повседневность

повседневность выматывает ровно так же, как и медийность. в какой то момент надоедает, и хочется простого человеческого: чтоб отъебались. именно этого и хочет глеб. перерывы не помогают от слова совсем. да, безусловно, писать песни хочется и дальше. но все эти взаимодействия невыносимо заебывают. а потом это выливается в агрессию, в алкоголь. а раньше - в вещества. викторов отчаянно нуждается в чем то простом. ему уже давно не хочется быть одному. глеб хочет встречать с кем то рассветы, хочет курить одну сигарету на двоих, хочет просыпаться в объятиях. он просто хочет быть, а не существовать. ... в один вечер, когда глеба накрыло окончательно и бесповоротно, ему позвонил серафим. —глеб, привет. не занят? а в ответ теплому голосу только дыхание тяжелое, сбитое. —глеб? ало? молчание затягивается. глеб слышит, как по ту сторону шуршит что то. —ты жив там вообще? викторов, блять, не пугай. глеб старается ответить, но голоса нет. проклятый ком в горле. глеб давится своими слезами, закашливаясь. —океей, понял. ладно, подожди немного, родной. дверь открой только. а потом гудки. сбросил. все остальное глеб делал словно в тумане. открыл дверь, выпил таблетки - вроде успокоительные. и лег обратно. сил не было, ужасно клонило в сон, но спать словно страшно. страшно вновь увидеть кошмары, страшно проснуться посреди ночи, но страшнее не проснуться вовсе. через время входная дверь хлопает, оповещая о присутствии еще одного человека в квартире. глеб за временем уже не следил, просто лежал и смотрел в потолок, теряясь в своих мыслях. —опа.. привет, страдалец. глеб поднимает руку. вместо слов, просто потому что говорить сейчас было невыносимо больно. —ну че ты? погнали чай попьем. серафим садится рядом, положив руку на голову глеба. викторов в ответ на прикосновение вздрагивает, но, что ожидаемо, сдвинуться не может. все тело будто парализовало. но через время они уже сидят на кухне. точнее, глеб сидит, тупя в пол, а серафим делает чай. он ходит туда-сюда, мельтешит перед глазами, говорит что то. —глеб, ну я не знаю, блять. ты хоть какие то признаки жизни подай. сидишь, как то, ну. ой, короче, чай пей. викторов промаргивается, поднимая взгляд на серафима, а потом на кружку с чаем. греет ладони об нее, вдыхая горячий пар. на удивление, чай помог. —греешься? правильно. блин, тебе б одеться.. глеб смотрит на него недоверчиво, пока серафим снимает толстовку,а после подходит ближе. —оставь себе ее, тебе идет. серафим улыбается, довольно осматривая парня перед собой. в своей толстовке. что то в этом определённо есть. на фоне играет очередная песня из плейлиста серафима, а в руке глеба тлеет уже вторая сигарета. уже давно не холодно, но от чужой толстовки тепло разливается по груди, а не по телу. —ты какую сигарету уже куришь, м? отзывается сидорин, перебирая пряди глеба. приятные, кудрявые такие, мягкие. сигаретный дым окутывает их, забирая в свои объятия. глеб кашляет, сжимая в свободной руке простынь. —ну вторую.. а че? серафим в ответ на хриплый голос усмехается, забирая сигарету из подрагивающих рук. затягивается, выдыхая едкий дым в сторону. глеб смеется тихо, поднимая голову. —а если у меня сифилис какой нибудь? —дурак? смех глеба заглушают поцелуем, от чего тот застывает, распахивая глаза. но на поцелуй все же отвечает, рукой поглаживая затылок серафима. неудобно пиздец, шея затекает, зато у серафима губы классные. —теперь точно заражусь, радуйся. если че, винить будут тебя.