Obeying Gravity

Четырнадцать лет — это пытка. Можете поверить на слово, в них Чуя разбирается не понаслышке. Ох уж этот разгар подросткового периода, когда трахаться хочется так, что хоть на стенку лезь. А если ещё и ваш физический возраст не соответствует ментальному, то можно застрелиться к чертям собачьим. Дрочить сутками, он уже устал, нужного удовлетворения не ощущает и банально от стыда сгорает. Чувствует себя каким-то животным. Думать в подобном ключе о своих одноклассницах или остальных ровесницах он просто не мог. Они были для него детьми, и сама мысль, что у кого-то, пусть даже у ровесника может на них вст…кхм, вызывала прилив омерзения. Про старшеклассниц он был такого же мнения, как и про студенток. Оглядываясь улицами он понимал, что женщины его интересуют от двадцати пяти и где-то до сорока, плюс-минус восемь лет от его ментального возраста. Хотя в его воспоминаниях о прошлой жизни этот период был многим проще. Наверное, потому что переживал он его в банде таких же подростков. А в Овцах долгое время было только два бесплатных развлечения: 1) пойти подраться с другой бандой или мафией. Но тогда в первом варианте можно было остаться без зубов, а во-втором — без товарища. 2) перетрахаться, как кролики, с остальными членами банды. И девочек, и мальчиков у них хватало. А дети — существа любопытные. Особенно те, кто воспитал себя сам за пределами правил общества и морали. О половом воспитании тогда и речи не шло, да и откуда? В свои восемь Чуя знал только своё имя, фамилию и возраст. Даже названий еды, одежды или каких-то бытовых предметов в его голове не было. Чистый лист, который пришлось заполнять самостоятельно. Взрослых, которые могли бы что-то объяснить, рассказать или показать — тоже не было. Так что всё, что происходило между ними в период полового созревания, было по наитию, можно даже сказать на инстинктах. Попав в мафию, Мори первым делом проверил его на все возможные анализы и сказал, что Чуя чудом не подцепил какую-то венеричку. Потом босс провёл ему получасовую лекцию о важности презервативов и выборе партнёров, что за пределами их маленького мира такое поведение нормой не считается, и в мафии такие отношения между сотрудниками неприемлемы, потому что секс редко бывает просто сексом, появляются чувства, кто-то захочет отношений, а если что-то пойдёт не так, им всё-равно придётся работать вместе. Да и риск потерять человека на одной из миссий слишком высокий. Это может повлиять на работу. Работа — приоритет. А ещё так не только в мафии, так в целом повсюду.

***

Сегодня к ним на ужин придёт коллега Верлена из другого округа. Всё, что Чуя знает так это то, что она с его отцами ещё училась вместе, и у неё на следующий день вылет из Парижа. Поль предложил встретиться по старой памяти за ужином, а Артюр напомнил, что цены на отели в их городе, мягко говоря, космические, и лучше ей переночевать у них. В их мужской берлоге редко бывают гости, так что это то ещё событие. Чуя посмотрел на себя в зеркало. Он в домашней одежде, футболка чистая, лицо и волосы тоже, значит, все пункты «Приличного вида» соблюдены. Надо ещё спуститься, помочь отцу и Полю с нарезкой, и накрыть на стол. Ближе к восьми на пороге появляется элегантная девушка. Корни у неё явно латиноамериканские. Ровная оливковая кожа, чёрные волосы, касающиеся плеч, и зелёные глаза, подчёркнутые тенями, то и дело метающие искорки. Она представляется, но Чуя так занят рассматриванием её, что имя пролетает где-то мимо ушей. Он помогает ей снять причудливого баклажанового цвета пальто и вешает его на крючок. — Маленький