Шкуродёр

Этой ночью на Олухе не спал никто. Вернее, никто, кроме Гнильца. Каждый викинг, способный держать в руках факел, был брошен на поиски сына вождя. С первых лучей утренней зари, едва лишь бледный свет разрезал пелену тумана, в небо поднялись драконьи всадники. Они прочесывали архипелаг, как на тренировках, но без привычных бравады и шуток. Их маршруты покрывали небо над Олухом сложной паутиной, они заглядывали в каждую пещеру, каждую бухту, каждый одинокий утес, где когда-либо бывали Иккинг с Беззубиком. Их зовы, сначала громкие и обнадеживающие, к полудню стали хриплыми, а к вечеру превратились в усталый, почти безнадежный шепот, уносимый ветром. На земле поиски возглавил Плевака. С десятком самых выносливых викингов он ушел вглубь лесов, туда, где вековые сосны сплетались кронами в непроглядный полог. Они шли цепью, прочесывая каждый овраг, каждую заросль папоротника в человеческий рост, вглядываясь в мягкую почву в надежде найти след. Но лес хранил молчание, отвечая им лишь эхом их собственных голосов. Однако страх викингов был двойным, словно лезвие обоюдоострого топора. Пропажа Иккинга и Беззубика была страшной личной трагедией, но вслед за ней пришла иная, более странная и оттого еще более пугающая беда. За последние пару дней с острова бесследно исчезли десятки диких драконов. Не в результате набега или охоты — они просто улетали. Со слов рыбаков, коротавших ночь у сетей, и дозорных на дальних постах, драконы один за другим поднимались в воздух и, словно повинуясь неведомому зову, летели строго на запад, к Острому Мысу. Они пролетали молча, не сворачивая, не обращая внимания на зверей или крики, и, достигнув мыса, исчезали. Эта тихая, безмолвная миграция вселяла в сердца викингов суеверный ужас. И именно на Мысе уже много часов подряд дежурили Астрид и Громгильда. Они были здесь с рассвета, застав лишь пустые небеса и безразличный океан. Сначала Астрид летала на спине своего дракона, прочесывая воздушное пространство вокруг мыса, отказываясь верить, что следы ее друга и его дракона могли просто раствориться в воздухе. Но за неимением лучшего плана, когда силы и дракона, и всадницы были на исходе, они спустились на холодные камни мыса. Теперь они могли лишь ходить и летать бесконечными, бессмысленными кругами, вглядываясь в пустоту, которая не приносила ничего, кроме леденящего душу отчаяния. Над ними висел Серп Мани, холодный и острый, как нож. Его бледный, призрачный свет окутывал все безразличным серебряным саваном. Ритмичный гул прибоя, разбивающегося о скалы далеко внизу, был единственным звуком, заполнявшим мир. Это был звук вечности, звук, который был здесь до них и будет после, и ему не было никакого дела до боли маленького человеческого сердца. В этот монотонный шум ветра и воды врезался еще один — резкий, отрывистый, полный немой ярости. Астрид, стиснув зубы, с размаху швыряла в бездну прибрежные камни. Раз за разом. Движение было отточенным, почти механическим: резкий наклон, срыв камня с земли, замах и бросок с пронзительным выдохом. Она старалась не думать. Не думать о том, что Иккинг мог прийти сюда ночью, чтобы подумать. Не думать о том, что его протез мог поскользнуться на мокром после дождя камне. Не думать о том, что Беззубик, ослабленный или раненый, мог не успеть его поймать. Каждый камень был одной из этих мыслей, которую она пыталась утопить в безразличных водах. После десятков, если не сотен, таких бросков, в устоявшуюся ритмичную симфонию ночи вмешался новый звук. Не крылья дракона и не всплеск на воде. Это были шаги. Тяжелые, уверенные, но не спешащие. Астрид на секунду замерла с очередным булыжником в руке, ее сердце сделало в груди единственный, судорожный и безумно надежный толчок. Но тут же замерло окончательно. Нет. Это были не шаги Иккинга. Походка Иккинга была особенной — легкой и почти неслышной из-за его худощавого, не по-викингски сложенного тела, но в то же время узнаваемой из-за мерного, чуть металлического поскрипывания и твердого стука его протеза о камень. Эти же шаги были чужими. Она не обернулась, снова сжав камень в онемевших пальцах. Астрид! — раздался знакомый окрик Рыбьенога у нее за спиной. В его голосе не было обычного задора, лишь усталая озабоченность. — Я принес тебе еды. Ты же тут с самого утра, ты должна подкрепиться. Она медленно разжала пальцы, позволив камню упасть к ее ногам. —Спасибо, Рыбьеног, — ее голос прозвучал приглушенно и плоско, будто доносясь из глубокого колодца. В нем не было ни благодарности, ни раздражения, лишь пустота. Она не оторвала взгляда от линии горизонта, чтобы посмотреть на друга, не бросила взгляд на внушительный, уже остывший кусок баранины, который он аккуратно поставил на плоский камень рядом. Молча, механически, она наклонилась, подобрала другой камень и с новой силой швырнула его в ночь. Единственным существом, которое, казалось, понимало всю глубину ее отчаяния, была Громгильда. Огромная рептилия, что с самого утра ни на секунду не оставляла свою наездницу. Она не металась и не рвалась в бой. Она просто была рядом. Она лежала, свернувшись массивным щитом между Астрид и пропастью, положив тяжелую зубастую голову на лапы. Ее плоские, вертикальные зрачки золотистых глаз сейчас были пристальными и неподвижными. Она не сводила их с Астрид, словно пытаясь разделить ее боль, впитать ее в себя и стать для нее живым якорем, не давая той сорваться в пучину, что бушевала под ними.