В тихом омуте ангелы водятся 2.0

— Я откажусь. — Нет, — голос Вейда звучал твёрдо, но не без усталости. — Пак предлагает удачный и логичный ход для нас. Эта ситуация уже показала, к чему приводит insouciance. Сейчас оставаться здесь одному — глупость. — Обычно так и было, — усмехнулся Чон. Улыбка вышла кривой и всё ещё чуть болезненной. Словно сама попытка придать лицу лёгкость уже отнимала силы. Он устал ещё до того, как успел сделать хоть что-то. В густой тишине лазарета, пропитанного тяжёлым запахом спирта и горьких лечебных настоев, Чонгук выглядел слишком бледным. То ли это простыни, ослепительно белые, то ли серый, пасмурный свет из окна, делал его лицо излишне хрупким. — Обычно… такого не случалось… — сказал Вейд вполголоса. Он стоял у изножья кровати, прислонившись к подоконнику. Стулья рядом всё ещё оставались неубранными — на них совсем недавно сидели Чимин с отцом. Ректор же даже не подумал присесть. Его волосы сегодня были собраны в низкий хвост — не слишком аккуратно, скорее лишь передние пряди. От привычных вычурных пиджаков и ярких галстуков не осталось и следа — только сдержанная классика. — За свою безопасность и за семью Пак можешь не переживать. У них всё предельно слажено. — Последнее, о чём бы я там думал, — это о себе. Вообще не понимаю, что мне там делать. Это ведь не просто вечер чаепития, а целые две недели. Не возникнет лишних вопросов? Я имею в виду… обо всём. — Я уже дал согласие, — наставник скрестил руки на груди, словно этим хотел подчеркнуть окончательность своих слов. — А делать тебе там одно: налаживать связи и не вытворять глупостей, — он окинул его быстрым взглядом с укором. — И подтянуть учёбу. Иначе я не достану ничего из того, что ты просил. — А вот это был грязный ход. Всё равно не поеду. У меня сломаны ребра, — упрямо бросил Чон. На его лице проступил слабый румянец — едва заметный, но всё же предательский. Упрямство, стыд, смущение — всё это сплелось в нём в неудобный ком. Он чувствовал себя загнанным в угол, и это ощущение только сильнее подстёгивало всё внутри бунтовать. — Были сломаны. Первую ночь. Сейчас остались только швы и прочие царапины. — Что? — парень прыснул со смешком. — Это как? — Твои кости восстановились, — Лазар смотрел на него пристально. Голос звучал серьёзно, и от этого у Чонгука моментально спала улыбка. — Только я заметил это и контролировал процесс. Не могу утверждать на сто процентов, но, похоже, твоя аура пробудилась. — Не может быть… Аура? С меткой? В семнадцать? Гук прекрасно помнил: его отец пробудил свою ауру в пятнадцать. Но он был не просто демоном — легендарным воином, политиком и членом совета. Сам с детства расспрашивал его о первом проявлении силы, мечтал, что когда-нибудь ощутит то же самое. Но теперь… это звучало совсем не радостно. Сила, пробудившаяся без его воли, могла оказаться ловушкой. Неконтролируемая энергия — не спасение, а угроза. Живой маяк, который привлечёт отнюдь не союзников. Конечно, напрямую связывать появление мутировавшего оборотня с охотниками, что когда-то давно шли по его следу, было опрометчиво. Вейд думал так же. Но в глубине души Чонгук чувствовал, связь есть. Тонкая и опасная. Он пересказал всё, что запомнил той ночью. Каждую деталь. Упомянул и слова монстра, которые успел разобрать, и странный медальон на его груди. Даже не умолчал о том, как спугнул парочку на балконе, когда бросился вдогонку, желая разрядить напряжённую обстановку. Но они быстро вернулись к главному. К тому, что произошло после. — Скорее всего, — Лазар говорил сосредоточенно, будто снова пытался разложить всё по полочкам, — в момент, когда метка запечатывалась, она высвободила силовой импульс. Отдала последнее, что могла тогда дать. Именно он обеспечил тебе регенерацию — восстановил наиболее повреждённые органы и кости. Он замолчал на секунду, потом тихо добавил: — И эта энергия металась в твоём теле всю ночь, пока не остановила внутреннее кровотечение. К слову… твой организм был на пределе. Не буду повторять, насколько опрометчиво ты поступил. Чонгук сидел, облокотившись на пару подушек, невольно приоткрыв рот после услышанного. Боль всё ещё разливалась по телу, дыхание давалось тяжело, но он уже привык — и терпел. В первые часы после пробуждения он почти гордился собой. На миг даже показалось, что неплохо справляется с переломами, что выдерживает всё по-мужски. Но сейчас эта наивная мысль обернулась колкой досадой. Оказалось, дело вовсе не в силе или выносливости. Кости срастались не благодаря терпению, а из-за способности, которую он не пробуждал — и уж тем более не контролировал. Они молчали какое-то время, каждый погружённый в собственные мысли. Но тишина не давила. В ней не было неловкости или чуждости — скорее спокойное понимание. Между ними давно существовала связь, невидимая и негромкая. Для Чонгука, Лазар был не просто старшим наставником или надзирателем, а хорошим товарищем. И в какой-то мере союзником в той борьбе, суть которой Гук сам ещё до конца не постигал. Чон часто задерживался в его кабинете — комнате, заставленной потертыми книгами, редкими артефактами и странными предметами из мира людей. Там всегда витал запах нового папируса и дорогого алкоголя. Вперемешку лежали серьёзные трактаты и безделицы, казавшиеся почти игрушками. Но больше всего его удивляло одно: он никогда не чувствовал себя одиноким за теми дверьми. Всё сквозило жизнью товарища. Никакой пустоты. Можно лишь представить, сколько забот теперь свалилось на плечи ректора. Ситуация оказалась из ряда вон выходящей — та, что могла бы обернуться фатальной для всей академии. Но, к счастью, нашлись смягчающие факторы. Во‑первых, нападение и основная угроза произошли в лесу, подальше от глаз большинства. Во‑вторых, пострадало всего два ученика, и лишь один из них удивительно сильно. И этим везунчиком оказался Чон — имя которого почти нигде не значилось официально. Будто его и не существовало. Однако именно эта деталь превращала проблему в куда более тягостную. Речь так же шла о представителе рода Пак — а это усложняло всё в сотню раз. Глава семьи, конечно, человек рассудительный, но, как любой любящий родитель, он не пройдёт мимо, когда речь заходит о его ребёнке. Спасибо хотя бы за то, что он не устроил скандал и не вынес случившееся на суд прессы, как наверняка поступили бы многие. Для него жизнь сына оказалась важнее собственной репутации. Это не могло не радовать, но факт произошедшего не скрашивал общей тяжести. Главным оставалось одно — угроза устранена. И устранил её Чонгук. Теперь эта победа, сколь бы неожиданной и случайной она ни выглядела, делала его фигурой интересующей. Возможно, слишком важной в этом деле. Вейд прекрасно понимал, чем ярче вспыхнет его имя, тем труднее будет удержать всё в тени. — Что… что будет с Чимином? — Гук неуверенно нарушил повисшее молчание и сам удивился собственному вопросу. Он ведь прекрасно знал, как действует Совет. Им всегда было проще убрать свидетеля, чем искоренить саму проблему. — Полагаю, ничего из того, о чём ты уже успел подумать, — спокойно ответил ректор. — Его семья неприкосновенна. Никто не посмеет заставить его молчать или, тем более, стереть память. Плечи юноши невольно расслабились. В груди потеплело от облегчения, хотя он до последнего отказывался признавать, насколько сильно его мучила эта мысль. — Значит… всё это время, тебя здесь не будет? Было волнительно. Чонгук никогда прежде не уезжал далеко за пределы академии один. Если приходилось покидать её стены, то рядом всегда был Лазар — спутник, проводник, человек, который мог удержать от необдуманных шагов. Теперь же ему предстояло ехать одному — и не просто ехать, а провести недели среди чужих, среди персон, к которым он не привык. Мысль об этом оставляла неприятный привкус пустоты и вместе с тем странного смущения. Понятия не имел, как себя вести в подобной обстановке, где каждая ошибка могла обернуться вопросами. — Да. Постараюсь замять всё как можно скорее и, наконец-то, заняться своими делами, — мужчина встретился с почти щенячьим, доверчивым взглядом своего подопечного. Вздохнул, медленно оторвался от подоконника и после добавил, — и твоими. Эти слова сразу отразились на лице подопечного, в нём проступила лёгкая радость, даже детская надежда. Они обсудили ещё несколько деталей, договорились переписываться и держать друг друга в курсе событий. На прощание крепко пожали руки. Лазар удалился так тихо, что шаги его едва отразились в стенах лазарета. Исчез, словно его и не было, будто всё сказанное осталось только в памяти пострадавшего. Он медленно огляделся. Затишье казалось слишком густым, и только скрип половиц где-то за стеной напоминал, что жизнь в академии продолжается — с ним и без него. На груди тянулись тугие бинты. Каждый вдох отзывался тупой болью, а ткань впивалась в кожу. По спине пробежали мурашки. Сквозняк из приоткрытой рамы коснулся его холодом, от чего невольно поёжился. Взгляд задержался на тумбе у кровати. Там лежали его вещи в разных стопках — старые, ещё с приёма, порванные и грязные, и новые, кем-то аккуратно сложенные. Кто бы это ни сделал, сам факт заботы грел. Гук давно не чувствовал такого — что кто-то подумал о нём не из долга или выгоды, а просто потому, что хотел облегчить ему жизнь. С усилием поднялся. Простыни ещё хранили тепло его тела и отпускали неохотно. Взял первую попавшуюся футболку из стопки. Мягкая ткань свободно легла на плечи. На мгновение он прикрыл глаза, позволяя себе забыть про бинты и боль. С больничными штанами он справился закусив губу. Но натянув свои серые тёплые спортивки, почувствовал возвращение к чему-то настоящему. Его переполняла почти детская благодарность — тем, кто придумал такие простые и удобные вещи. Людям. Вспомнил о послании. Белый конверт был аккуратно сложен и запечатан, но без какой-либо подписи. Эта анонимность настораживала. Быстро надорвав край, он развернул лист. Со спешкой скользнул по первым строкам и выдохнул, как только понял, от кого это. Дорогой Чонгук, Надеюсь, с тобой всё в порядке. Я ужасно испугалась, когда узнала о том, что случилось. Ты поступил очень смело, защитив старосту от дикого зверя. Наверное, именно поэтому он проводит так много времени рядом с тобой. На стратостате уже объявили о каникулах. Говорят, ту стаю волков скоро прогонят, и уже через пару недель всё будет спокойно. Может быть, тогда я увижу тебя уже в сознании. Я правда этого жду. Жаль только, что на приёме ты так и не успел исполнить мою просьбу. Но, пожалуйста, не думай, что я обиделась! Просто… мне бы очень хотелось когда-нибудь всё-таки потанцевать с тобой, если будет шанс. Сегодня я уезжаю и, наверное, не успею попрощаться лично. Поэтому решила написать. Желаю тебе скорейшего выздоровления и хороших каникул. До скорой встречи! Лунэль Соён. Чонгук положил письмо на место. Чимин проводил с ним много времени? И почему это так удивляет? Всё логично. Помог ему, спас, а тот благодарен. Но разве он заслужил того, чтобы староста приходил чаще, чем в день, так называемой, выписки из небытия? А про медленный танец с Лунэль он и вовсе забыл. Мысль вылетела из головы ещё тогда, когда почувствовал взгляд старосты на себе, пока каждый кружил со своей партнершей по залу. И больше не возвращалась, когда Пак спешно вышел из торжественного зала, а он сам, по какой-то странной привычке, последовал за ним. Впрочем, он ей ничего не обещал — лишь согласился. Тем не менее пожелания в письме были приятны. До недавнего времени Чон почти не общался со своими одногруппниками. Но стоило перевестись на третий курс, как всё изменилось… Чимин получил письмо от своего стражника: карета прибудет через полчаса. Для спокойствия отца их будет сопровождать ещё один экипаж. Оглядев комнату и убедившись, что не берёт с собой ничего, кроме тёплого кардигана, запер дверь. Сосед уже несколько дней отсутствовал на практике, поэтому, скорее всего, они встретятся только после внеплановых каникул. Староста осторожно зашагал дальше по коридору, к сто тринадцатой комнате. Они договорились через письмокрылки:

