Неотправленные Письма

Итак, Майк Уилер признался ему в любви. Возможно он должен быть несоизмеримо счастлив, и сравнивать с тем, как он представлял у себя в голове (что по правде никогда не делал, так как даже малейшая мысль о взаимности сразу же отвергалась, как что-то невозможное). Скорее, более вероятно был вариант, как сам Уилл признаётся ему в момент находящийся на грани жизни и смерти в лапах изнанки, а Майк, такой прекрасный друг и хороший парень своей девушки супергероини, сказал бы что принимает то, что его лучший друг гей, и позволит дальше с ним общаться и даже дружить. Правда, Эл и Майк расстались уже как месяц, громко заявив об этом всем, но не суть. Но в любом случае, всё произошло вообще не так. А, ещё похоже Уилл его отверг. Признание Майка не было каким-то слёзно-романтичным о котором мечтают все девушки, и все парни втайне. Скорее даже вымученным. Он сказал это в панике, возможно надеясь что это спасёт Байерса. Ну, знаете, когда ваш лучший друг, хоть с которым вы сейчас и не в лучших отношениях но всё же, резко подлетает в воздух, закатывает глаза и в той же левитации ломает руку, вы идёте на все меры чтобы его спасти, не так ли? Но спас его пришедший по вызову рации Джонатан, с кассетой и наушниками в походном рюкзаке. Не с той песней которая у него сейчас была любимой, а с той которая сама по себе была триггером на изнанку, но это всё равно помогло, так что не суть. ... Честно, когда они оказались под дождём на той улице где всё и произошло, они ссорились. Этот диалог должен был произойти давно, да и произошёл даже ещё до приезда обратно в Хоукинс. Возможно он начался ещё под дождём в то лето, и это просто было очень долгое начало для него. Но он никогда не был завершён. Не было конкурентной точки, на которой они бы что-то решили. И сейчас его завершить не дали, правда на этот раз это сделал Векна. ... Из-за почти военных условий больницы были переполнены оттого что некоторые изнаночные твари в малом количестве выходили из сколов вызванных "землетрясением"( интересно, в это ещё хоть кто-то верит кроме отца Майка?). Так что Уиллу наложили гипс, дали отлежаться денёк на пропахших лекарствами простынях и выписали на следующий же день. Майк Уилер последний появился в его палате. Уже почти ночью, когда всех остальных уже давно выгнали, (Мама меньше всего хотела уходить, что её почти насильно вывел Хоппер) так что он скорее всего забрался в больницу через окно первого этажа, потому как сейчас почти никто ничего не охранял. И спокойно, даже как-то по хозяйки зашёл в палату. Будто врач в психиатрическую клинику, ей богу. Наверное его сьедало привычное чувство вины которое, как он часто откровенничал, ненавидел всей душой. Ну знаете, не смог ничего сделать, позволил лучшему другу чуть не умереть и сломать руку. ... В палате полумрак. Тусклый свет нездорово бледной луны отражается от белых стен. Уилл лежит, рука в гипсе, глаза почти закрыты. Дверь тихо скрипит, и в комнату пробирается Майк. Он осторожно ставит ногу на порог и бесшумно пробирается вперёд. Байерс устало шепчет в сторону, где было серое от освещения лицо Уилера. — Ты серьёзно?.. Даже сюда пробрался? Майк отвечает приглушённо, но резко, будто на каждое слово ему надо сделать рывок, как перед ударом: — Я… не мог просто сидеть дома. После всего, что случилось. Уилл отворачивается к стене. Несколько прекрасных секунд тишины. — Всё уже позади. Я жив, Майк. Отдыхай спокойно. Уилер говорит тихо, но срывается на эмоции: — Не говори так! Ты мог умереть. Я видел, как тебя подняло в воздух, как будто тебя просто вырывают из этого мира… я… я бы не выдержал. Он хотел тебя убить и вряд-ли остановится на этом. Он садится на старый скрипучий стул, хватает себя за растрёпанные чёрные волосы, и пытается дышать ровно. — Мы выбежала под дождь орать друг на друга, потом ты взлетел, я запаниковал...