джентельмен, как мило. – Женская ладонь проходится по его волосам, касаясь плеча. От такого простого движения Чую немного ведёт. Он сильно изголодался по прикосновениям, по людям, по общению. Конечно, были отцы, были однокласники. Но если с последними общаясь, он чувствовал себя как в детском саду, то родители на то и родители, что он их ребёнок, и общение у них соответствующее. Ему не хватало, если не отношений, то хотя бы друзей. Ужин проходит неплохо. Вино, сырная тарелка и мясная нарезка создавали атмосферу и располагали к общению. Девушка дерзкая и весёлая. Красивая и умная. В его вкусе. И Чуя сильно жалеет, что ему на вид четырнадцать, ведь, по сути, они ровесники. Ему хочется с ней пообщаться побольше. Она с родителями то и дело вспоминает студенческие годы. Чуе интересно послушать разные истории с работы или, какие нелепые ситуации случаются даже с такими людьми, как дипломаты и консулы. Вот только либо его мозг выдаёт желаемое за действительное, либо… После ужина Чуя смотрит на себя и прекрасно понимает, что взрослым не выглядит. Голос хоть и сломался уже, детская припухлость пока никуда не делась. У него всё-ещё мягкие черты лица, одет в свободную футболку, под ней спортивное, подтянутое, но всё-же мальчишеское тело. Выглядит он определённо на свой возраст, а если учитывать рост, то можно даже годик скинуть. Раньше он за сравнение с ребёнком и тем более комментарий про рост сильно оскорбился бы и кинулся драться, но с возрастом учишься мыслить объективно. Он ребёнок. И выглядит соответственно. Но то, как смотрела на него та девушка… Он знает такие взгляды, правда, получал их во взрослом теле. Может, показалось? Единожды — может, и показалось, но постоянно казаться не может. Неужто она действительно его хочет? Хмм… Подождав, пока внизу отцы подготовят спальное место для гостьи и сами лягут спать, Чуя выбрал самую растянутую домашнюю футболку, что у него была. Переодевшись, стягивает её вниз, оголяя плечо, и взъерошивает короткие волосы (они сейчас едва доходили до мочек). Покрутившись перед зеркалом, мотает головой и скидывает её вообще, оставаясь в одних клетчатых домашних штанах. Через минут пятнадцать, как погас свет, он тихонько пробирается на первый этаж, на кухню, и начинает возиться так, чтобы его было слышно сквозь открытую дверь в библиотеку: открывает шкафчик, скрипнув дверцей, достаёт стакан, громче, чем надо ставит его на столешницу, берёт графин и начинает медленно лить в него воду. — Разве ты не должен сейчас быть в кровати? – Женский голос томно разбавляет тишину. Чуя отставляет графин, поворачивает голову и… его подростковое тело реагирует быстрее мозга. Щёки стремительно краснеют, жар бегущими мурашками перетекает прямо в пах. Надо признать, она красива. Невероятно красива. Короткие вьющиеся чёрные волосы, высокие скулы, зелёные глаза, накрашенные вишнёвой помадой пухлые губы. Чёрный атласный халат обтягивает объемные бёдра, практически касаясь пола, при этом повязан так, чтобы не скрывать кромки такого же цвета кружевного лифа. В свои тридцать с копейками она явно уже умела себя подать. Женщина плавно, как кошка, подходит к нему вплотную, и зрительный контакт очень тяжело сохранять, потому что европейки высокие, а он метр пятьдесят (он ещё растёт!). И у него язык не повернётся назвать это недостатком, ведь каким, чёрт возьми, может быть недостатком то, что у тебя сиськи напротив лица. Правильно, никаким. Это охуенно. Всё, что связано с грудью — охуенно. Не пытайтесь его переубедить. — Солнышко, у вас тут так холодно. Может, ты меня согреешь, а? – Женщина костяшками пальцев проводит