Шкуродёр

Воздух к западу от рощи был густым и колючим, наполненным мелкой пылью, что поднималась с растрескавшейся земли и кружилась в порывах скулящего ветра. Он бил в лицо, заставляя прищуриваться, и приносил с собой тяжелые запахи медной руды, сухого бурьяна и чего-то третьего, от чего в жилах стыла кровь — сладковато-гнилостный дух гоблинского стана. Тропа, едва заметная, вилась меж чахлых сосен и валунов, поросших серым лишайником. Вдоль нее, то тут, то там, алели безмолвные свидетельства недавней резни — пятна чёрной, словно деготь, гоблинской крови. Они вели вглубь леса, маня и пугая одновременно, зловещим пунктиром отмечая путь, по которому прошла чья-то неведомая ярость. Эти брызги и мазки на камнях и корнях рассказывали без слов целую историю: вот здесь кто-то упал, истекая жизнью, здесь его протащили волоком, а здесь — самое большое и липкое пятно, явно билась в агонии целая группа. Продолжали свой путь путники нехотя, будто против воли влекомые невидимой нитью. Особенно Астарион. Его изящные, холеные пальцы то и дело отряхивали несуществующую пыль с бархатного камзола, а на прекрасном, бледном лице застыла маска брезгливого страдания. — Напомните, почему мы просто силой не заставили его отвести нас к его волшебному лекарю? — его голос, обычно сладкий и насмешливый, теперь звучал как скрип ржавых петель. — Мы потратили полдня на блуждание по этим оврагам, когда могли бы просто приставить к его красной глотке пару клинков. Элегантно, быстро и без лишних сантиментов. Вопрос он задавал уже в который раз, но Гейл и Иккинг старательно его игнорировали, оба по своим причинам. Гейл, человек учёный и многословный, сначала пытался читать мораль, взывая к здравому смыслу и выгоде. — Репутация, дорогой Астарион, — ворчал он, с трудом переступая через очередной корень, — это не абстрактное понятие. В этих краях её ценят на вес золота. Помощь, оказанная сегодня, завтра может обернуться союзником или ценным информатором. Грубая сила — инструмент примитивный и недальновидный. Она рубит узлы, которые куда выгоднее развязать. Но патлатый эльф лишь фыркал, и Гейл, понимая тщетность своих усилий, вскоре замолкал, погружаясь в собственные мысли. Его доводы разбивались о каменную стену аристократического высокомерия и вечного голода Астариона. Иккинг же молчал по другой причине. С каждым шагом, с каждым новым капризным выпадом Астариона он всё отчётливее слышал шелест. Тихий, навязчивый, похожий на шорох тысячи сухих листьев за тонкой костяной перегородкой черепа. Этот звук не умолкал, нарастая, когда его взгляд задерживался на особенно мрачных следах побоища, и слегка затихая, когда он с силой тёр виски. Это был шепот самой Тени, голос тьмы, что пульсировала в его крови, и сегодня он был беспокоен как никогда. Несмотря на зловещие предзнаменования, путь их был на удивление спокоен. Слишком спокоен. Вместо ожидаемых полчищ гоблинов, готовых броситься в атаку из-за каждого дерева, их встретила лишь гнетущая тишина, перемежаемая завыванием ветра, и картина тотального хаоса. Кровь, разбросанные и поломанные доспехи жалкого качества, развороченные землянки и повсюду, на стволах деревьев, на камнях, даже на клочьях гоблинской одежды, — глубокие, яростные следы медвежьих когтей. Огромные, страшные борозды, говорящие о нечеловеческой, дикой силе. Но даже медведь был куда предпочтительнее организованной орды гоблинов. После того как они в третий раз, плутая по замкнутому кругу, вышли на один и тот же знакомый пень, увенчанный грибом, который явно кто-то старательно обгрыз, над измождёнными верхушками сосен показался шпиль. Не гордый и устремлённый в небо, а сломанный, уродливый, словно ребро павшего великана. Это была верхушка разрушенного храма. Само строение, когда они до него добрались, представляло собой жалкие, крайне грязные руины. Казалось, сама природа ополчилась на это место: одна стена полностью рухнула, погребённая под слоем земли и бурелома, а остальные три стояли, но едва дыша, поросшие ковром влажного мха и ядовито-яркого лишайника. Пол, там, где он ещё просматривался, был покрыт коркой старой, свернувшейся крови, перемешанной с грязью и плесенью. От былого убранства не осталось и следа. Лишь щепки, обломки камней и ощущение глубокого, неискупимого проклятия. Единственное, что выглядело неуместно целым и функциональным посреди этого хаоса, — массивный стальной люк в полу, тускло