«Мы выезжаем через полчаса. Твой ключ у меня. Хочешь, чтобы я зашёл и взял что‑нибудь сам, чтобы тебе не подниматься?»

«Я уже думал, что придётся выбивать дверь и менять замок.

Не хочу тебя перегружать.»

«Не переживай. Отец заметил, что стало с твоими вещами, и вернёт их в тройном размере. Так что с этим проблем не будет. Не спрашивай, откуда он знает мерки…»

«Ладно? Тогда захвати чёрный худи со шкафа. Спасибо.»

Комната Чонгука будто всё ещё хранила запах того вечера. Тут витал цитрусовый аромат — его аромат. Духи стояли на видном месте, оставленные так, будто хозяин наносил их в спешке. Пару дней назад Пак уже был здесь. Он взял ключ из кармана потёртого пиджака, который любезно занесла Кристина Рей. Тогда ангел почти ничего не рассматривал — не было времени, да и самочувствие оставляло желать лучшего. Теперь же, оказавшись снова здесь, ангел невольно уловил изменения, которые раньше ускользали от внимания. Это было так непривычно — вот так свободно входить в комнату одногруппника, с которым они толком и не общались. До недавнего времени. После всего произошедшего Чимин чувствовал себя почти особенным. Ну кто бы мог подумать, что именно он окажется тем, кто вот так просто войдёт в обитель их загадочного и всегда отстранённого одногруппника? Но кем они были друг для друга? Напарниками, случайными знакомыми… или друзьями? Он прекрасно вспомнил, как сам назвал его другом в присутствии отца. Это вырвалось невольно, неосознанно, почти в запале. И теперь хотелось просто хлопнуть себя по лбу. Просто понимал, насколько это было глупо — навязывать своё мнение, своё чувство, свою дружбу тому, кто, быть может, всего лишь поступил как достойный ангел. Лёгкая волна смущения, перемешанная со стыдом, пробежала по нему. Чимин прикрыл дверь и, вместо того чтобы уйти, решил задержаться. Возможно, это его последний визит в сто тринадцатую. И потому хотелось рассмотреть всё чуть внимательнее. Это место изменилось с тех пор, как он впервые побывал здесь. Теперь все детали, которыми постепенно наполнялась комната за те дни, что они проводили вместе, выделялись слишком явно. Мягкий ковер под ногами, на столе — несколько папок, забытых ним самим. Две одинаковые чашки. В чём причина таких перемен — не ясно. Пак подошёл к столу, провёл пальцами по дереву, окинул взглядом папки. Сейчас они навеивали скуку. Пальцы сами привели его к флакону, осторожно, словно боясь, что кто-то может увидеть. Как только поднёс аккуратный колпачок к носу, лёгкий аромат коснулся его. Он сдержанно вдохнул. Потом ещё раз, глубже, прикрыв глаза. Парфюм просто приятно пах. Ничего большего. В этом запахе было что-то… Что-то напоминающее о том моменте, когда всё ещё было в порядке. Пальцы невольно дрогнули. Блестящий колпак сорвался с них и, звеня, закатился под кровать. Чимин сразу опомнился. Это было чистой воды издевательство над самим собой. Придерживаясь за край стола, он медленно опустился на колени, стиснув зубы от неприятного ощущения в ноге. Одеяло оказалось под рукой, и Пак бережно приподнял его, будто боялся нарушить порядок, оставленный хозяином комнаты. В полумраке под спальным местом угадывались лишь смутные очертания. Он протянул руку, нащупывая гладкую поверхность пола, и пальцы наткнулись на что-то мягкое, бумажное. Ангел вытащил сложенный лист, даже не посмотрев на него. Сделал это на автомате — словно убирался у себя, а не рыскал в чужом жилище. Снова поводил ладонью по полу, на этот раз с большей сосредоточенностью, пока наконец не коснулся холодного кристального блеска. Утерянный предмет отозвался лёгким звоном, и юноша с облегчением зажал его между пальцами. Вернув всё на место, как было, он положил скомканный лист на стол. Только теперь заметил, что тот не пуст. Перед ним оказался рисунок. На бумаге был изображён он сам — Чимин, задремавший за этим столом, в том самом свитере с котятами‑ангелами. Узнавать себя на чужом наброске было странно, почти неловко. Но сомнений не оставалось — это был именно он. Внизу мелким, округлым почерком приписано:

«Устал ворчать — теперь отдыхает под крылом своих котят».

Пак замер, упираясь ладонями в поверхность стола. Почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло — мягкий, почти неуловимый толчок, словно сердце на миг сбилось с ритма. Это ощущение было таким внезапным и таким… живым. Неужели Чонгук действительно потратил время, чтобы изобразить его? Мысль казалась абсурдной, но оттого ещё более притягательной. — Красиво… — выдохнул он почти шепотом. Тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и направился к шкафу, ради которого, собственно, и пришёл. Дверцы скрипнули, открывая взгляду неожиданно богатое содержимое, что удивляло. Чонгук, оказывается, был не так прост, как казалось. Полки ломились от одежды, вешалки гнулись под тяжестью вещей. Это был не просто гардероб — целая характеристика личности. Вне стен аудиторий, свободный от обязательной формы, Гук выделялся. Его выбор обычно падал на человеческую моду, популярную среди молодого поколения ангелов и демонов, но в его случае это было нечто большее. В его стиле ощущалась индивидуальность. Оверсайз, лёгкие силуэты, базовые цвета — чёрный, серый, иногда акцентный. Всё это было таким… Чонгуком. Простым, но с характером. Он провёл пальцами по мягкой ткани кофты, висевшей на ближайшей вешалке. Она сразу отозвалась воспоминанием — Чонгук в этом худи, небрежно закинув капюшон, с чуть сонным взглядом и легкой улыбкой. Домашний, тёплый, совсем не тот, каким он привык казаться для остальных. Вещь явно была из числа любимых. За всё это время Пак не раз замечал, как тот выбирает её вновь и вновь, словно в подтверждение — вот, есть маленький островок постоянства. И почему-то именно это простое упрямство трогало больше всего. Ангел, такой скрытный и осторожный, всё равно невольно оставлял ключи к себе — в мелочах. — Однолюб, значит, — староста улыбнулся про себя. Вдруг поймал себя на том, что хочет узнать больше. Хотелось заглянуть глубже — в эти привычные мелочи, в их скрытый смысл. Но тут же Чимин одёрнул себя. Он ведь пришёл сюда не за этим. Не для того, чтобы копаться в чужой душе, выискивать следы того, что ему не принадлежит. Его задача была простой — найти то, что нужно, и уйти. И всё же, стоя перед этим шкафом, чувствовал, как тонкая нить любопытства обвивает его всё крепче. Будто сама комната не хотела отпускать, подталкивала ближе. Ветер за окном усилился — стекло тихо задребезжало, напоминая о прохладе, что царила за стенами академии. Пак бросил взгляд на окно. Серое небо тянулось в бесконечность, сливаясь с ветвями деревьев. В груди кольнуло что-то нехорошее. Это мгновение уединения в этой комнате может оказаться последним. И, быть может, он никогда так и не поймёт, почему все эти мелочи так интересны. Ощущение было слишком явным. Здесь и сейчас ангел оказался ближе к тому, кого все считали недосягаемым. Ближе — и оттого, только больнее осознавать, что эта близость обманчива. Хрупка. И выдумана. Надуманна им самим. Пак глубоко вдохнул и решительно потянулся за нужной вещью. Попытался быстро покончить с этим, но рост подвёл. Крючок то цеплялся за штангу, то бился о верхнюю полку. Как бы ни старался, с его места не поддавалось. Подпрыгнуть было не вариантом. Нога всё ещё стянутая тугой повязкой, отозвалась резким уколом при одной только мысли о таком движении. Староста сжал зубы, подавляя раздражение, и, чуть приподнявшись на носочки, попытался дотянуться и осторожно высвободить крючок. Мышцы бедра натянулись, боль прострелила от щиколотки до колена, заставив его зашипеть. — Ну же, давай, — пробормотал, словно уговаривая не столько вешалку, сколько самого себя. Победно дёрнув плечики вверх, словно вознося знамя на вершину, он задел край верхней полки. Что-то неустойчивое качнулось и соскользнуло вниз. Картонная коробка пронеслась сбоку, задев его плечо. Ангел отпрянул, вжал голову в плечи, испуганно выдохнув. Коробка глухо шлёпнулась на пол и раскрылась, точно переспевший плод. Ворох бумаг, рисунков, старых писем и мелких вещиц разлетелся по полу, словно охапка сухих осенних листьев. — Света ради! Что за ловушки? — выдохнул он. Потёр ногу, стараясь унять жгучую боль, и невольно окинул взглядом хаос, который устроил. Шипя сквозь зубы, опустился на колени, осторожно подбирая рассыпавшиеся вещи. Худи, скомканное в одной руке, прижал к себе, словно это могло защитить его от стыда. Сердце всё ещё гулко колотилось после внезапного переполоха, но взгляд упрямо тянуло к деталям. Среди всего выделялся один предмет — кожаный дневник, перевязанный тонкой чёрной лентой. Он был не старый, но явно когда-то нужный. Уголки страниц скруглились, переплёт потёрся от частых прикосновений. Сердце забилось быстрее — в нём поднималось что-то тяжёлое, почти запретное. Казалось, воздух между ним и дневником стал плотнее, тише. Это была зона, в которую не следовало вторгаться. Каждая секунда тянулась мучительно долго. Ангел смотрел, как дневник лежит среди прочих вещей, и понимал — это личное. Почти священное. И всё же рука дрогнула сама, непроизвольно, будто кто-то невидимый потянул её вперёд. Пальцы почти коснулись обложки, но тут же отдёрнулись. Чимин сжал губы, собирая остатки воли в кулак. Однако уже через миг любопытство победило. Руки дрожали, когда торопливо развязывали тонкую чёрную ленту, удерживавшую чужие мысли. Страницы раскрылись с тихим шелестом. После множества зарисовок — архитектуры, фасадов, деталей, — наконец показались строки. Почерк Чонгука был узнаваемым. Резкий, мелкий, с лёгким наклоном вправо.