Я сказал это… тогда, пока ты… и, может, это было неправильно. Может, я не должен был… в тот момент… Весь его "монолог" больше похож на нессвязное бормотание. Не знай Байерс его так давно, подумал что он просто выпил, а не жутко нервничает. Майк смотрит прямо на Уилла, будто ища одобрения в его глазах, но не найдя, всё равно продолжает. — Но это правда, Уилл. Я люблю тебя. Что-то внутри обрывается и падает на пол, прямо на холодный кафель пыльной больницы. Сердце продолжает биться, но на этот раз за пределами грудной клетки, на полу. Тишина тянется слишком долго. Уилл резко садится, нахмурившись. — Правда? — Это слово было сказано с таким очевидным сарказмом, что Майк резко отпрянул от него. — Или ты просто решил сыграть героя, пока я умирал? Красиво же, да? Сказать «люблю», чтобы поддержать несчастного мальчика-гея? Ты же думал что это так работает? Ах да, как же он забыл упомянуть, так как Векна снова решил действовать, и время когда главная проблема жизни Уилла Байерса была в том что он гей закончилось, в какой-то момент он просто при партии упомянул это как само собой разумеющеяся, и почти никто на это не отреагировал. Ну кроме Уилера конечно. Майк вскакивает и срывается: — Да чёрт, нет! Ты думаешь, я всё это придумал, чтобы показаться героем?! Это всё разрывает меня изнутри, я ненавижу себя за то, что выбрал такой момент, но… я не могу это в себе держать! Голос Уилла дрожит от злости: — А раньше где ты был?! Когда я ждал хоть одного звонка, хоть какой-то весточки? Ты исчез, Майк! У меня было ощущение, что единственная твоя роль, которая осталась в моей жизни — быть парнем моей сестры! Ты даже письма мне не слал! Я думал, что для тебя я просто… пустое место! Майк в отчаянии встаёт со стола, и уже с позиции повыше начинает истерично говорить, умудряясь кричать шёпотом, чтобы никто в больнице не услышал. Уилл бы точно засмеялся от абсурдности ситуации, если бы тема была бы чуть менее серьёзней, а он не настолько сильно раздражён. — Я пытался! Твоя мама вечно сидела на телефоне, я кучу раз… Уилл, да ты даже не представляешь, сколько раз я брал трубку и слышал только её голос! Ты думаешь, мне было плевать?! Уилл перебивает, повышая голос, но тоже оставаясь на шёпоте: — Я думаю, что если бы тебе было так важно, ты бы нашёл способ! Ты всегда находил! Для Эл, для других… только не для меня. "Так что да, думаю". Эти слова не были сказаны, но они оба поняли что он имел ввиду. Майк замирает, будто его ударили. Несколько секунд он не может ничего ответить. Потом делает шаг назад к двери. — Я… зря пришёл. — Пауза, тяжёлый вдох. — Может, так даже лучше. Ты ведь всё равно меня никогда не слушаешь. Он резко отводит взгляд, словно боится показать слёзы. Уилл остаётся один, тяжело дышит, сжимает простыню здоровой рукой. Он свои слёзы уже не прячет. А смысл? Всё равно никого другого тут нет. Себя он уже давно перестал бояться. ... Насколько возможно что это всё одна сплошная галлюцинация его вечного кошмара, воспроизводимого Векной, пока в реальности его уже сгнивший труп оплакивают все родные и близкие на похоронах? ... Да пошло оно всё к чёрту.