поблёскивающий в скудном свете, пробивающемся сквозь дыры в своде. Астарион, изрядно уставший от утомительного пути, грязи и постоянного нытья своих спутников, жаждал одного — действия. Ярость, копившаяся в нём все эти часы, требовала выхода. Бой, резня, сладкий хруст кости под его каблуком — что угодно, лишь бы снять это напряжение. Не раздумывая и секунды, не дожидаясь советов или предостережений, он ринулся вперёд. Его движения были полны дикой, хищной грации: он без труда приподнял тяжеленный люк и, точно дикий кот, нырнул в зияющую под ним чёрную пасть, даже не оглянувшись на остальных. Гейл, ахнув от такой безрассудной прыти, поспешил за ним, опасаясь, что эльф наткнётся на засаду. Иккинг, сжав рукоять ножа, бросил последний взгляд на окружающие его руины и последовал вниз. Темнота поглотила их целиком. Они оказались в леденящем душу мраке подземного коридора, где глаза, привыкшие к дневному свету, отказывались различать что-либо дальше собственных вытянутых рук. Воздух сменился кардинально: он стал морозным, влажным и тяжёлым, и каждый глоток отдавал озоном после грозы, окисленной сталью и древним каменным прахом. Иккинг тут же начал ощупывать стены: холодные, скользкие от влаги, шероховатые каменные массивы, сложенные ещё в незапамятные времена. Они образовывали тесный коридор, чуть шире пяти футов, уходящий в непроглядную тьму. Гейл, пробормотав заклинание, вызвал на кончике своего посоха тусклый, мерцающий огонёк, который лишь подчеркнул мрачную атмосферу места, отбросив на стены гигантские, пляшущие тени. И именно из этой тьмы, опережая их зрение, доносился уже знакомый звук — аристократично-звонкий, безумный смех Астариона. Он эхом раскатывался по каменному горлу коридора, сливаясь с другими, более грубыми и яростными звуками. Двигаясь на звук и скудный свет, они за первым же поворотом увидели его источник. То была небольшая подземная зала, когда-то, возможно, бывшая криптой или часовней. Теперь же это были руины внутри руин: массивные колонны, подпиравшие свод, были частично разрушены, и обломки их устилали пол. По краям комнаты, в самодельных железных подсвечниках, горели факелы, отбрасывая тревожный, колеблющийся свет на жуткую сцену. На полу, в причудливых и неестественных позах, расположились тела недавно убитых гоблинов. Иккинг, с профессиональным взглядом воина, сразу отметил неестественность ран: это была не работа обычного оружия. Отрезанные головы, вспоротые животы, переломанные и вывернутые суставы. На паре тел даже были видны четкие следы длинных, острых ногтей и, надо признать, маникюр Астариона был безупречно остр. В центре этого хаоса, на вершине самой большой обломанной колонны, сидел единственный выживший — самый крупный из гоблинов. Он был ранен и прижат к своему импровизированному трону. А под ним, как демон в театральной постановке, порхал Астарион. С наслаждением, с придыханием, он метал в несчастного гоблина всем, что попадалось под руку: обломками камней, тяжелыми церковными подсвечниками, а иногда запускал в него и свой кинжал, из раза в раз промахиваясь. Гоблин, покрытый кровью и синяками, что-то нечленораздельно кричал на своём грубом наречии. В его выпученных глазах застыл не просто страх, а настоящая, животная паника перед этим смеющимся, прекрасным дьяволом. Гейл, окинув взглядом это побоище, вздохнул с глубокой, почти отеческой усталостью. В его глазах читалось неодобрение, брезгливость и сожаление. Он устал от этой жестокости. Не говоря ни слова, с видом учителя, прерывающего зашедшую слишком далеко шалость, он направил свой посох на обезумевшего гоблина. — sagitta, — произнёс он твёрдо, и с кончика древка сорвался сноп ослепительных искр. Тонкая, почти невидимая пурпурная линия, холодная и точная, как игла судьбы, пронзила воздух и настигла зелёную голову гоблина. Его крик оборвался на полуслове. Тело затрепетало в последней судороге и замерло, безжизненно сползая с каменной глыбы. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов и тяжёлым дыханием Астариона, в котором читалось разочарование от испорченной забавы. Теперь это была не мелкая комнатка. Четыре массивные колонны уходили вверх почти на тридцать футов, а пол и стены были сложенны из каменных кирпичей. Единс венным источником света были жаровни вдоль стен. — Ну что ж, — Астарион отдышался, изящно стряхивая с лезвия кинжала каплю чёрной крови. Звук его голоса, слегка хриплый после недавней схватки, нарушил гнетущую тишину каменного зала. — Полагаю, проход можно считать расчищенным. И действительно, массивную стальную дверь, испещрённую барельефами, изображавшими извилины чужого, пульсирующего мозга, больше никто не охранял. Астарион тут же подбежал к двери, его движения были полны хищной, нетерпеливой грации. Но уже через мгновение он замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Его бледные, острые черты исказились гримасой неподдельного отвращения. Взгляд скользнул по поверхности, цепляясь за до боли знакомый, холодный и обманчиво-нежный блеск. Серебро. Мгновенно переиграв маску искренней усталости на лицо изысканной учтивости, он отскочил от двери с театральным изяществом и повернулся к спутникам. — Знаешь, Гейл, — голос его зазвенел сладкими, ядовитыми нотами, — по праву мага, чьи заклинания столь эффектно… очистили нам путь, право войти первым, несомненно, твоё. — Он сделал широкий, почти клоунский жест в сторону зловещего портала, его улыбка была острее любого клинка. Гейл, лишь цокнув языком с выражением человека, который уже предвидел эту буффонаду, устало вздохнул. Он не удостоил эльфа ответом, а просто нацелил свой посох на массивный замок, венчавший дверное полотно. Тихий, почти неслышный шепот сорвался с его губ: “Aperi” С другой стороны двери послышался глухой, костистый хруст — звук ломающихся запоров. Иккинг толкнул дверь ногой. Сталь со скрипом поддалась, открывая взору мрачное пространство. Замок, как он сразу отметил своим профессиональным взглядом, будто разорвало изнутри неведомой силой. Воздух, хлынувший им навстречу, был густым, тёплым и откровенно смрадным. Пахло гарью, гнилым мясом, немытыми телами и чем-то ещё — сладковатым и тошнотворным. Стены этой небольшой комнаты-казармы освещались чадящими факелами, а в самом её центре, в грубо сколоченном из камня очаге, пылал костёр. В него, зарывшись в свои мысли, методично подкидывал сухие ветки единственный страж — гоблин с глазами белыми, как матовый лёд, без единого намёка на зрачок. Скрип петель прозвучал для него, как удар хлыста. Мгновенно вскинув голову, страж выхватил из-за спины арбалет. Его гортань издала хриплое подобие речи: — Anak nakhleah!? Vih, tae anak noh mente? Tae puok chhleanpean slab te?! Но его бдительность запоздала ровно на одно мгновение. Астарион, не раздумывая и не целясь, метнул кинжал с убийственной точностью. Сталь со свистом вонзилась в грудь гоблина чуть левее солнечного сплетения, чётко в сердце. Страж не издал ни звука, лишь ахнул беззвучно и рухнул на каменный пол, выронив арбалет. Комнатка, открывшаяся их взорам, была убогой. Пара спальных мешков, сшитых из грубой кожи и явно украденных у тифлингов, валялись в углу. На импровизированных стеллажах из сложенных камней лежало жалкое подобие оружия — несколько ножей, сделанных из грубо заточенных рогов. Иккинг, движимый любопытством, взял один из таких ножей. Кость была шершавой и неприятно тёплой на ощупь. Почти сразу же осознав происхождение трофея, он с брезгливой гримасой отшвырнул его прочь, стараясь выкинуть из головы навязчивые образы. Астарион же, тем временем, уже был у тела стража. Он выхватил свой кинжал и, почти не глядя, принялся вытирать его о гоблинскую тунику, а его взгляд жадно упал на арбалет. Со звуком, похожим на сдержанное рычание, он вырвал оружие из окоченевших пальцев твари и принялся его осматривать, радуясь трофею с наивным, почти детским восторгом, столь контрастирующим с только что совершённым убийством. Гейла, в свою очередь, привлёк тяжёлый, засаленный мешок, валявшийся в самом тёмном углу. Он знал повадки гоблинов — эти твари тащили в свои логова всё, что плохо лежало, вне зависимости от ценности и предназначения находки. Золото могло валяться рядом с объедками, а древний фолиант — служить подпоркой для сломанного стула. Осторожно развязав грубые верёвки, волшебник заглянул внутрь. Но книг или золота там не было. Мешок был набит трофеями иного рода. Прежде чем с отвращением отшвырнуть его, Гейл успел разглядеть три, а то и четыре красные, уже тронутые синевой тифлингские головы, из которых были грубо, с кусками плоти и сухожилий, вырваны рога. Рядом тускнели в грязи тупые ножи, дешёвые оловянные кольца и нечто, отдалённо напоминавшее рубин. Но оно того явно не стоило. Из следующего помещения, отделённого низким арочным проходом, доносился гул десятка голосов, перемежаемый