«Собирать мысли в одном месте. Не получается. Пробую снова. Это скучно»

Чимин улыбнулся уголком губ — это было так… обыденно. Как будто Чон пытался нащупать привычку, которая не приживается. Перевернул страницу, ощущая лёгкое облегчение. Может, и ничего страшного в том, что он посмотрит? Просто мысли, которые помогут узнать своего спасителя чуть лучше.

«С крыши открывается неплохой вид. Спокойно. Нравится здесь сидеть. Никто не мешает. Думал о том, чтобы нарисовать это. Получилось криво, но ладно.»

Повседневные зарисовки: пейзажи, животные. Это было красиво и почти умиротворяюще. Дальше записи стали более структурированными — распорядок дня, который, по всей видимости, со временем дополнялся новыми деталями.

«Понедельник — лекции, не проспать. (Поздно проспал).

Вторник — две тренировки. Почта.

Среда — долги по учёбе, разобрать.

(Добавились новые. Идеально)

Четверг — избегать старосту, иначе опять лекции + практика. Спасибо, нет.

(Попался. Естественно)

Пятница — пары? Тренировка.

Суббота — выжить.

Воскресенье — почта. (если Л. снова вспомнит обо мне). + подготовка к приёму?»

Здесь уже сквозила его привычная лёгкая ирония. Чимин почувствовал укол за «избегать старосту». Развороты мелькали, и постепенно тон менялся. Записи становились короче, резче, как будто перо вдавливали в бумагу с усилием.

«Сны. Снова. Дом. Просыпаться — плохо. Не просыпаться — тоже. Дышать невозможно»

Это уже не повседневность. Атмосфера в комнате словно поменялась. Сквозняк злым пальцем шевельнул шторы, и воздух стал тяжёлым, как перед грозой.

«Мне так жаль. Трусливость и слабость. Мне очень жаль.»

Сердце окончательно сжалось. Каждая строка — как камень в бездну. Он пытался отвести взгляд, но пальцы сами переворачивали страницы, будто кто-то вел их за невидимые нити. Теперь страницы были переполнены зачёркиваниями, чернила размазывались, словно под действием влаги. Пак почувствовал холодок по спине. Это был не просто дневник, а частичка чужой души, скрытая от мира.

“Я — ошибка. Живу зря. Всё, чего касаюсь, гибнет. Всё это — бессмысленно.»

Последняя запись, на самой свежей странице:

«Когда мы рядом, я перестаю слышать треск огня. Непривычно. Это успокаивает. Начну сначала. Всё сначала.»

