Шкуродёр

Ветер на утёсе был по–Олуховски знакомым, солёным, резким, с вкраплениями рыбьей чешуи и запахом водорослей, выброшенных на камни внизу. Иккинг Хеддок Третий сидел, подтянув колени к груди, острым камнем счищал грязь с протеза и сапога. Беззубик улёгся рядом, свернувшись в чешуйчатый шар, урча от удовольствия под расчёсывающей пальцами рукой хозяина. Закат лизал горизонт языками жидкого огня, но что-то было… не так. Цвета казались приглушёнными, вымытыми, как старая краска на лодке. Воздух вибрировал едва уловимой дрожью, от которой сводило зубы. Беззубик поднял голову и глухое рычание зародилось где-то глубоко в его глотке. Потом небо разорвалось. Не громом, не молнией. Оно просто… раскрылось, как короб. Из чёрной, пульсирующей раны межзвёздного гноя выползло Оно. Наутилоид. Слово само вонзилось в сознание Иккинга ледяной иглой, не его слово, не его язык. —Корабль? — спросил он себя. —Нет. — ответило нечто в его разуме. Это было живое искривление геометрии, слизь космических глубин, затвердевшая в форму, бросающую вызов глазам и разуму. Его органическая броня, цвета запёкшейся крови и гниющих внутренностей, дышала. Огромные, похожие на кальмарьи щупальца, покрытые бледными, мерцающими жемчужно-слизистыми присосками, извивались в воздухе, который вдруг стал ощутим, как ледяная вода на коже. Иккинг вскочил, сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Беззубик взревел, встал на дыбы, пламя клокотало у него в пасти. Но ужас исходил не от формы корабля. Он исходил от Того, что было внутри. Разум. Иккинг почувствовал как на него давит не тяжёлый воздух или страх, а разум. Оно думало. И его мысли были ледяными клещами, впивающимися в мозг Иккинга, ощутимыми физически – давление в висках, тошнотворный привкус меди на языке. Это был Разум из Запределья, Хель или Ада, но точно не из его мира. Древний и Ужасный, пред лицом которого люди, драконы и даже боги лишь пыль. Его психическое поле, тяжёлое, как свинцовый туман, парализовало волю, сковав тело. Один из слизистых щупальцев корабля, гибкое как скользкокрыл и холодное как космическая пустота, метнулось вниз с немыслимой скоростью. Не для удара. Для захвата. Иккинг закричал, но звук застрял в горле, сдавленный незримой дланью. Беззубик бросился вперёд, пламя вырвалось пурпурным копьём, но коснулось щупальца лишь вспышкой, не оставив и следа. Холодная, скользкая плоть тронула Иккинга. Присоски присосались к его коже, не причиняя боли, но вызывая леденящий душу ужас прикосновения иного. Он почувствовал, как его отрывают от земли, от кричащего в бессильной ярости Беззубика, от родного камня, от всего знакомого и тёплого. Мир перед глазами начал заволакивать туман. А может это был дым исходящий Потом – ослепительная вспышка фиолетового света, раздирающая ткань бытия, и ощущение падения сквозь ледяное ничто. Он очнулся от удара. Жёсткого, сотрясающего всё тело. Воздух ворвался в лёгкие с шипящим звуком, пахнущий гарью, озоном и чем-то химически-едким, сладковатым и отвратительным – как гниющая плоть, присыпанная солью. Боль пронзила рёбра, плечо, затылок. Он лежал на спине, оглушённый, пытаясь сообразить, где он. Не в большом зале. Не в хижине Астрид. Капсула. Слово пришло само, чужое, но точное. Он был внутри чего-то овального, тесного, как гроб. Стенки состояли из чего-то гладкого, склизкого на ощупь, теплое, почти живое. Плексиглас иллюминатора перед его лицом был весь в паутине трещин. За ним бушевал ад. Клубился едкий дым, сквозь который пробивалось зловещее багровое сияние. Слышались дикие крики, нечеловеческие вопли, треск ломающихся конструкций и глухие удары. Корабль. Тот самый кошмарный корабль. Он разламывался, горел. Его капсула выпала наружу при ударе. С трудом отстегнув какие-то ремни, сковавшие его грудь и бёдра (кожаные? Нет, что-то прочнее, эластичнее, тоже чуждое), Иккинг