грубым смехом и звуками ударов. Астарион, окрылённый успехом и новым арбалетом в руках, уже сделал стремительный рывок вперёд, но на сей раз его остановила железная хватка Иккинга на его плече. — Астарион, — голос парня прозвучал тихо, но с непререкаемой твёрдостью, — ты же слышишь, что их там много. Слишком много. Если мы хотим выбраться отсюда живыми, нам нельзя разделяться и лезть в гущу сломя голову. Эльф лишь окинул его взглядом, полным высокомерного раздражения, но на сей раз не стал спорить. Молча, сжав губы, он сбавил шаг, позволив Иккингу возглавить их маленький отряд. Едва в конце низкого, сырого коридора показался тревожный оранжевый отсвет, они, прижавшись к неожиданно гладким и холодным каменным стенам, замерли, затаив дыхание. Перед ними открылось сердце логова. Это был уже не убогий лагерь. Они стояли на пороге громадного подземного зала. Четыре массивные, покрытые древней резьбой колонны уходили ввысь, теряясь в клубящемся дыму под тридцатифутовым потолком. Пол и стены были сложены из правильных каменных блоков, что выдавало руку искусных зодчих, а не гоблинов. Единственным источником света служили чадящие жаровни, расставленные вдоль стен; в них, потрескивая, горели не дрова, а кости и сухие ветки, отчего свет лился неровный, рыжий и зловещий. А в центре зала стоял алтарь. Вернее, то, что от него осталось. Гоблины осквернили и перестроили его, соорудив на основе древней статуи, изображавшей семь звёзд, своё богомерзкое подобие святилища. К потёртому камню и проржавевшей стали были прикручены проволокой и прибиты гвоздями три лосиных черепа, десятки клочьев шкур всех цветов и размеров, формирующие уродливую пародию на извилины мозга. С потолка на это сооружение медленно капала вода, словно слепой бог ронял слезы на это кощунство. Вокруг, в виде гнезда, были сложены обломки уже знакомого Иккингу металла — обломки иллитидских конструкций, от которых веяло ледяным, внепространственным ужасом. И все трое, почти одновременно, поняли, что это. Они никогда не видели ничего подобного, не слышали названий, но знание всплыло из самых тёмных глубин их сознания, подогретое тревожным пульсом личинок в их головах. Это было святилище. Но не бога, а Старшего Мозга. Они понимали, кому здесь возносят мольбы, и догадывались, как именно это происходит. Последнее, впрочем, было очевидно и без мистических озарений. В полумраке у подножия «гнезда», среди груды костей и щебня, Астарион с отстранённым любопытством насчитал чуть меньше дюжины насаженных на колья голов — оленей, тифлингов, людей и даже других гоблинов. Похоже, создатели этого места не брезговали приносить в жертву себе подобных. Взгляд Иккинга, скользивший по этому саду ужасов, внезапно зацепился и застыл. На одном из самых высоких кольев, насаженная на олений рог, будто на кол, красовалась голова молодой девушки. Её серебристые волосы, некогда прекрасные, теперь слиплись от грязи и запёкшейся крови. На красивом, утончённом лице застыла гримаса немого ужаса и невыразимой боли. Шея была обрублена крайне небрежно и косо, будто палач работал впопыхах, торопясь к очередному кровавому пиршеству. Лёгкий, но настойчивый удар локтем в бок вернул его к реальности. Это был Гейл. В отличие от них, поглощённых мрачными находками, волшебник куда пристальнее наблюдал за самими обитателями святилища. Его внимание привлекло то, что гоблинов здесь было значительно меньше, чем можно было предположить по услышанному шуму, а оставшиеся были сосредоточенны и молчаливы, уставившись на своё жуткое творение в центре зала, где на возвышенности стоял крупный краснокожий хобгоблин. — Их стало меньше, и они чем-то отвлечены, — прошептал Гейл, не отрывая взгляда от тварей. — Идём сейчас, пока у нас есть шанс! Но Астарион не сдвинулся с места. В его глазах, сузившихся от рождающейся авантюрной идеи, плясали отблески адского пламени жаровен. — Знаешь, о чём я подумал, мои дорогие? — его голос прозвучал сладко и заговорщицки. — Они ведь тут, судя по всему, ревностные служители Старшего Мозга. А в нас, если ты не забыл, как раз живут его личинки. Понимаешь, к чему я веду? Иккинг, всё ещё чувствуя на языке привкус пепла от увиденной головы, молча кивнул. Он стряхнул с себя оцепенение и отряхнул запекшуюся кровь с одежды, мысленно готовясь играть непривычную роль статиста в готовящемся спектакле. Или, по крайней мере, просто не мешать Астариону в его игре.