Ангел перечитал строчку и ощутил, как грудь будто сдавило изнутри. После всех тёмных признаний, полных скованности и отчаяния, эти слова звучали иначе — как глоток воздуха, как спасение. Но в душе кольнуло — остро и неприятно. Это было слишком интимное, слишком хрупкое. Он не имел права это знать. Дневник захлопнулся, ладони вспотели. В груди пульсировало. Чувствовал облегчение от того, что состояние друга пришло в норму, но и горечь от осознания, что помощь, возможно, пришла откуда-то извне. Абсолютно чужая. — Я не должен был это делать. Не должен был вообще оставаться здесь… Комната вдруг показалась враждебной — тени удлинились, ветер завыл в щелях окна, а рассыпанные бумаги шептали, обвиняя его в искушении, которое переросло в предательство. Он быстро завязал ленту на дневнике, стараясь сделать узел таким же, как был. Письма, наброски, дневник — всё вернулось на место. Староста бесшумно закрыл дверь комнаты, сжимая худи, словно оно могло укрыть его от вины. Путь до лазарета в последние дни не был простым. Покинув общежитие, ангел ступил во двор академии. Небо уже наливалось тёмно-серым, как густые чернила, разлитые по холсту, предвещая скорый дождь. Первые капли могли вот-вот сорваться. Прохладный ветерок проскользнул под кардиган, заставив вздрогнуть от озноба — не только телесного, но и того, что рождался из глубин его смятённой души. Вся атмосфера точно олицетворяла его состояние. Торопливо застегнул верхние пуговицы, чувствуя, как мягкая шерсть ткани трётся о пальцы. Спустился по широким каменным ступеням и свернул налево. Ступени были холодными и скользкими от утренней росы, каждый шаг отзывался вибрацией в подошвах. Пак устремился в обход слегка затуманенного сада по открытому коридору. Стройные колонны, увенчанные изящными арками и перилами, тянулись одна за другой. Словно в древнем замке из ангельских сказок — тех самых, у которых раскрываются секреты, а влюблённые шепчут признания в любви. Пак вдохнул сырой, землистый запах тумана, смешанный с ароматом увядающих цветов. Колонны с перилами мелькали одна за другой, частично загораживая обзор на сад, где деревья уже сбрасывали первые листья. Золотистые и багряные, они кружились в воздухе и, подхваченные ветром, тихо опускались на светлую плитку под ногами. Студенты ещё отсиживали последние пары в этом месяце, поэтому сад был пустынен, а собственные шаги отдавались гулким эхом. Взгляд метался, не в силах зацепиться за что-то одно. То скользил по туманной зелени сада, то опускался к собственным кроссовкам. Мысли вихрем кружились где-то далеко, они путались, пугали и разочаровывали в собственной слабости. Поворот. Снова колонны, первые оголённые ветви, порывы ветра. Поворот. Вновь гладкая плитка под ногами, холодная и твёрдая. Собственный топот отдаётся в ушах. Взгляд вниз, в сторону. Ещё раз — в поисках хоть какой-то опоры, хоть какого-то отвлечения от внутреннего хаоса. Поворот. Колонны. Плитка. Листья. Поворот. Колонны. Плитка. Листья. И снова — взгляд в сторону. И снова — дым. И снова — Мин. Не хотелось даже смотреть в его сторону. Повязка на ноге резала болью, каждый шаг отзывался глухим звоном в висках. Хромота выдавала то, чего он терпеть не мог — уязвимость. Чимин упрямо держал взгляд вперёд, стараясь игнорировать силуэт, мелькнувший у колонны. — Постой, — голос позади был тихим и хриплым, сквозь дым. Ангел замер. Но не обернулся. Внутри всё напряглось. — Где он? Юнги стоял чуть в стороне, прижавшись плечом к холодному камню. Сигарета тлела между длинными пальцами, огонёк подсвечивал его лицо рыжими всполохами. Он держал её лениво, но в каждом движении чувствовалась скрытая резкость. Дым клубился вокруг, ломался от ветра и растворялся в сыром воздухе. В позе его было что-то небрежное, почти расслабленное, но взгляд — прищуренный, хитрый. Ангел медленно повернул голову и приподнял бровь. Вопрос звучал слишком размыто. Где кто? Что? Хотелось спросить, но язык не повернулся. Демон раздражённо вскинул подбородок. Затянулся, выдохнул дым в сторону. — Браслет мой, — уточнил он. — Где? Пальцы Чимина судорожно вжались в кофту до побеления костяшек. Браслет? Какая глупость. Какая нелепица. — Откуда мне знать, — резко отрезал староста. — Сам же говорил, ненужная вещь. К чему мне тогда? — Во имя Серафима… — Юнги усмехнулся, качнув отраву в пальцах. — Ни за что не поверю, что ты просто избавился от него. Что стряслось, ангелок? Я чем-то задел тебя? Пак резко развернулся, не скрывая презрения. Столкнуться с Юнги сейчас было последним, чего ему хотелось. Светлые брови сошлись на переносице, глаза сузились в холодном блеске. — Ты… вдруг решил освежить память? Тот оскалился, швырнул тлеющий окурок за перила и оттолкнулся от колонны. — Нет, — протянул он, шагая ближе. — Просто, знаешь… всё должно оставаться на своих местах. Вещи и люди. Потому что потом порядок слишком трудно восстановить. Ветер растрепал его мятные пряди и сорвал с белой рубашки пепел. Демон, словно невзначай, встал так, что прикрыл ангела от холодного порыва. Их взгляды встретились — на разных уровнях, но с одинаковой решительностью. — Мир справится и без твоей философии. — Хм. Дружка себе, значит, наконец-то нашёл? — слова демона сочились ядом. — И сразу беспорядок, заметь. Ему тоже браслеты плести будешь? Или уже плетёшь? Кровь резко ударила в виски. Мин всегда знал, куда бить, и это начинало раздражать до тошноты. Игнорируя тянущую боль в ноге, Чимин приподнялся, оторвав пятки от пола, чтобы сравняться с ним. — Хочу напомнить, что необоснованная гордость тебя же и губит, — его голос стал твёрже. — Твои речи впечатляют лишь тех двоих придурков, что маячат у угла. Едва заметно повёл подбородком в сторону. Верные тени Мина — Тэк и Бом — дёрнулись, словно пойманные с поличным, и поспешно спрятались, стушевавшись в своей привычной бесхребетности. — А знаешь, почему ты держишься за них? — Чимин не отводил взгляда. — Потому что у тебя хватает характера только на плешивую трусость и на их недалёкие головы, — от чего демон на миг замер, глаза вспыхнули, а бледные губы скривились в кривой усмешке. — Не лезь туда снова, ангелок, — сказал он почти шёпотом. — Те же грабли, тот же конец. — Лучше плохой конец, чем вечная стагнация. Староста развернулся и похромал прочь, стараясь делать это менее заметно. Тэк и Бом подбежали к Мину, пока тот доставал новую сигарету. — Юнги, староста уходит! — Бом попытался сказать это тихо, но Тэк сразу откликнулся. — Тсс, он может услышать, что мы о нём говорим! — Он и так услышит, ты же орёшь! — Заткнитесь оба, — приказал Мин, держа сигарету в губах. — Возвращаетесь на место и стойте там. — Хорошо, босс, — Тэк отсалютовал ему. — Это мы умеем. Маякнем, если что, как договаривались. — А если ноги затекут? Сколько ещё придётся здесь стоять? А то холодно! — пробормотел Бом. Юнги скептично взглянул на него из-под очков, глаза блеснули сквозь тень. — Тогда стой на руках. Как раз согреешься. — На руках… ага, понял, — они и вернулись на свой наблюдательный пост. Юнги медленно выдохнул облако дыма, опрокинув голову вверх. Нога постукивала по плитке в отдельном ритме. Он на мгновение задержался, погрузившись в себя, оценивая ситуацию и планируя следующий шаг, обдумывая каждое слово, каждый взгляд. Ушёл незаметно для подопечных. Те остались на месте, не заметив. Чимин замер у двери лазарета, дождавшись тихого «Да» изнутри. Толкнул створку, и та скрипнула, впуская в палату, пропитанную запахом травяных настоев и холодного камня. Чонгук сидел на заправленной койке, футболка не скрывала рук, покрытых мелкими царапинами и пластырями. Волосы взъерошены, лицо всё ещё бледное. Но взгляд его потеплел. От этого внутри что-то дрогнуло. Злость, вина, тень разговора с Юнги — всё осталось за дверью, но сам Пак всё равно топтался у порога, не зная, что делать дальше. Чонгук поднял брови, уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке, будто староста забрёл не в ту палату. И тот поймал себя на том, что улыбается в ответ — глупо, неуклюже, не понимая, почему. Просто рад наконец-то оказаться здесь, хоть и понял вдруг, что не знает, что сказать. Впервые чувствовал себя таким потерянным, без привычной маски старосты, без чёткого плана. Никогда раньше он не отправлялся в Сильверлейк с товарищем, да и друга вроде Гука у него не было. И, если уж совсем честно, потребность мчаться куда-то в спешке после нападения оборотня тоже появилась впервые. — Ты… как? — выдавил он, а Чон только пожал плечами. Улыбка стала шире, но в ней мелькнула тень усталости. Скорее всего, от скуки. — Живой. А ты чего такой… потерянный, староста? — Ничего… просто уже пора. Ничего не забыл? — Хотелось бы… — одногруппник неловко улыбался, потирая шею. Чимин спохватился, оторвался от дверного косяка. — Ой, точно, держи, — протянул вещь, стараясь не смотреть ему в глаза. Их пальцы соприкоснулись — мимолётно, но достаточно, чтобы Пак почувствовал слабое тепло. Товарищ бросил быстрый взгляд — не насмешливый, а почти виноватый. — Поможешь? — спросил он тихо, с лёгкой тенью вины. Не хотел быть проблемным. — А, конечно! Староста потянул худи на себя, движения были осторожными и медленными — бинты на боку явно мешали. Ангел, не раздумывая, обошёл его со спины, пальцами аккуратно поправлял ткань, стараясь не задеть повязки. И от греха подальше, чужое тело. Мелкие капли дождя кололи лица, едва они вышли из лазарета. Погода не щадила. Холодный ветер бил по коже, обещая трудный путь. Чимин застегнул верхние пуговицы кардигана, спутник натянул капюшон, скрывая лицо. У входа уже ждали двое стражей семейства Пак — тёмные плащи, чёрные зонты, кивки в знак уважения. — Вы задержались, юный господин, — сказал один, ровно, но с лёгким намёком. — Немного, — отрезал он, хромая вперёд. Гук шёл следом, поглядывая на стражей, державших зонты ровно над ними. Староста резко выдохнул и остановился так, что чуть не врезался в него. — Давайте сюда, — забрал зонт у мужчины рядом. — Личное пространство, помните? Спасибо. — Да, молодой господин, — ответил страж, отступая. Спутник шагнул ближе, их плечи почти соприкоснулись. Дождь барабанил по зонту, заглушая тишину. За высоким забором академии на подъездной дорожке уже ждали два экипажа. Первый — тёмный, с резными узорами на дверцах, поблёскивающими под дождём. Второй, сопровождающий, чуть проще, но почему-то такой же мрачный. Страж молча открыл дверь для них. Староста передал мокрый зонт охране. Хромая, забрался по скользким ступенькам и рухнул на мягкое сиденье. Его спутник влез следом, дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, сразу отрезая шум дождя. Внутри карета была просторной и просто роскошной, но каплей с холодной элегантности, присущей семейству Пак. Тёмно-бордовый бархат обивал сиденья, мягкие, с вышитыми золотыми нитями узорами. Стены из полированного чёрного дерева отражали тусклый свет магических фонарей, закреплённых в углах. Их пламя дрожало, отбрасывая тёплые блики на медные ручки и латунные заклёпки. Два широких окна, закрытых тяжёлыми шторами с серебряной каймой, слегка покачивались от движения экипажа. В воздухе витал слабый запах воска и старого дерева. Сквозь это пробивается тонкая