***

Прошло два дня. Они жили под одной крышей — в «штабе», как его называла компания. Куча раскладушек, всегда кто-то шумел, смех, громкие шаги по коридору. Но между ними стояла стена. Как ни забавно во всех смыслах. Уилл видел Майка на кухне, в гостиной, даже в коридоре — и каждый раз они отворачивались друг от друга, будто чужие. Это было невыносимо. Словно всё, что они пережили — и дождь, и больница, и то признание — стёрлось. Осталась только холодная тишина, и взгляд, в котором больше не было привычного света. Иногда казалось, что Майк специально избегает его. Иногда — что, наоборот, ходит кругами, чтобы оказаться ближе, но в последний момент передумывает. На третий вечер Уилл не выдержал. Он резко закрыл скетчбук, который весь день механически исписывал рисунками, встал и почти швырнул его на матрас. В груди жгло. Он вошёл в комнату, где Майк сидел, возился с какой-то картой, и сказал твёрдо, хоть голос предательски дрогнул: — Так, мы должны поговорить. Так ничего не пойдёт. Майк поднял голову, на секунду замер, и что-то в его глазах вспыхнуло — смесь усталости, обиды и… надежды? — Ого, наконец-то прекратим нашу игру в "Если сделать вид что мы друг-друга не знаем, то ничего никогда не было"? Уилл морщится, но не отводит взгляд: — Может, потому что ты именно так себя ведёшь? Как будто ничего не случилось. — А что ты хочешь, Уилл? — Майк вскакивает, отбрасывает ручку на стол. — Чтобы я каждый раз при встрече падал на колени и умолял тебя простить меня? — Я хочу, чтобы ты был честен! — резко отвечает Уилл. — Хоть раз в жизни, с собой, со мной! Как раньше, почему всё так поменялось в тебе с того времени? Майк фыркает, но в его голосе дрожит злость, смешанная с усталостью: — Честность? Да я тогда был честнее, чем когда-либо ! Я сам в шоке был. А ты… ты даже не веришь мне, когда я говорю тебе то, что самое важное. — Потому что это прозвучало так, будто ты решил просто… подыграть! — Уилл вскидывает руки. — Как будто тебе надо было «спасти» меня красивыми словами. "Я теперь не доверяю каждому твоему слову как раньше." Снова прозвучало в воздухе, хотя он этого не говорил. — Да ты вообще слышишь себя? — Майк подходит ближе, пальцы сжаты так, будто он готов что-то сломать. — Я ночами не спал, я каждый раз думал, что сойду с ума без тебя, я… Он осекается. Несколько секунд в комнате тишина, только их дыхание. Майк резко отворачивается, рвётся куда-то к шкафу, хватает увесистую стопку писем, переплетённых резинкой. — Знаешь что? Вот. — он с силой бросает их Уиллу в лицо. Бумага рассыпается по полу. — Всё, что я не смог сказать. Всё, что ты хотел услышать. Читай. Наслаждайся. И потом сделай мне одолжение — просто оставь меня в покое. Только будь добр, брось все попытки "остаться друзьями" после этого. Лучше сразу прекрати общение, а не мучай меня этим. Он разворачивается и вылетает из комнаты, хлопнув дверью. Уилл остаётся один, окружённый десятками раскрытых страниц. Тишина такая густая, что слышно, как старые часы на тумбочке тикают. Письма лежат на полу, некоторые раскрылись, другие ещё в стопке. Бумага местами смятая, пожелтевшая — видно, что писались они в разное время. Он наклоняется, подбирает самое ближнее. Почерк неровный, будто писалось на коленке. Вначале он думает, что это очередные записи для «кампании» или план какой-то игры — ну мало ли, Майк всегда писал подобные. «Сегодня снова пытался позвонить. Снова твоя мама. Я уже начинаю чувствовать себя идиотом — сколько раз подряд можно спрашивать, дома ли Уилл? Я думал, мы сможем переписываться, но ничего не выходит. Иногда кажется, будто я теряю тебя, и мне даже нечем это остановить. Эл пишет, что всё нормально, но она же не понимает. Никто не понимает.» "С любовью, Майк". Уилл внезапно понимает что-то на подсознательном уровне. Майк, один настоящий в больнице, второй в письме уже дважды говорит о том, что банально не мог позвонить. Честно, в первый раз он посчитал блефом такой аргумент, но сейчас у него кое-что прояснилось. Его мама буквально работала на телефоне. Майк то с Оди раза четыре созванивался, что уж говорить о ком-то другом. Второе письмо было более развёрнутым в плане чувств. (И месяца через два-три после). Бумага чуть помята, строчки длиннее, почерк нервный. «Уилл, мне кажется, я сам всё порчу. Когда мы разговариваем, я всегда выбираю не те слова. Или вообще молчу. А потом виню себя неделями. Я скучаю по