вверх вниз вдоль его подбородка, потом практически невесомо спускается по шее, груди, торсу, внимательно рассматривая его лицо. Чуя, не отрывая глаз от неё, вылазит на барный стул. Теперь они на одном уровне. Она улыбается, и неуверенно, на пробу, наклоняет лицо. Чуя в свою очередь уверенно подаётся вперёд, вовлекая её в поцелуй. Он слегка сжимает её бока, но сбавляет обороты, позволяя ей руководить процессом. Она оглаживает его руки и плечи… — SALE CONNASSE! Женщина в секунду отпрянула, но это не спасло её от грубой пощёчины. Она падает на пол, закрывая лицо руками. — Да как ты посмела! Грёбаная pute! Ему четырнадцать! Он ребёнок! — Не такой уж он у тебя и невинный! Рембо замахивается снова. — Пап, не бей её! Артюра как молнией ударяет. Чуя испуганно держит его руку. Благо подоспевает Поль, он хватает сына, и Чуя выпускает Артюра. Тот её больше не бъёт. Рывком поднимает за волосы и выпроваживает из квартиры, хлопая дверью. Забирает из гостиной её чемодан, и ведомый злостью, швыряет в неё же. Верлен просто вставал попить воды, когда увидел, как его бывшая однокурсница лобызается с его сыном. Так и застыл. И в ступоре не смог ответить мужу на короткий вопрос «Что там?». А когда увидел Рембо, события приняли известный оборот. — Твою мать. – Верлен пытался салфетками стереть смазанную помаду с губ мальчишки. Получилось только размазать. Поль берёт подростка за плечи и тянет в ванную. Там мицелярка и ватные диски. — Что бы она тебе ни сказала, она для тебя слишком старая! И ты не развит не по годам. – Он усаживает подростка на бортик в ванной. «Прошу прощения?! В смысле, блять, не развит?! Нет, ну это уже оскорбление в его случае.» — Господи, ну не насиловала же она меня. Чего вы так вскипятились? — Тебе четырнадцать! Ей тридцать шесть! Слушай, я понимаю, что в твоём возрасте это может выглядеть нормальным или даже крутым, но это не так. Ты просто пока этого не понимаешь. Чуя закатывает глаза. — Ладно. Можно я тогда пойду? Верлен встрепенулся. — Куда? — Спать? Из женщин в нашем доме теперь осталась только Садако, которая может в любой момент выползти из экрана телевизора. — Чуя резко вскидывает руки, имитируя ту самую девочку из «Звонка», отчего Поль слегка дёргается. Они буквально вчера пересматривали этот фильм на кассете. Верлен, в отместку, наливает больше мицелярки и начинает тереть парню всё лицо. Запах резкий, Чуя его не любит. — Ладно, иди. Чуя выворачивается и умывается ещё раз водой. Мигом скрывается на втором этаже, чтобы не пересечься с отцом. Поль смотрит на грязный, красный от помады ватный диск в руках. Его глаза темнеют, этот кусочек ваты вызывает слишком много эмоций. В ванную заходит Артюр. Сразу плескает себе на лицо ледяную воду. Выключает кран, опирается на раковину, сдавливает её края так, что плечи напрягаются. — И за что нам такое наказание? Господи, прошу, убереги моего сына от всякой швали. Он и так пережил слишком много. — Артюр… — Поль кладёт мужу руку на плечо. — Почему ты ничего не сделал? – Рембо резко поворачивается к мужу. — Что? Я растерялся! — Правда? А может, это от того, что ты её трахал в универе?! А?! Отвечай! — Да ничего у нас с ней не… – А нет, было. — Было ведь! — Да это тут при чём?! Это было один раз, и ещё до наших с тобой отношений! — Нахрена ты позвал её на ужин? Она всегда была шлюхой! — Что ты несёшь?! Это ты предложил ей переночевать у нас! — То есть это я виноват?! «Начинается.» Поль уже и забыл, что Артюр может быть таким. Отношения у них всегда были далеки от идеала. Всё приходит со временем.

«Десять лет назад, третий год «счастливого» брака.»