нотка ладана — остаток от ритуальных настоев, которыми точно пропитывали карету для защиты или благословения. Под ногами — тёмный ковёр, заглушающий стук колёс. А над окном и сиденьями сверкал герб семьи: полная серебряная луна, сияющая над кристальным озером, волны которого отражали её свет, а рядом — одна золотая звезда. Чимин откинулся на спинку сиденья. Поднял взгляд к потолку и медленно выдохнул, выталкивая остатки раздражения. На лице не дрогнула ни одна черта — он слишком хорошо умел прятать подобные мелочи. Лишь короткая пауза могла выдать его внутренний сбой. Переведя расфокусированный взор на собеседника, он задержался на нём чуть дольше, чем следовало. Гук сидел напротив. С виду — спокойно, почти расслабленно, но пальцы ритмично постукивали по мягкому сидению. Эта ритмика отдавала неприятным жжением на их кончиках, на ещё не до конца заживших подушечках. В его глазах он выглядел слегка неуверенным, будто растерянным. И это удивило куда сильнее, чем собственный неконтролируемый порыв раздражения. Карие глаза встретили взгляд собеседника. — Всё в порядке? — Что-то не так? Прозвучало одновременно. Фразы столкнулись в воздухе, и оба непроизвольно улыбнулись. Сдержанно, но достаточно искренне, чтобы в уголках их глаз появились крошечные морщинки. Лица парней смягчились, а сама атмосфера вокруг будто выдохнула. Экипаж слегка покачнулся от движения рабочих. — Да-да, хах… — Чимин замялся, словно подбирая слова, осторожно примял волосы за макушкой, — …просто внезапные поездки домой заставляют меня нервничать. Это, наверное, звучит странно, и, наверное, не принято озвучивать такое перед гостем, но… в Сильверлейк мне возвращаться чаще трёх раз в год тяжеловато. Он отвел взгляд в сторону, пальцами коснулся края подлокотника, словно ища там опору. Гук хотел что-либо сказать — сгладить внезапную неловкость или хотя бы дать знак, что услышал и понял. Но ангел намеренно опередил: — Не пойми превратно! — торопливо замахал руками, сам чуть смутившись своей излишней откровенностью. — Там особая атмосфера. А вот гостей поместье всегда встречает радушно! Улыбнулся, но улыбка вышла неровной и малость нервной. Чон приметил это, но тактично не стал углубляться. Дилижанс дрогнул, будто пробуждаясь, и сорвался в путь. Колёса гулко перекликнулись с каменной подъездной дорожкой. — Бежать всё равно поздно, — отреагировал спутник по-доброму. Повёл плечом в сторону. Чимин лишь довольно, от того что его правильно поняли, поджал губы и коротко кивнул. Перехватив лёгкое настроение. За окнами кареты медленно расплывались и убывали серые силуэты академии. Лошади постепенно входили в ритм, колёса отбивали глухую дробь. А по стеклу стекали капли дождя, сменяя одна другую, точно неумолимое течение. — Что означает ваш герб? Одногруппник кивнул выше головы старосты. Но почему-то всё равно смотрел не на серебряную гравировку, о которой интересовался, а в глаза спутника. Тот едва заметно удивился и отвёл взгляд в сторону. — О… к этому вопросу я, наверное, готовился с младенчества, — усмехнулся он, — отец всегда говорил, что сражаться стоит только за три вещи: за герб, землю и товарищей. — И часто друзья оказываются важнее родни? — в голосе мелькнуло сомнение, но больше тёплое, чем колкое. — Всегда, — Чимин шутливо закатил глаза, — иногда я поражаюсь его простоте, даже… этой открытости миру. Но стоит признать, всё, что у нас есть сейчас, — это результат именно таких убеждений. Его рук и упорства. — Выходит, твой отец умеет делать то, о чём другие только болтают. — Да. И, пожалуй, в этом его особенность. Он всегда стремился привить нам свои ценности. Но центром его привязанности, настоящей любви, всегда оставалась наша земля, поместье. Сильверлейк он называет местом силы… — карета глухо подпрыгнула на корнях, за окнами мелькали ряды сосен, и Пак, улыбнувшись уголками губ, продолжил, — …полная луна на гербе — это целостность и единство. Озеро — родная земля. А звезда — личность. Прежде всего отец. Он поднял наш род почти с нуля. Но, по его словам, каждый может дотянуться до луны, если будет упорно трудиться. — Звучит… вдохновляюще. — Возможно… — И всё же, — не отводя взора, — это касается не только твоего отца. Это ведь и про тебя. Ангел на миг замер, словно не понял сказанного. Лёгкий румянец затронул его щеки, и он поспешно отмахнулся: — Вот уж думаю! Это слишком громко сказано. — Иногда звёзды загораются именно тогда, когда меньше всего ждут, — Чонгук пожал плечами, как бы невзначай. — А твой? Что изображено на гербе семьи Чон? — в взгляде старосты не было формального интереса, а только искреннее любопытство. Он готов был слушать внимательно. — У нас всё не так красочно, как у вас, молодой господин. Лишь блеклые краски и старые трещины. Ничего, что стоило бы запомнить. Он сказал это легко, почти с улыбкой, но внутри фраза отозвалась острым уколом. На самом деле, он вовсе так не думал. Просто… не хотел открывать то, что снова сделает больно. Очень. — Сколько займёт дорога? — парень попытался перевести разговор. Чимин слегка нахмурился, переваривая ответ. Искал в нём хоть какую-то конкретику, но находил лишь осторожные, обтекаемые фразы. Чон, как ему казалось, не был тем человеком, кто способен пренебрежительно относиться к фамильной символике — какими бы сложными ни были отношения с семьёй. — Примерно полдня, — ответил запоздало. — К вечеру будем на месте. Словно по знаку, дождь усилился, застучал по крыше экипажа звонкой дробью. Колёса уже заметно тряслись на просёлочной дороге. За окнами расстилались серые поля, скрытые тяжёлыми тучами. Оба так внимательно смотрели в окно, будто там можно увидеть и прочитать ответы на собственные вопросы. Молчание между ними оказалось с привкусом неловкости. Староста чувствовал её особенно остро. Понимал, что исчезнет она только после честного разговора, откровенного, без масок. Но не сейчас. Не здесь. В просторной, но, как в этот момент казалось, тесной карете слова могут обернуться стыдом, и явным смущением. А пути назад уже не будет. Мельком глянул на товарища и снова отвернулся к пейзажу, прикусив губу. Он что-нибудь ляпнет. Обязательно ляпнет. И тогда выхода не останется — разве что выпрыгнуть из транспорта на полном ходу. Ангел натянул края рукавов своего кардигана на ладони. Всё вокруг теперь казалось слишком громким: и дождь по крыше, и стук колёс, и даже собственное дыхание. Мысли путались. Он то и дело возвращался к услышанному. К этой уклончивой улыбке, к странной, резкой смене темы. Слишком часто одногруппник делает так. И от этого внутри шевелилось неприятное ощущение. Либо Гук умел прятать правду так, что и сам в неё верил, либо там, за словами, скрывалось нечто такое, чего лучше не касаться. Но, в принципе, этот парень и так вызывал у него достаточно вопросов. Чимин провёл языком по пересохшей губе, стараясь унять нервы, и заметил, как сильно вцепился пальцами в подлокотник. Пришлось заставить себя разжать руки. Внутри же росло упрямое предчувствие. Рано или поздно разговор всё равно прорвётся — не здесь, так потом, не в дороге, так в самом поместье. Ведь, он так и не поблагодарил его. Как положено, конечно же. Чон то и дело отвлекался от размытых пейзажей. Староста сидел с прямой спиной — привычка. Но в этой выверенной осанке угадывалась усталость. Пальцы незаметно натягивали края кардигана как можно ниже. Легко мерзнет, отметил про себя. Одна нога Чимина стояла обычно, согнутая, а правую он чуть выпрямил, и от этого светлые брови на миг свелись. Лицо оставалось спокойным, но бледнее обычного. Губы утратили естественную розовизну, под глазами проступили синеватые тени. Взгляд, всегда внимательный и ясный, теперь затуманился, словно смотрел не в окно, а сквозь пелену куда-то глубже. Видно, мало спал. И всё же, даже в таком откровенно измотанном состоянии, староста умел выглядеть достойно. То ли привычка с детства держаться аристократично, то ли врождённый перфекционизм. Даже сейчас, когда рядом всего лишь один человек — и тот далеко не идеальный, — Пак не позволял себе расслабиться. Снова. Или дело вовсе не в его характере? Может, всё это из-за него? Из-за присутствия Чонгука. Мысль сама собой оборвалась, когда Чон заметил, как староста едва заметно прикусил губу. Секундное движение — словно знак внутреннего напряжения, которое он так тщательно прятал. Уголок губ покраснел, и тонкий язык скользнул по пересохшей коже осторожно, будто проверяя, не осталось ли следа. Чонгук поймал себя на том, что смотрит слишком пристально, разглядывая лишнюю секунду то, что не должен был вообще заметить. Гук вернул внимание к контрастным полям, размытым погодой. Убедил себя, что это просто привычка замечать детали. Но ощущение оказалось упрямее: слишком часто он ловил себя на том, что следит именно за ним, а не за дорогой. Упрямо глядя в окно, он пытался раствориться в сером мареве полей, но и тут наткнулся на отражение. Смутный силуэт ангела проступал в стекле: прямые плечи, узкие, но не лишённые изящества, упрямо поднятый подбородок и те самые, словно кукольные, губы. Всё в отражении создавало аристократическое, а если бы он не знал его ближе — лицемерное, впечатление. Но староста был не таким. Это невольно удивляло, учитывая его положение в обществе. Наверное, он не раз получал признания в симпатии от девушек. Чонгук не мог понять ход своих мыслей: откровенно говоря, он не умел — или особо не хотел — оценивать мужскую красоту. И снова поймал себя. В груди что-то неприятно дернулось — смесь досады и странного, непрошеного сомнения. Он шумно выдохнул и откинулся на спинку сиденья, будто хотел стереть это отражение вместе с собственными мыслями. Будь у него всё как у обычных ангелов и демонов, казался бы он таким же? Каким был бы в чужих глазах, если бы у него было куда вернуться? Впрочем, проще не думать об этом. Ни о чём. И ни о ком. Вейд рассказал, что Верховный совет не трогал память младшего Пака. Значит, тот видел его таким, каким даже он сам себя не мог представить. Не знал, что именно произошло тогда: насколько он был отталкивающим. Или, может, жалким? Последний вариант казался глупым и от этого невероятно нервозным. Память не сохранила того, как он убил оборотня. Ни картинок перед глазами, ни ощущения силы в руках — только необузданная злость, гнев, который сковывал тело и разум. В воспоминаниях остался лишь взгляд. Голубые, полные испуга глаза. И то, как они встретились с его собственными. Потом мир потемнел и исчез. Этот контакт запомнился навсегда — ярче любой вспышки необузданной силы. Боялся ли его Чимин? Чон не глуп, он видит, как староста скован, как старается держать себя в руках. В то же время замечает всю искренность, исходящую от него, особенно когда, вернувшись из царства Морфия, увидел его рядом. — Ты… действительно переживал за меня? — голос Чонгука вдруг оказался тихим и хриплым, будто он сам удивлялся своей смелости спросить. Пак на мгновение замер, зеницы расширились, а потом отреагировал со сдержанностью. — А разве возможно было не переживать? — сказал он ровно, почти холодно. Чон уловил эту ровность и внезапно почувствовал себя неловко. Глупо было вообще спрашивать, — подумал он, решив больше