с силой вытолкнул треснувший купол. Он вывалился наружу, упав на колени на неровную, колючую землю. Воздух здесь был теплее, чем на Олухе, влажный, густой от странных запахов цветов, которых он не знал, гнили и все той же едкой гари. Он кашлянул, выплёвывая горечь. Тело ныло, но кости, кажется, целы. Потом он увидел его. В двух шагах лежало тело. Огромное, могучее, закованное в потрёпанные доспехи странного фасона. Но не человека. Голова… голова была драконьей. Белая чешуя, как у Снежного Призрака, мощные рога, загибающиеся назад. Драконорожденный. Слово снова всплыло из глубин чужой памяти, впитанной за то время, что его разум был во власти корабля. Но этот драконорожденный был мёртв. Надвое рассечён. Огромный, острый как бритва обломок раковины наутилоида – того же мерзкого органического материала – пронзил его от плеча до бедра, словно гигантский клык Вопля Смерти. Кровь, тёмная и липкая, заливала песок под ним, смешиваясь с маслянистыми жидкостями, вытекавшими из обломков корабля. Иккинг замер. Не Беззубик. Другой. Но… почти дракон. Родство, пусть и далёкое, кольнуло его острой тоской. Где Беззубик? Жив ли? Страх за друга сжал горло. Он подполз ближе, превозмогая отвращение к виду смерти и чужеродности места. И тут заметил, что зажато в омертвевшей, когтистой лапе драконорожденного. Призма. Небольшой, чуть больше кулака, гексагональный кристалл. Но какой! Она не просто светилась. Она горела изнутри ослепительным, почти невыносимым светом. Калейдоскоп искр, пламени и чистого сияния бушевал в её гранях, отбрасывая на землю и лицо Иккинга безумные, пляшущие тени. Этот свет был живым, яростным, он отталкивал тьму, ощущаемую кожей – ту самую тьму, что исходила от Иллитида и его корабля. Рядом с ней лежал обломок – кусок той же раковины, что убила драконорожденного, но его острый край был оплавлен и почернел, будто от прикосновения солнца. Инстинкт викинга, столетиями оттачиваемый в суровых землях, кричал: беги! Но другой инстинкт, более глубокий, инстинкт выживания, шептал: ключ. Этот драконорожденный держал её в смертный миг. Держал, как щит. Как оружие против них. Против Существ из Бездны. Или из Хель. Сейчас это было не важно. Иккинг, стиснув зубы, протянул руку. Коснулся призмы. Он ожидал ожога или удара током, но было лишь тепло, сильное, пульсирующее, как сердце живого существа. И… тихий голосок? Нет, не голос. Ощущение. Пристальное внимание. Он схватил призму. Она оказалась на удивление тяжёлой для своего размера. Свет в ней вспыхнул ярче на мгновение, затем пригас до ровного, тёплого сияния, словно угли в очаге. Но сила в ней чувствовалась. Огромная, давно заточенная. Он встал, оглядываясь. Ад продолжался вокруг. Где-то рушились конструкции наутилоида, с шипением выливались жидкости, слышались новые крики – уже ближе. Надо было уходить. Сейчас. Викинги не ищут лишних битв без нужды, особенно с неведомыми чудовищами. Море было всего в паре шагов. Оно пахло. Солёный, знакомый запах пробивался сквозь смрад пожара и странных цветочных ароматов. Иккинг развернулся, прижимая пылающую призму к груди под потрёпанной туникой. Его взгляд упал на землю, на растения, по которым он только что полз. Колючая трава, какие-то странные кусты с листьями, похожими на кинжалы, цветы неестественно ярких, ядовитых оттенков. Ничего похожего на жёсткий мох, карликовую берёзу или вереск Олуха. Совсем ничего. Холодная уверенность, острее обломка раковины, вонзилась ему в грудь. Он был не дома. Забракованный наследник вождя, приручивший Ночную Фурию, прошедший огонь и лед, снова оказался в чужом мире. С драконом в сердце (где ты, Беззубик?) и загадочной пылающей призмой в руке. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий чужим морем и пеплом, и пошёл. Туда, откуда не доносились крики. Шаг за шагом, уходя от дыма и криков, в неизвестность Фаэруна.