— Где ты был?! – Артюр стоит посреди их съёмной квартиры, сложив руки на груди. — Чего? Я только с работы! Ты же знаешь! — Твоя работа заканчивается в 18:30, на дорогу нужно максимум пятнадцать минут, сейчас 18:53. Где ты был ещё восемь минут?! Сосался с какой-то шкурой? – Артюр хлопает по стене, лицо искривлено гримасой злости, он доведён до ручки. — Да блядь, всё в прошлом! Нет у меня никого! — Не ври мне! – Голос срывается на крик. Так постоянно. Они вечно грызутся. Оба молодые, с темпераментом. Признаться честно, раньше у Верлена и правда были сотни женщин. Высокий, красивый блондин, он был очень популярен. Ходил сразу с несколькими девушками под ручку, в универе, и за его территорией. Получил репутацию бабника, хотя сам себя ласково называл ловеласом. Заводил отношения, изменял, создавал новые связи, не выходя из старых, и так по кругу. Пока не втрескался по уши в одного высокомерного аристократишку. Да ещё и в кого, в мужчину! Они ходили в один универ, на разные факультеты, но были совершенно на разных уровнях. Поль был сиротой. Сдав экзамены смог попасть в престижный университет на бюджет. С наступлением восемнадцати лет получил квартиру от государства, но решил в ней не жить — сдавал, а сам жил в общежитии. Так получалось неплохо экономить. С другой стороны был Артюр — белая, почти прозрачная кожа, через которую просвечивали голубые вены, бледные, еле видимые веснушки и цвета вороньего крыла длинные волосы. Рождённый в богатой семье дипломатов, пошёл по их стопам. Рембо был эксцентричен, своеволен и вёл себя как настоящая знать. Верлен без понятия, что его так привлекло. То, насколько Артюр был прекрасен в момент, когда он его впервые увидел. То, что он случайно перепутав его с девушкой, чуть не распрощался с конечностями, или то, что тот был настолько строптив, что Верлен это невольно воспринял как личный вызов. Ему хотелось завоевать этого «принца» просто до безумия. Все девушки в миг стали неинтересны. Он лениво ещё поддерживал некоторые связи, но в основном был сконцентрирован на том, как найти подход к этому представителю голубых кровей. Верлен его долго добивался, очень долго. Но со временем добился своего. На тот момент это уже был не просто спортивный интерес, он знал, это — любовь. Может, не как в сказках, а как в турецких сериалах, где от количества эмоциональных качелей можно свихнуться, но это то, что нужно именно ему. Он чувствовал, что хочет прожить с этим мужчиной остаток жизни. Но всё не так радужно, как хотелось бы. Артюр к нему оттаял, они начали встречаться, и это повлекло последствия. У того уже была невеста (оказывается, браки по договорённости практикуются даже в их время. Верлен думал, так только в фильмах бывает.), естественно родители не одобрили внезапное заявление сына о том, что женится тот не собирается, и вообще у него парень есть. Семья от него отказалась, и дальше они выкручивались как могли. Вместе. Всё было бы идеально, если бы не два «но». Артюр был ужасно ревнив, а репутация Верлена была до жути устойчивой. Да и от старых привычек тяжело отказаться, Поль ненамеренно то руку подаст, то дверь придержит, то на мимо пробежавшую девушку засмотрится, то с официанткой пофлиртует. Ничего серьёзного. Артюр буквально единственный, кому он никогда не изменял. Но Рембо из-за этих мелочей раздувал из мухи слона. — Ты меня достал! Твоя дикая ревность вымораживает! — Так не давай поводов! — С меня хватит! Я ухожу! — Куда ты собрался?! Верлен идёт в комнату, берёт спортивную сумку, ставит на стол и быстро запихивает в неё вещи из шкафа. Только необходимое: сменная одежда, зарядка, документы. Артюр цепенеет. Его мир разрушается на глазах. Он искренне верил, что Поль его единственный. Отказался от родителей и роскошной жизни, чтобы выйти за него замуж, а теперь что? Он решил его бросить?! Одного в этой вшивой однокомнатной квартире на окраине города. С грязными стенами и уродливым ковром. Рука сама тянется к кухонному ножу. Он не уйдёт. Руку пронизывает острой болью. Верлен смотрит — его через ладонь пришпилили ножом к столу, как крылья бабочек булавкой. — Артюр? Рука на рукоятке дрожит. На пол капают слёзы. Глаза Рембо бегают, он дышит глубоко и коротко, ему не хватает воздуха. Поль поднимает глаза, смотрит на испуганное лицо и вспоминает, почему он его любит. Волна боли уже прошла, если не двигаться, то практически терпимо. Но нож всё-же надо достать. — Господи, прости меня. – Артюр отпрянул от ножа, как от огня, не переставая плакать. Он садится на пол, закрывая лицо руками. — Прости меня, прости, прости. Верлен с трудом вытаскивает нож, тот глубоко вошёл, пробив стол насквозь и откладывает подальше. Из раны сочится кровь, но он просто садится рядом. — Всё хорошо. Эй, любовь моя, не плачь. Мне от этого больнее, чем от ножа. – Поль обнимает мужа, баюкает как ребёнка, гладит по волосам, пачкая кровью. — Ну же… Всё хорошо. Всё уже закончилось. — Прости меня, прости. Не оставляй меня. — Не оставлю. Я тебя напугал, извини. – Верлен целует его в висок, застывая в таком положении. Артюр в его руках трясётся, сжимая футболку на груди. Они сидели так, пока не обрели возможность снова нормально дышать. Потом Рембо обрабатывал его руку и заматывал в бинт. Подобных случаев будет ещё тысячи в их жизни. Но они всё-равно почему-то оставались друг с другом. Ссор стало значительно меньше, когда улучшилось их финансовое состояние. Они немного притёрлись, выучили, как и на что реагировать. Конечно, скандалы были, как и громкие примирения. Ревность Артюра никуда не делась, как и вспыльчивость Поля. А потом у них появился Чуя. Мальчик, вздрагивающий от лишнего прикосновения, с великолепным слухом и достаточно смышлённый, чтобы понимать, что к чему. Просыпающийся от кошмаров, но не способный сказать, что ему больно или страшно. С ним было сложно. Очень. Пришлось подстраиваться, и если раньше они были сфокусированы лишь друг на друге, то с появлением третьего человека в их доме, энергии чтобы ещё и ругаться, тупо стало не хватать. Ревность Артюра исчезла в мгновение, он просто переключился на ребёнка. Верлену осталась любовь, уважение, страсть, а все переживания и контроль перешли «по наследству» сыну. Больше они не могли себе позволить психовать, кричать и разбрасываться вещами. Нужно было себя контролировать. Оба сошлись во мнении, что скандалы при ребёнке неприемлемы. Пришлось засунуть свой характер куда подальше и договариваться словами через рот. Получалось не всегда. Бывали моменты, когда в разгар ссоры раздавался звонок входной двери, что значит, что сын вернулся с занятий. Тогда они так и застывали: Рембо с занесённой над собой тарелкой, Верлен — со сковородкой. Всё, что было в руках, откладывалось на ближайшую горизонтальную поверхность, и они в панике начинали поднимать стулья и собирать осколки. В общем, скрывали все компрометирующие последствия недавнего скандала. Бывало, что они не сдерживались, даже когда Чуя был дома. Тогда они ругались шёпотом и ставили свои разборки на паузу при каждом шорохе на втором этаже, отчего всё превращалось в какую-то пантомиму. В какой-то момент ссориться незаметно стало настолько выматывающе, что конфликты сошли на нет. Было банально легче существовать мирно и закрывать глаза на некоторые недостатки, тем более, что потом оказывалось, что это был всего лишь минутный порыв. И не так уж и страшно, что Артюр оставляет чашки из-под кофе по всему дому, не относя в раковину, и то, что Поль ходит дома в футболке, на которой есть пятно, тоже не трагедия. Да, с появлением ребёнка жизнь стала гораздо сложнее, но точно не хуже. — Артюр. — Верлен берёт мужа за плечи. — Никто не виноват в том, что случилось. Господи, да если бы я знал, думаешь, предложил бы встретиться? Рембо замолкает. — Посмотри на меня и скажи, ты правда считаешь, что я нарочно подверг нашего сына опасности? Артюр переводит дыхание, отрицательно мотает головой. — Ну почему к нему липнет всякая дрянь? Поль, почему? — Рембо обнимает мужа за талию, утыкается лицом в изгиб шеи. — Я не знаю, дорогой. Не знаю.

