад, что я жив? Эти слова кольнули с неожиданной теплотой. Он и сам не до конца понимал, что именно его так задело. Но губы тронула улыбка, которую тут же спрятал, опустив взгляд. Хансу кивнул. Он неспешно подвинул для себя стул, поставил его ближе к койке и опустился напротив Чона. На секунду это движение показалось слишком простым для такого человека, и от этого стало только уютнее. Джентельмен наклонился чуть ближе к нему, будто хотел, чтобы его слова дошли до самого сердца. — Ты не просто спас его, Чон Чонгук, — сказал тихо, но твёрдо. — Ты бросился за ним в лес, один, против твари, которой не каждый стражник осмелился бы взглянуть в глаза. Я в долгу перед тобой. И вся моя семья. — Он сделал паузу и взглянул на сына. — Вы оба слишком много пережили. И я не намерен рисковать снова. Здесь небезопасно.  — Папа, я не уеду. Не сейчас. Я не оставлю своего друга одного.  Новое слово для них вырвалось впервые, и Чимин сам невольно замер, осознавая его вес. Отец был глубоко удовлетворен. Мужчина горько поджав губы, кивнул, будто подтверждая что-то для себя. — Это, само собой, хорошо сказано, сынок. Я рад, что у тебя есть такие друзья. И что ты сам не из тех, кто бросает товарищей в беде. Это многое говорит. Но… — повернулся к Гуку, тон стал ещё серьёзнее, — … но я не сказал, что хочу забрать только тебя. Чонгук, я намерен пригласить тебя в Сильверлейк. Как почётного гостя семьи Пак. И возражения принимать не собираюсь! В нашем поместье тебя ждут лучшие лекари — они поставят на ноги быстрее, чем здешние. Позабочусь, чтобы ты был под нашей защитой. Это меньшее, что могу сделать сейчас.  Чонгук открыл рот, словно хотел возразить, но боль в рёбрах заставила его лишь слабо выдохнуть. Он посмотрел на Чимина. Тот сидел с таким же выражением лица.  — Благодарю, господин Пак. Я конечно же… ценю ваше предложение… — Отбываем сегодня! — мужчина резко поднялся, выпрямился во весь рост. Шагнув в сторону двери, остановился. Обернулся напоследок, — Скоро объявят о внеплановых каникулах, так что не переживайте об учебе.  Не успел Хансу выйти, как дверь распахнулась снова, и в комнату вошли двое лекарей — пожилая женщина с суровым лицом и тот же молодой помощник, несущий поднос с бинтами и склянками. Она нахмурилась, окинув взглядом их двоих. — Ну, хватит разговоров! — ворчливо начала, поправляя фартук. — Долго ещё собирался вымазывать мне простыни? А ты, — она ткнула пальцем в сторону старосты, — не стой снова над душой, дай работать! Перевязку пора делать, а ты тут мешаешь.  — Да-да! Нам ещё раны обрабатывать, а время не ждёт! — закивал её подопечный.  Они уже с трудом усадили своего пациента и разворачивали бинты, причитая о спешке, пока Пак похрамывая добрался к костылям. Переваривал информацию. Уже сегодня они отправляются в поместье Сильверлейк. И это не могло не волновать.