тебе. Иногда думаю, что это даже неправильно — скучать так сильно. Будто у меня отняли часть меня самого. Знаешь, когда мы играли, всё всегда было просто. Я чувствовал, что могу быть кем угодно. А теперь… я даже собой быть не могу.» "С любовью, Майк" ... Уилл сначала осторожно держит стопку писем, как будто боится порвать их или испачкать. Но после прочтения первых двух, его охватывает чувство, будто кто-то резко выбил из-под ног опору. Он начинает судорожно перебирать бумаги, даже не дочитывая до конца. Листы летят на пол, некоторые остаются скомканными в его руках. Каждое письмо — маленькая игла: скука, тоска, намёки, недосказанность. И вдруг — слегка порванный лист не похожий на письмо, но тоже с датой. Совсем недавней. Уже после возвращения из Калифорнии. В прошлом месяце. Сентябрь. "Отрицание." Ложь, сказанная мною, стоит и смотрит, отражаясь в зеркале. Ютится отвратительный секрет в пылающих сердцах. Меня из прошлого, и его двойника, меня сейчас. Коим и я был для вас, до того дня. Я будто умер, но не до конца А был ли "я" на самом деле? Может просто всем грамотно соврал, причём себе в первую очередь. Наврал тебе, зачем сказал я то, что говорил себе всегда? Наврал ей, ответив на каждый злосчастный поцелуй. Наврал себе... вообще во всём, не хочу перечислять. Оттолкнул всё прошлое, но не смог стать "нормальным", как того и желал. Я люблю тебя, но Бог тот ещё шутник. Создал меня таким, а затем говорит что это ужасно и грёх. Потом идут строчки написанные немного другим почерком, через какое-то время: Да плевал я на бога, я потерял тебя. Ты говорил, что мы сойдём с ума вместе. Но это не правда. Сошёл только я." Текст сбивчивый, во многих моментах терял рифму, но был живым. Настоящим. Как отражение самого Майка. Уилл роняет лист на колени. Несколько секунд он не дышит. Потом резким движением снова хватает стопку и начинает рыться ещё быстрее, будто ищет подтверждения, что не сошёл с ума. Находит обрывки — то фразы «я скучаю слишком сильно», то «я ненавижу себя за то, что молчу», то совсем отчаянные строки, которые он даже не может дочитать. И каждый заканчивается словами "С любовью, Майк", которых не дождалась Эл. Но стих стоит особняком. Он датирован совсем недавним числом. И это значит, что всё было правдой совсем недавно. То-есть, всё что было сказано...

***

Майк сидел на полу холодной ванной, спиной прислонившись к дверце шкафа под раковиной. Тусклая лампочка дрожала над головой, будто тоже пыталась сдаться. Он держал руки на коленях и смотрел в пустоту. Плечи подрагивали от беззвучного смеха, который слишком легко можно было перепутать с рыданием. В какой-то момент он уткнулся лбом в ладони, и стало неважно — слёзы это или просто пот, потому что он уже перестал различать. — Гений… чёрт, — прошептал он сам себе. — Просто гений. Признаться человеку, который и так всю жизнь несёт на себе больше, чем должен. Признаться так, чтобы он подумал, будто это жалость… или ещё хуже — геройство. Он всхлипнул и ударил кулаком по кафельному полу. Костяшки загорелись болью, но это не помогло. В голове крутились только обрывки: его глаза в палате, его голос — такой злой, разочарованный, будто предал его… «Ты даже письма мне не слал»… Майк сжал зубы. Он хотел крикнуть, что эти письма лежат у него каждый день под рукой, что каждое слово прожигало ему пальцы, пока он их писал, но он боялся. Боялся дать их, боялся, что Уилл отвернётся. Боялся, что они сгорят вместе с ним, если правда выйдет наружу. — Я всё потерял, — сказал он шёпотом. И от этого шёпота стало ещё хуже, потому что никто его не услышал. Никто никогда не слышал его по-настоящему. Он поднял голову к потолку, будто ища ответа у кого угодно, но там была только облупившаяся краска. И впервые за долгое время Майк почувствовал себя пустым. В дверь ванной кто-то тихо постучал. Майк не ответил, только вытер рукавом мокрое лицо. Но через секунду ручка дёрнулась, и Уилл резко вошёл, даже не спрашивая. — Хватит. — Голос звучал срывающимся, но твёрдым. — Я устал. Мы должны поговорить. Нормально. Без недомолвок, без «давай потом». Сейчас. Майк открыл рот, хотел что-то огрызнуться, но увидел, как дрожат пальцы у Уилла, как будто тот держится из последних сил, и замолчал. — Ты думаешь, я не знаю что тоже виноват? — начал Уилл. — Я молчал. Смотрел, как ты мечешься, как ты пытаешься удержать Эл, и… вместо того, чтобы сказать правду о ней, сидел со своей недовольной рожей. Решал за тебя, что ты делаешь всё неправильно. Я строил из себя жертву, а сам… сам только прятался. Майк сидел на полу ванной, с красными глазами, когда вдруг пробормотал, будто сам себе: — Я ведь даже не сразу понял, когда всё рухнуло. Уилл напрягся, но не перебил. — Был вечер. Мы с Эл сидели в комнате, я начал благодарить её за картину, которая была нарисована по её заказу. И она вдруг спросила: «Майк, а какая картина?» Я замер. Потому что… ну я же думал, что она в курсе. Думал, что это было её… Ты мне так сказал. — он осёкся и стиснул зубы. Уилл неловко потупил взгляд.