***

Сильные руки грубо бросают его на стол, припечатывая щекой к деревянной поверхности. Прижимаясь сзади, одной рукой в чёрной перчатке сгребают обе тонкие кисти. Его ладони всегда почему-то были больше, чем у Осаму. Дазай чувствует спиной вес тела, как его придавливают, зажимают с двух сторон, так, что нет возможности двинуться. Краем глаза замечает, как спадает прядь рыжих волос. Уха касается язык, проходится по раковине, кусает за мочку. По всему телу разбегаются мурашки. Поцелуй, укус, поцелуй. Спускаются ниже. Чужие зубы цепляют край бинтов. Горло сдавливает. Дазай млеет, глаза закатываются от наслаждения и недостатка воздуха. Член пульсирует так, что больно. Марля рвётся, обнажая чувствительную шею. Видеть не может, его подбородок держат цепкие пальцы. Он ощущает только нежное касание сухих губ и следующее за ними жжение. Что-то тёплое стекает по шее, впитывается в ткань и капает на стол. Кровь. Наверняка останется великолепный след от зубов. Его тело изнемогает. Нужно больше. Сильнее. Грубее. — Ну? Чего ты тяне-ешь?! Ха?! Увесистый шлепок по заднице прерывает возмущения, заставляя простонать остаток предложения. Бедро с силой сжимают. Возле входа чувствуется горячая головка члена. Выгибаясь в предвкушении, Дазай… … просыпается, ему невероятно жарко, он весь вспотевший, лезет рукой под одеяло, в трусах липко. — Блядь! Опять?! — Дазай обессилено падает обратно на подушку. Этот сон мучает его не первый день. Всё начинается с воспоминания. И заканчивается возможными вариантами событий, если бы Дазай тогда всё не остановил, не отдалился. Некоторое время он просто лежит, смотря куда-то между пространством и временем. Касается шеи. Никаких бинтов там и в помине не было. Шея чистая и гладкая, без следов удавки или тем более чьих-то зубов. Незаметно для себя, руки опускаются начинают постепенно водить по телу, по бёдрам и рёбрам. Одной рукой зажимает сосок, второй спускается и накрывает сверху твердеющую плоть. Выдохнув, ныряет рукой под бельё и сжимает член. Большим пальцем трёт уретру и размазывает выступивший предэякулят по стволу. Каждое движение руки приносит удовольствие, но не даёт переступить через «грань». Сначала медленно, потом — быстрее и быстрее. Предплечье уже ноет, а до пика он так и не дошёл. Раздражает. Ему недостаточно. Он бъёт руками и ногами по матрасу от досады. Успокаиваясь, вспоминает, что в выдвижном ящике хранится ещё даже распакованная бутылочка смазки. Он уже задумывался об этом. На пальцы щедро выливается прохладная субстанция. Слегка неуверенно он размазывает смазку у колечка мышц. На пробу проталкивает одну фалангу, две, пока один палец не оказывается внутри полностью. Постепенно, как только тот начинает свободно двигаться, проскальзывает второй. Простата нащупывается не сразу, но когда по телу проходит импульс, Дазай начинает толкаться грубее, короткими рывками, попутно надрачивая себе. Прикрывает глаза, с губ непроизвольно срывается тихий стон. — Чуя… Чуя… Чуя! По внутренним сторонам бёдер разливается сладкий экстаз, в паху будто развязало узел, тело трясло. На живот густо капала сперма. В уголках глаз выступили слёзы. — …Чуя? «Какого цвета у него были волосы? Рыжего. Какого рыжего? Яркие как морковь? Медные? Красноватые как закат? Или нежно оранжевые как рассвет? Какого чёрт возьми?! Во снах его никогда не видно, никогда не слышно. Дазай знает, почему так. Он его не помнит. Но знает, что тот был. Был чёртовым коротышкой, но ладони у него были больше. Он был сильным и