не поднимать эту тему. Внезапно небо разорвалось ослепительной вспышкой. Молния ударила где-то неподалёку, в самую гущу леса, окрасив полутьму в слепящий белый свет. Последовал оглушительный треск, словно сам воздух лопнул от ярости и огорчения. В тот же миг карета резко подпрыгнула, колёса врезались в очередную яму, полную грязи и воды, и экипаж тряхнуло с такой силой, что лампа под потолком едва не сорвалась. Инстинктивно схватился за край сиденья, но боль в груди взорвалась, как удар ножом — острая, пронизывающая, заставившая его на миг задохнуться. Он сжал челюсти, сведя брови в напряжённую линию, а предательская венка выступила на виске. Дыхание вырвалось коротким, сдавленным выдохом, но он не издал ни одного громкого звука. глаза на миг потемнели от муки. Стало даже немного обидно, что той ночью у него не хватило сил восстановить всё по максимуму. Конечно, это звучало невероятно и даже фантастически, поэтому, быстро отогнав любые масленные причитания, он терпел. Продолжительное время, держался сдержанно, не позволяя слабости вырваться, лишь лицо побледнело до мраморной белизны, а дыхание стало прерывистым, но он упрямо молчал, скрывая бурю внутри, пока их снова не затрусило с новой силой. Чимин, сам в этот раз затаился, его взгляд мгновенно метнулся к товарищу. Он увидел эту бледность, эту напряжённую линию плеч, и внутри всё сжалось — он знал, что раны, которые кровоточили даже от постельного режима, не выдержат такой тряски. Не могу просто смотреть, — подумал он, и решимость вспыхнула, не оставляя места для сомнений. — Чонгук, — тихо, но решительно позвал. — Перевязку нужно сделать. Сейчас. Твои бинты наверняка разошлись. Тот покачал головой, стараясь сохранить ровный тон, несмотря на пульсирующую боль в груди. Не хотел показаться слабым, не хотел, чтобы в голове возникали новые неловкие вопросы. — Обойдусь… Не стоит. Но староста не принял отказ. Разве это было достойное отношение к своему гостю? Своему спасителю? И вот уже пересаживался ближе, опираясь на здоровую ногу. Карету снова тряхнуло, и он едва не потерял равновесие, садясь напротив одногруппника, плюхнувшись лицом к лицу. Сам Чонгук, не заметив этого, повернулся к нему, словно подсолнух к солнцу. Их колени почти соприкоснулись в неожиданно тесном пространстве. Чон откинулся на мягкие подушки, стараясь дышать ровно. Воздух между ними стал гуще, пропитанный еле уловимым запахом металла, дождя и ненужной напряжённости. Чимин осторожно подвинулся ближе, пальцы потянулись к краям чужой кофты. — Нужно… снять. — Не нужно, — Гук прикрыл глаза, брови невольно подергивались. — Не спорь, — мягко, но настойчиво, уже касаясь худи. — Я вижу, как тебе больно. Давай помогу. Иначе твои рёбра решат, что ты их вовсе ненавидишь. Чонгук усмехнулся. Точно, староста же не знает, что с его костями всё в порядке. Сквозь боль, сведя брови ещё сильнее, он позволил слегка поддаться вперёд. Его взгляд скользнул по лицу Чимина, отмечая, как тот сосредоточенно снимает с него верхнюю одежду. Кофта отложилась в сторону, обнажив испачканную футболку — ткань пропиталась потом на спине и, местами, кровью на груди. Староста выдохнул в непонятных эмоциях: то ли обречённость, то ли попытка сосредоточиться — непонятно. Прохладные пальцы пробрались под края одежды и случайно скользнули по коже. Как прикосновение шелка, они вызывали мурашки. Пак осторожно потянул ткань вверх, чувствуя, как футболка туго поддаётся. Гук покорно поднял руки, и в этот момент его тело словно раскрылось перед ним. Открылась гладкая кожа, тёплая и влажная. Рельефные мышцы живота проступали под тусклым, тёплым светом, каждая линия была чёткой, живой. Такой, что хотелось рассматривать и восхищаться этим упорством. Ангел невольно задержал взгляд. Всё сочеталось в нём естественно, как у парня, привыкшего двигаться, бороться, держать удар. Даже перевязанные бинтами рёбра не убавляли впечатления, а наоборот — подчёркивали его мужество. Когда ткань застряла на плечах, он сам рванул её, стянув одним резким движением. Футболка упала рядом, а волосы разлетелись, растрепавшись — и в этой хаотичной небрежности было что-то до ужаса притягательное. Пак вдруг поймал себя на том, что не может отвернуться, хотя следовало бы с самого начала. И это повторялось во второй раз! Просто возмутительное поведение с его стороны. Но всё же хотелось повозиться с ранами, которые он получил из-за него. Тело напротив было непроизвольно напряжено, мышцы проступали под смуглой, но всё ещё бледной кожей. Успел отвернуться, не будучи пойманным за таким бесцеремонным подглядыванием. Взял чистые бинты и спирт из сумки рядом, которую им любезно предоставили. Пальцы уверенно нашли край старой повязки и почти нежно начали её разматывать. С каждым витком проступала картина: на груди Чонгука тянулись рваные следы от лап оборотня, стянутые грубыми швами. Кожа вокруг уже затянулась, но в нескольких местах кровь выступала свежими каплями, окрашивая нити багровым. Ангел не дрогнул. Лишь на миг засмотрелся, словно осматривая объём предстоящей работы. Наклонился ближе и, смочив вату спиртом, произнёс тихо с улыбкой, почти шёпотом: — Не дёргайся только, ладно? Я постараюсь быть осторожным… Чонгук выдохнул сквозь зубы, но уголки губ всё же предательски дрогнули. — Делай, что хочешь. Только не мучай. Давай закончим с этим скорее. Чонгук откинулся назад, оперевшись руками о сидения. Тёмная ткань кареты поглощала очертания, и лишь мягкий свет фонаря внутри выхватывал его силуэт: влажный блеск кожи, резкие линии ключиц, напряжение в плечах. С каждым толчком колёс отблески пробегали по нему, будто оживляя мраморную статую. Чимин задержал дыхание, заметив, как завораживающе ясно проступает каждый изгиб. Почему-то заставлял себя смотреть только в чужие глаза — и то размыто. Он коротко кивнул, подтверждая: понял. — Чёрт… жжёт, — Чон зашипел, скривившись. — Я явно недооценил эту убийственную штуку. — Ну… тебе же с утра обрабатывали раны, — улыбнулся Чимин. — Ещё не привык к этому? — Тогда я думал о другом, — выдох Чонгука был почти шёпотом, кожа пылала от прикосновения. — О-о… и о чём же? — О ком, точнее. Чимин слегка задержал смоченную ватку дольше, чем следовало. Даже чуть надавил. Это получилось случайно. Наверное. — Ай! Староста моментально опомнился. Он наклонился ещё ближе и, едва касаясь, подул на воспалённое место. Его дыхание легло на кожу — едва ощутимое, но обжигающее. Чон дёрнулся назад, вжимаясь в подушки, словно испугался, что тот оказался слишком близко. В груди хрипло заскреб воздух, лёгкий румянец проступил на щеках, и он отвёл взгляд, пытаясь скрыть дрожь — словно убеждая себя, что это лишь боль, а не что-то другое. Чонгук уткнулся локтем в узкий подоконник и бросил взгляд в тёмное окно. Но стекло отразило лишь их силуэты — смутные, дрожащие в тусклом свете. Чимин был так близко. Его светлая копна волос мягко колыхалась в такт осторожным движениям, будто подхваченная невидимым ветром, а тёплый отблеск лампы выхватывал тонкие пряди, заставляя их мерцать. — Ещё немного, я почти закончил. — Ага, — голос дрогнул, и он, чуть наклонив голову, добавил с лёгкой хрипотцой, — Только не слишком… увлекайся. Слова прозвучали с ранее незнакомой интонацией так, что Чимин, подняв голову, замер. Его взгляд медленно скользнул по раскрасневшимся щекам Чонгука и задержался на его приоткрытых губах, прикрытых рукой. Карета с оглушительным скрипом подпрыгнула, колесо с хрустом врезалось в глубокую яму. Экипаж яростно швырнуло вверх. Ангел, не успев ухватиться за что-либо, потерял равновесие, и его тело, подчиняясь инерции, рухнуло вперёд. Он обрушился прямо на Чонгука: грудь Чимина с глухим стуком встретилась с твёрдой чужой, а губы больно очертили контуры его ключицы. Металлический привкус боли смешался с жаром, исходящим от одногруппника. Чонгук невольно охнул — его собственные раны на груди, ещё свежие и пульсирующие под повязками, отозвались резкой вспышкой при соприкосновении. Но даже это не могло заглушить внезапной, почти осязаемой близости. Руки старосты, дрожащие от напряжения, упёрлись в сиденье по обе стороны от него самого. Словно пытаясь смягчить падение, они в итоге лишь замкнули Гука в неоднозначных объятиях. Бёдра, скользнув между широко расставленных ног, замерли в опасной для парней близости. Тепло тел смешалось с запахом кожи, ладана и едва уловимого аромата травяных мазей, которыми были пропитаны бинты. Воздух в карете стал осязаемым, словно пропитанным электричеством. Дыхание Чимина, прерывистое от боли и внезапного смущения, щекотало кожу шеи Чонгука, а его сердце колотилось так громко, что казалось, его стук отдавался в рёбрах обоих. Их взгляды на мгновение встретились. Чонгук против воли хрипло простонал. Звук вырвался сквозь стиснутые зубы, когда боль вспыхнула не только в груди, но и в пояснице, от метки. Повязки, пропитанные горьковатым ароматом, натянулись, и он невольно сжал кулаки, пытаясь сдержать дрожь. Печать нужно было держать под контролем. В тот же миг Чимин коротко ойкнул — его нога отозвалась острым уколом боли при неосторожном движении. — Чимин, осторожно… — голос был удивительно низким, — слишком близко… Староста, почувствовав, как жар заливает щёки, резко отстранился, но движение было слишком поспешным. Рана снова отозвалась мучительным спазмом, и он зашипел, хватаясь за край сиденья, чтобы удержаться. Хорошо, что в этом тёплом полумраке сейчас не видно его лица. — Прости… — выдохнул он, голос почти растворялся в шуме скрипящих колёс. — Случайно. Чон не ответил сразу. Его взгляд, тёмный и глубокий, цеплялся за ангела. Этот момент, такой уязвимый и неожиданный, почему-то отпечатался в памяти. Он видел, как товарищ сейчас, краснея, отстранился. Как его пальцы судорожно сжали край сиденья, а тени играли на лице, подчёркивая мягкую линию скул и напряжённую складку между бровями. Жжение всё ещё пульсировало в груди, но он лишь кивнул, проглатывая его вместе с чем-то ещё — чувством, которое пока не решался назвать. Собственное смущение? Страх? Перевязка была завершена практически невесомыми движениями, без лишних касаний. Закончив, староста отстранился, вытирая руки о салфетку, и оценил, как друг с напряжением накидывает кофту, игнорируя футболку. Он отвернулся, пытаясь скрыть лёгкую дрожь в руках, и потянулся к маленькому окошку, ведущему к кучеру. Щёлкнув задвижкой, распахнул его, и в тот же миг внутрь хлынул холодный, колючий дождь, брызнувший на лицо и шею. Ветер принёс запах мокрой земли и хвои, смешанный с резким привкусом грозы. Чимин упрямо высунулся, щурясь от бьющих по коже капель. — Что там впереди? Почему стоим? — крикнул, перекрывая гул ветра и раскаты грома. Кучер, промокший до нитки, с капюшоном, низко надвинутым на лицо, повернулся. Его голос пробился сквозь бурю — хриплый и отрывистый: — Упавшее дерево, господин! Перегородило дорогу наглухо. Эскорт пытается расчистить, но в этой грозе… придётся ждать! Чимин кивнул, попросив слуг быть осторожнее, и захлопнул окошко с влажным стуком. Капли стекали по его щекам, холодя кожу, и он вытер их тыльной стороной ладони, чувствуя, как влага пропитала рукава. — Как же… вовремя, — пробормотал