— А она смотрит на меня, и у неё в глазах только усталость. Не злость, не ревность. Усталость. Он сжал ладони до белых костяшек. — Я сказал: «Ну та… в фургоне. Где Уилл рассказывал что я — ваше сердце. Что рядом со мной ты не чувствуешь себя ошибкой.». И в этот момент до меня дошло. Она не считала себя ошибкой. И Она никогда не видела её. Ни рисунка, ни слов. Ничего. — Зато так считал ты. — И знаешь, что она сказала? — Майк сглотнул. — «Я знала». Не про картину — про всё. Что мы держались не на нас, а на чём-то чужом. На твоих словах. На твоей… на твоей чёртовой картине. Он резко поднял взгляд на Уилла, в котором мелькнула смесь отчаяния и облегчения. — И тогда мы просто… расстались. Не скандал, не слёзы. Она вздохнула и сказала: «Ты должен быть честным с самим собой». Вот и всё. Уилл сидел, не двигаясь. Как будто все его догадки и страхи вдруг обрели плоть. — То есть… всё время… — его голос сорвался.— Всё это время… наши жизни держались на вранье, которое я сам придумал? Из-за него я, да и не только, страдали лишнее время? Майк горько усмехнулся, вытирая лицо. — Добро пожаловать в клуб, Байерс. Уилер внезапно посерьёзнел. Между бровями появилась знакомая морщинка. — …и ты думаешь, что всё это только из-за меня? — сказал он тихо, но с такой силой, что эхо ударило по стенам ванной. — Нет. Мы все, каждый, пытались сделать так, чтобы было проще. Эл, я, ты… Никто не хотел ранить друг друга, думая что так будет лучше для других, просто… получилось иначе. Он опустил взгляд, сжал кулаки, словно пытаясь удержать внутри весь груз, который носил. — И знаешь что, Уилл? — продолжил он, чуть мягче, почти шёпотом. — Я не герой. Я не сценарист чужих жизней. Я просто… пытался любить людей, которые мне дороги. И я облажался. Но это не значит, что тебе или Эл надо страдать из-за меня. Майк сделал паузу, глотнул воздух, как будто пытаясь сдержать ком. — Так что да, мы держались на вранье. Но теперь правда на столе. И нам придётся с этим жить. Обоим. Он поднял голову, глаза блестели от слёз, но голос был твёрд: — Только честно, Уилл. Всё остальное — уже не поможет. Байерс устало рассмеялся. Это так глупо. Из-за каких-то пары невысказанных слов, даже не признания, они теряли время путаясь в собственной лжи. — Я понял. Никаких больше недомолвок, решения друг за друга и тому подобного. Ты уже часть своей сделки решил. — Намекнул он на стопку писем. Лицо Уилера немного порозовело. — Кстати насчёт них...— сказал он, осторожно опуская взгляд на край ванны. — Я… Я не хотел, чтобы ты их видел так. Это всё было… слишком личное. Уилл наклонился, подбирая одно письмо с пола, которое он машинально закинул в карман пока шёл сюда, чуть сжимая конверт. — Майк… — тихо, но твёрдо. — Ты правда всё это писал обо мне? Майк кивнул, и голос дрожал: — Да. Каждое слово. И это не просто жалоба или какая-то паника. Я пытался… пытался объяснить, как мне было тяжело, и… как много ты для меня значишь. Уилл взглянул на него, и в этом взгляде скопилось всё — годы недомолвок, отчаяние, страх и странное облегчение. Сердце будто завибрировало в унисон с его собственным. Майк медленно приблизился, и воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Их лица сошлись, и сначала это было почти мгновенное соприкосновение, шёпот дыханий, тихая встряска внутри. Но потом что-то слилось, разлилось по всему телу, как тёплый дождь после долгой засухи, и мир сузился до этого момента — до ощущения чужой кожи, до тихого, но неотвратимого притяжения. И когда они отстранились, дыхание ещё трепетало, а глаза сияли, оставляя за собой лёгкий след улыбки, которого никто больше не мог бы стереть. Уилл готов убить Векну и всю живность изнанки голыми руками (Хоть одна у него пока была сломана) лишь ради того, чтобы почувствовать это снова.