ответственным. Он был громким. Вокруг него было невероятно шумно. Он был. Он был рядом всегда и везде. Губы у него были пухлые или тонкие? Какого цвета у него глаза? Карие? Голубые? Зелёные? Серые? Ему бы любые подошли. С его-то полуевропейской мордашкой.» Дазай поворачивается на бок. — Ты наблюдал? Грязный извращенец. – Возле подушки лежит лев. Один синий глаз бусинка, второй — коричневая пуговка. Шляпы на нём нет, её Дазай посеял первым делом, ещё в детстве. Они гуляли. Поднялся ветер. Нити, что крепили аксесуар к игрушке, на тот момент уже перетёрлись. Вот она и улетела. В открытое море! Дазай заладил истерику, но ему доступно объяснили, что никто в воду за ней не полезет, и Осаму не пустят. Так его лев оказался без шляпы. А когда уже был старше, однажды проснулся и заметил, что один глаз где-то отклеился. Дазай тогда весь дом перерыл, но так и не нашёл ни пластиковой бусинки, ни чего-то схожего по цвету, чтобы заменить. Пришлось импровизировать. Взял запасную пуговицу с какой-то кофты и пришил на место глаза. Без травм не обошлось, Осаму себе все пальцы обколол, пока пытался, отчего вокруг пуговицы, где он держал, образовались жуткие кровавые пятна. Дазай тогда решил, что потом отстирает, и это потом ещё не наступило. — Синие, да? – Дазай тыкает ногтём в кукольный глаз. — Синие… За окном солнце уже высоко висело в небе. — Или всё-же голубые? Это не важно. Они совсем скоро встретятся и Дазай всё вспомнит. Он прячет смазку подальше, одевается в домашнее и идёт в душ. Когда возвращается, достаёт из-под стола новый дневник. Они все разного цвета, но одинаково кожаные, хорошего качества, ничего лишнего. Акихито как-то подарил ему один после смерти матери. Обычный, коричневый, кожаный блокнот. Странный подарок для восьмилетки, наверное, ни машинок, ни блестяшек на обложке не было, но тогда он об этом не задумывался. Просто сел и начал писать. Это уже вошло в привычку. А Акихито, то и дело, притаскивает ему новые. У Дазая накопилось уже изрядное количество. Том 18 21.05 « Знаешь, до нашей встречи осталось пару месяцев, глупый слизняк. Я правда этого жду. В этот раз всё будет по-другому, хотя что-то остаётся неизменным. Уверен, ты в любой вселенной будешь карликом…» Сегодня воскресенье, завтра в школу. Она ему никогда не нравилась. В прошлом он чувствовал себя лишним, сейчас ничего не изменилось. Единственное, больше он не жаждет компании. Да и остальные, кажись, испытывают к нему то же самое. С ним, кроме учителей, никогда не разговаривают, но хоть не издеваются. Он уже проверял, нет ли в Йокогаме мафии. Не особо горел желанием в неё попадать, просто делать нечего. В ней хотя бы можно было убить время. Когда-то, в его первые четырнадцать, он предпринял настоящую попытку самоубийства. В тот день Мори вытащил его с того света. Так они и познакомились. Мори привёл его в мафию, чтобы он был свидетелем смерти прошлого босса. Наверное, он бы этого не делал, если бы знал, что всего через полтора года Осаму его сместит. В этот раз Дазай сознательно ничего с собой не делал и они ожидаемо не встретились. Он даже не уверен, подпольный ли сейчас Мори доктор, и будет ли руководить мафией в будущем. Портовая мафия либо образовалась в других местах, либо просто не существовала (хотя это маловероятно), но на старом месте он её не нашёл. Возможно, она видоизменилась, обрела новую форму и рабочих в свои ряды. Людей, которых Осаму не знает и знать не должен. Плевать. Это его больше не касается. В этот раз у него другой сценарий.