почти шёпотом, но голос дрогнул, выдавая смесь раздражения и странного, почти болезненного волнения. Вжался в спинку сиденья, упрямо глядя на свои руки. Да что такого-то? — мысленно твердил, почти сердясь на себя за этот глупый трепет. Карета подпрыгнула, он не удержался и упал на Чона — обычное дело в такой тряске. Раны и закрытое пространство — вот и вся причина. Они знакомы чуть больше месяца, так что от такого рода неуклюжих случайностей смущение вполне естественно. Вот и всё. Чонгук же, уставившись на занавеску, размышлял о том же. Чушь какая, — повторял про себя, словно заклинание. Ну, прижались на секунду, ну оказались в опасной близости. И что с того? Дорога паршивая, оба ранены, оба устали. Это просто рефлексы, реакция на боль, ничего больше. Никакого скрытого смысла в этом случайном моменте. Он заставил себя сосредоточиться на звуке дождя, на доносящихся голосах эскорта, чтобы вытеснить из памяти все эти новые ощущения. Он пробирался по коридорам тяжёлой, неуклюжей походкой, едва удерживая равновесие, словно каждое движение могло разрушить что-то вокруг. Ещё не привык к тому, что теперь его телесная масса несёт опасность — любое прикосновение способно причинить вред. Узкие коридоры этого странного дома сжимали его с обеих сторон, а полки прихожей ломились от крошечных мраморных фигурок, аккуратно расставленных словно в музее. Под стенами стояли высокие вазы причудливых форм — настолько необычных, что он едва мог представить их в реальности. Поэтому он осторожно шагал за проводником, стараясь не шуметь, но глаза беспокойно скользили по интерьерам. Каждая дверь открывала новые тайны дома, новые загадки, и вот перед ним распахнулась одна из них. С трудом пройдя через узкий дверной проём, замер. Перед его глазами раскрылась панорама высоких окон, за которыми раскинулся весь Лондон. Город сиял в вечернем дождливом свете: высотки блестели мокрым стеклом, а улицы кишели мельчайшими человеческими фигурками, едва различимыми с такой высоты. Люди бегали, спешили, разъезжали на странных, удивительно быстрых каретах — их называли машинами. Он наблюдал за этим с тихим, почти болезненным интересом. Движение людей, их суета, стремление насытиться, поддаться желаниям казались ему частью большой, хищной игры. Каждое их действие — стремление к удовольствию, к еде, к жизни — воспринималось им как предвестие будущей добычи. Мысль о том, что они сами ускоряют собственный конец ради плотских утех и удовольствий, манила его так же, как запах пищи привлекает хищника. Мужчина пробовал улавливать всё вокруг, но взгляд путался от света и теней, от странной игры бликов на стенах. Квартира казалась одновременно огромной и пустой — высокие потолки терялись в полумраке, полы были блестящими и ровными, словно зеркала, отражая лишь тёмные силуэты. Мебель была минималистичной и холодной. Строгие линии диванов и кресел из кожи и металла, почти лишённые украшений, столики из прозрачного стекла, на которых стояли лишь пара тщательно подобранных предметов — каждая деталь казалась выверенной, словно дом жил по своим, чужим правилам. Оборотень с трудом понимал, как всё в этом мире устроено, как здесь живут люди. Пространство казалось чужим, непривычным, но от этого ещё более притягательным. Ему казалось, что он вошёл в другой мир, где богатство выражается не в золоте и бархате, а в пустоте и холодной изысканности. И вдруг растерянный взгляд наткнулся на него. Хозяин. Высокий, почти вытянутый силуэт спокойно сидел на длинном диване из тёмной кожи. В руках — стакан с густой алой жидкостью, излучавшей странный, манящий свет в полумраке. Его длинное шёлковое одеяние струилось по полу. Мужчина казался одновременно властным и неприкасаемым, словно этот мир был создан для его развлечения. Слуга сжал шляпу в руках. Ему хотелось раствориться, слиться с этим пространством, понять его язык и стиль, почувствовать себя частью того, чего он до сих пор не мог даже представить. Чего так долго желал. Жажда стать достойным этого мира сжигала изнутри, заставляя дрожать от нетерпения. — Хозяин, — он наклонился так низко, как только смог, пока пара ярких глаз наблюдала за ним через отражение, — я прилетел к вам сразу, как мне сказали, что вы хотите меня видеть. Внутри его заиграла гордость. Ему казалось, что чётко сформулировал мысль, доказав свою надёжность и пунктуальность. Он выпрямился, но едва успел подняться, как неуклюже качнулся в сторону и почти отступил назад. Силуэт напротив закончил свой глоток, осушив стакан до дна, и бросил одну руку с длинным, свисающим рукавом на мягкую спинку дивана. Ощущение холодной мощи от него невозможно было игнорировать. Волосы на затылке встали дыбом с того момента, как его привели сюда. — Имя? — сначала голос прозвучал удивительно молодо, но слуга сразу вспомнил, кто перед ним, и внутренний вопрос исчез. — Джек! Эм… Джексон Скотт, хозяин. — Джексон Скотт, — мужчина произнёс имя медленно, словно пробуя его на вкус. Его губы едва заметно перекосились. — Ну и как тебе Лондон? — Нравится! — выпалил Джексон, забыв о приличиях. — Нравится, как здесь много людей… прямо… — облизнул потрескавшиеся губы, — прямо уже не терпится начать! — Не терпится, говоришь? — хозяин улыбнулся с лёгкой насмешкой. — Миллеру тоже не терпелось. И где он сейчас? Вопрос прозвучал риторически, с едкой иронией, но Джексон этого не понял. Волнение только усилилось. — Ну так, пропал-то! — усмехнулся мужчина, словно вспоминая старую шутку. — Миллер этот… Только и хвалился, что скоро избранным станет, а толку-то? Господин! А вот я готов. — Готов ли ты открыть для себя путь избранного? — голос хозяина прозвучал ровно, но за его спокойствием таилась скрытая сила. — Выполнишь задание — станешь одним из первых. Всё это будет твоё. Оборотень снова окинул взглядом город, и Лондон за окном казался одновременно огромным и чуждым. Огни улиц, отражающиеся на мокром асфальте, разноцветные рекламные билборды, неугомонные потоки людей, машины, спешащие куда-то, словно сами не понимали зачем, — всё это поглощало его внимание. Казалось, город дышит, живёт своей собственной жизнью, а он — всего лишь маленький наблюдатель в этом вихре. Он снова перемялся на ногах, теребя край своей дешёвой шляпы, ощущая, как сердце бьётся быстрее, а ладони слегка вспотели. — Конечно! — выпалил он, почти забыв о приличиях. — Выполню в два счёта! Улыбка хозяина скривилась, лёгкий холодный смех проскользнул в уголках губ. Всё и всегда говорили одно и то же, пытались доказать, что они лучше предыдущих, что их усилия что-то значат. Но для него это было лишь забавным спектаклем. Люди — расходный материал, марионетки, которым давали надежду на светлое будущее, только чтобы заставить бороться, служить, доказывать свою ценность снова и снова. Жизнь, которой они так жадно цеплялись, изначально была отобрана. Они рвались к мечтам, словно за ними стоит правда и справедливость, но на самом деле всё это лишь инструмент — чтобы они сражались за то, что никогда не принадлежало им, чтобы были готовы идти до конца, а конец всегда оставался чужим. — Узнай, где затерялся Миллер. Возьми медальон — он вернёт тебя обратно в Александрию. И запомни: терпение — не моя добродетель. Джексон сжался, почувствовав внезапный прилив ответственности. — Благодарю, хозяин. Я вернусь с ответом прежде, чем вы успеете усомниться во мне! Хозяин уже даже не поднимал взгляд, лишь сухо бросил: — Свободен. Джексон Скотт покидал это место, чувствуя прилив гордости и странное, почти болезненное ощущение мотивации. Перед ним открывался новый путь, полный возможностей. Ему лишь нужно было выяснить, куда исчез его прежний коллега. Конечно, он надеялся найти его, но только мёртвым. Мысли о пощаде для конкурента вызывали у него лишь раздражение. Он представлял, как тот мог глупо попасться совету и, возможно, уже лишён свободы или вовсе уничтожен. Медальон, который теперь находился у него в руках, был не просто ключом к возвращению в Александрию, а символом самостоятельности — возможности перемещаться между мирами без помощи опытных демонов. Он шёл, и в нём ощущалось что-то чуждое, дикое. Мир людей казался ему одновременно слабым и вкусным — взгляд сейчас был по-настоящему ужасающим. С каждым шагом тело подчинялось иной силе: дрожь в мышцах, сжатые кулаки, учащённое дыхание. Скотт уже не думал как обычный демон — он ощущал себя зверем, готовым рваться на добычу. Они прибыли на пару часов позже, чем планировалось, поэтому встречал их на широкой, скользкой от дождя террасе лишь Пак Хансу — как и подобает хозяину. Поместье Сильверлейк поражало величием и изяществом. Просторные земли, раскинувшиеся вокруг, принадлежали его дому: на них жили обычные ангелы — верные слуги, каждому из которых он выделил собственный надел, позаботившись, чтобы ни один не чувствовал себя чужим. Высокие кованые ворота с протяжным скрипом распахнулись, пропуская экипаж на длинную подъездную аллею. Объезжая фонтан, украшенный статуями, лошади остановились у подножия мраморных ступеней. Дождь не утихал, и они, едва распахнув дверцу, почти выпрыгнули из тёплой кареты и торопливо поднялись наверх. На вершине уже ждал хозяин дома — с открытой улыбкой и распростёртыми руками. — Папенька, что вы такое придумали! — воскликнул Чимин, бросившись к нему и обняв за плечи. — Или решили закаляться? Не стоило встречать нас под дождём! То, как стройная, чуть промокшая фигура заключила в объятия невысокого, плотного мужчину, вызвало у Чонгука невольную улыбку. Было приятно наблюдать за их отношениями — в том, как староста относился к отцу, чувствовались уважение, искренняя любовь и мягкая, почти девичья теплотa. От этой сцены на душе становилось необъяснимо светло. Чон сделал несколько шагов вперёд. Хансу перевёл на него взгляд. И тот вдруг показался Гуку таким серьёзным, что он тут же выпрямился по струнке и учтиво поклонился. — Мистер Пак, добрый вечер, — пробормотал он, зыркнув исподлобья, будто проверяя реакцию. — Чон Чонгук, мальчик! — голос отца тут же потеплел, улыбка расплылась по лицу. Мужчина шагнул вперёд и, нахлынув на юношу, сжал его в объятиях так крепко, что даже чуть приподнял ошарашенного Гука. Совершенно не замечая слова сына о том, что так лучше не делать, — Рад тебя видеть! Ну, проходите же скорее, чего застолбенели под дождём! Перед ними распахнулись высокие входные двери. Чон чувствовал себя настоящей деревяшкой — от чрезмерно радушного приёма он окончательно растерялся. Всё вокруг будто создано для того, чтобы поражать величием и внушать уважение. Широкие лестницы с резными перилами, ковры небесно-синих оттенков с золотыми узорами, тяжёлые портьеры, переливающиеся в мягком свете свечей и ламп. Поместье дышало богатством и гармонией — в каждом изгибе архитектуры, в каждом оттенке; казалось, сама роскошь обрела форму этого дома. Снаружи особняк и впрямь напоминал дворец. Фасады, обрамлённые колоннами, сияли в свете фонарей; стены из светлого камня с золотистыми отблесками будто собирали на себе остатки дневного солнца даже под дождём. Высокие ряды окон отражали капли и огни, а ажурные балконы с лёгкими перилами придавали дому особое изящество. Внутри пространство раскрылось ещё величественнее. Просторный вестибюль встретил их мраморным полом, выложенным светлыми плитами с тонкими золотыми прожилками. Высокие своды уходили ввысь, теряясь в небесно-голубых росписях с завитками и орнаментами. Взгляд сам поднимался к ним, словно стремясь раствориться в этой выси. По стенам тянулись колонны, украшенные позолотой и тонкой резьбой, а между ними висели огромные зеркала в резных золотых рамах. Они отражали свет хрустальных люстр, множа его до ослепительной, почти нереальной яркости. Из полутени колонн бесшумно выступил высокий мужчина в годах, в безупречно сидящем тёмном камзоле. Лёгкая седина на висках и идеальная выправка сразу выдавали того, кто посвятил жизнь службе этому дому. Он поклонился с достоинством и заговорил глубоким, бархатным голосом, в котором звучали и уважение, и привычная сдержанность: — Юные господа, позвольте принять ваши одежды. Чонгук машинально дёрнул за край своей кофты, потянул её вниз, и едва поморщился — под ней не было ничего, кроме обнажённой кожи. Чимин уловил его замешательство и поспешно вмешался, улыбаясь слишком живо: — О, Себастьян, не стоит, мы сами! Дворецкий едва заметно приподнял брови, но ни тени удивления не прорвалось сквозь безупречно спокойное лицо. Он лишь чуть наклонил голову и с привычной невозмутимостью произнёс: — Разумеется. Комнаты для юных господ уже приготовлены. Хансу, не желая смущать гостей, мягким жестом поспешил отодвинуть слугу в сторону: — Да-да, Себастьян, благодарю. — И, обернувшись к парням, улыбнулся своей широкой, почти домашней улыбкой: — К сожалению, встречаю вас сам. У Сирены снова разыгрались головные боли — погода, знаете ли. Завтра вы непременно увидитесь. — Авиан в отъезде? — осторожно спросил Чимин, шагая рядом. — Да… всё никак не удаётся вырваться, — вздохнул отец. — Надеюсь, в скором времени соберёмся все вместе. Они двинулись по длинному коридору, где ровным светом мерцали магические свечи в позолоченных бра. Тени ложились мягко, не пугая, а лишь оттеняя сияние рам. Чонгук не удержался. Взгляд снова и снова цеплялся за портреты. Вот — капризный мальчишка с упрямо поджатыми губами, вот — юный отрок с живым блеском в глазах, а следом — почти нынешний Чимин, только с более спокойным, зрелым выражением лица. И вдруг, словно тень на стене ожила, Себастьян возник перед ними. Тихо, почти незаметно. Казалось, он мог быть везде одновременно. Чонгук едва не вздрогнул, и даже Хансу невольно замер от неожиданности. Дворецкий говорил ровно, как всегда, но сама его внезапная появляемость вызывала странное, тревожное ощущение. — Прошу прощения, мистер Пак, у вас срочная почта от Казначея Совета. Мужчина кивнул. Улыбка осталась, но взгляд на мгновение потемнел: — Благодарю, Себастьян. Нужно разобраться уже сегодня — не хочу и думать об этом завтра. Он обменялся с юношами короткими пожеланиями доброй ночи и вскоре, вместе с помощником, исчез за поворотом, снова погрузившись в свои ночные дела. Чимин настоял, что сам проводит гостя, и вскоре они остались вдвоём. Медленно, но уверенно поднялись на третий этаж, где располагались спальни и комнаты отдыха. Длинный коридор, залитый мягким светом свечей, тянулся впереди — величественный, но удивительно спокойный. Казалось, даже стены здесь дышат ровнее, будто стараясь не нарушить хрупкое равновесие тишины. Комната была просторной и тихой, словно созданной специально для уединения и отдыха. Большая двуспальная кровать из тёмного дерева манила белоснежными простынями и мягкими меховыми покрывалами; на ней лежали пышные подушки с рюшами, будто приглашая забыться и расслабиться. Искусная мебель — шкафы с резными рамами, трюмо с зеркалом, удобные пуфы — всё было продумано до мелочей и источало ощущение надёжности и спокойного богатства. Воздух был пропитан смесью дорогих масел, свежего дерева и лёгкого цветочного аромата, в котором угадывалась едва уловимая влажность недавно проветренной комнаты. Просторный санузел с глубокой ванной, роскошные ковры, мягкие ткани — всё словно дышало покоем. И главное — собственный выход на балкон, откуда можно было наблюдать дождь, не сдерживающий своих потоков. Чонгук медленно оглядел комнату, позволяя взгляду скользить по каждой детали: по блеску мебели, отражениям в зеркалах, изящным безделушкам. После строгой, почти аскетичной атмосферы академии это место казалось живым — тёплым, осязаемым, будто само пространство было радо его присутствию. — У вас здесь очень… мило, — сказал он сдержанно, но с заметным интересом. Ему было непривычно делать комплименты чужому дому, но эту комнату невозможно было не отметить. Староста стоял в дверях, опершись бедром о раму, и с лёгкой, почти ленивой улыбкой наблюдал за гостем. — Рад, что тебе подходит, — отозвался он. — Думаю, твоя одежда уже ждёт своего часа в шкафу. Гость кивнул. Его пальцы машинально сжали влажную кофту, которую он всё ещё держал в руках. — Спасибо. А где твоя комната? — спросил он, чуть наклонив голову, будто пытаясь поймать взгляд хозяина. — Недалеко, — ответил коротко, выпрямляясь, казалось, он уже собирался уйти. — Звучит так, будто ты боишься моего ночного появления, — заметил Чонгук с лёгкой, почти шутливой насмешкой. — О, это так очевидно? — Чимин улыбнулся, чуть устало, но по-доброму. — Соседняя. Доброй ночи. — До завтра, — отозвался, наблюдая, как молодой господин уверенно разворачивается и спешит уйти. Пак тихо прикрыл за ним дверь, оставив себя наедине с тишиной, нарушаемой лишь шелестом дождя и редкими раскатами грома, словно отголоски собственных мыслей. Юноша подошёл к балкону, проводя пальцами по холодному стеклу, где мерцали капли, будто крошечные звёзды, сорвавшиеся с небес. Он медленно обошёл комнату, касаясь текстур. Мягких мехов, шелковистых тканей шкафов. Но богатство, хоть и радовало глаз, не приносило покоя. Дорога ли так вымотала его, или он просто отвык от одиночества? После того как дверь за Чимином захлопнулась, в груди разлилось странное, почти осязаемое чувство — полное одиночество, которое казалось новым и непривычным. Ванная встретила его мягким светом и прохладой. Плитка под босыми ногами отдавала лёгким холодом, а огромные ажурные зеркала отражали мягкие блики зачарованных свечей, зажигающихся сами, едва он переступил порог. Атмосфера дышала релаксацией, почти завораживая, с ноткой зелени в углу, добавленной, вероятно, для уюта. Чонгук понял, даже ванная в этом доме создана для полного отдыха — намёк на прогрессивность семьи Чимина. Они не чурались заимствовать идеи у людей, приспосабливая их под собственный комфорт. Железная ванна — холодная на ощупь, с изящной гравировкой рун вдоль краёв, — быстро наполнилась горячей водой, от которой поднимался пар, обволакивающий комнату теплом. Он размотал сухие бинты, зная, что увидит. Белые полосы упали на пол с мягким шорохом. В отражении зеркала уже не было кровавых, аккуратно зашитых разрезов. Кожа словно впитала раны, оставив на груди от лапы зверя лишь слабые, почти исчезнувшие отметины, будто прошло не два дня, а месяцы. Чон ощутил, как метка пробудилась вновь, выпуская небольшую порцию энергии, чтобы залечить тело. Силы было мало, вся ушла на восстановление. Но это не пугало. Просто… как это объяснить? Покачал головой, отгоняя мысли. Погрузившись в горячую воду, он почувствовал, как тело отвечает благодарностью. Мышцы расслабились, мысли потекли легче. Правда, ненадолго. Скоро в голове закружились новые размышления, простые, почти детские. Он в чужом доме. В доме своего старосты. Отдыхает, нежится в ванне. Как гость? Как друг? Это не укладывалось в голове. Надо бы связаться с Лазаром… Нет, глупо. Они виделись утром. А что он ему напишет? Эй старик, забери меня, неловко тут! Метка? Да снова ожила, подумаешь. Чимин? Конечно слежу за ним, притом очень усердно. Держал поближе к себе. Так близко, что чувствовал, как его губы мажут по моей ключице. Смутило ли это? Пожалуй, да! Нырнул с головой, вынырнул через секунду, фыркнул и решил, что с горячими ваннами пора завязывать. Вода слишком убаюкивала, а мысли — слишком путались. Как и говорил староста, шкаф был переполнен идеально выглаженной новой одеждой. Он нащупал в полумраке что-то тёплое и хоть немного привычное, и оделся. Похоже, его предпочтениями действительно заинтересовались — и это было приятно. Свет падал из окна, рассеянный и мягкий, а свечи, отражаясь в двери ванной, не давали погрузиться в кромешный мрак. Чон плюхнулся на кровать, раскинув руки. Матрас мягко подхватил его, издав приятный, глухой звук. Но ни сейчас, ни через полчаса это не приносило облегчения. Сон не шёл — мысли, словно сбившийся поток, кружили в голове без остановки. Всё вокруг неуловимо напоминало дом — свой, родной, будто стены хранили знакомое тепло. И именно это ощущение вызвало в нём тяжёлую, почти удушающую волну безнадёги. Он остро почувствовал, насколько неопределённы стали его действия. Всё происходившее в последнее время развивалось слишком стремительно, будто кто-то ускорил время, забыв предупредить его самого. Без плана, без контроля — и внутри закручивалось вязкое беспокойство, как тугой узел, который невозможно распутать. Лежал, глядя в потолок, слушая, как дождь мерно стучит по стеклу, смывая остатки дня. Комната казалась неплохим укрытием — спокойная, укутанная звуками далёкого грома. Но, в этой тишине вдруг что-то нарушилось. Сначала едва слышно, будто кто-то осторожно коснулся половиц коридора босой ногой. Скрип. Тихий, тягучий, с протяжным вздохом старого дерева. За ним — другой. Потом ещё. Шаги. Однозначно. Медленные, ленивые, будто тот, кто приближался, никуда не спешил. Совершенно точно размеренные. Чужие. Неспящий продвигался по своему пути, перенося тяжесть тела с пятки на носок, так отчётливо, что Чонгуку казалось — он чувствует вибрацию рядом с собой. От чего замер, приподнялся на локтях, вслушиваясь. Приближались. Миновали одну дверь. Потом вторую. И остановились. Прямо у его. Тишина растянулась так, что можно услышать собственное дыхание. Сердце билось медленно, но обеспокоено. Чон перестал дышать, всматриваясь в очертания двери — уже не кажущейся надежной. Удар. За окном. Резко, будто по сердцу. Молния рассекла небо, резкий свет прорезал комнату, заставив стены вспыхнуть бледным блеском. От неожиданности он вздрогнул всем телом. Зеркала, тени, ткань портьер, всё на мгновение исказилось. Следом — гул грома. Чонгук вскочил. Трудно понять, что испугало сильнее — грохот небес или тягучая пауза за дверью. Решив, что лучшая защита — нападение, сорвался с кровати. Как можно скорее подлетел к двери и распахнул её с размаху. Коридор встретил тишиной. Пусто. Ни звука. Ни следа. Только из окон стекал рассеянный свет, ложась на пол бледными полосами. Воздух был неподвижен, тяжёлый, словно пропитанный чем-то чужим. Запах… Он пришёл внезапно, как прикосновение. Едва уловимый, странный. Травянистый, терпкий, с горчинкой влажной земли. Так пахнет не благовоние и не свежесть сада, а что-то дикое, лесное. Запах колдовства. Сырого, неотесанного, будто принесённого ветром прямо из леса. Юноша сделал шаг вперёд. Половицы половицы отозвались тихим этом. — Если я не открыл, значит… кто-то уже вошёл?