Obeying Gravity

— Ты не нормальный ребёнок… С тобой что-то не так! – Женщина судорожно хватает воздух, вжимаясь в угол дивана. Её глаза наполняясь слезами испуганно смотрят перед собой. — Я не знаю, что, но… но… Губы Дазая растягиваются в улыбку Чеширского кота. Он поддаётся вперёд.

***

Отец и Ояма-сан поженились в начале мая. Свадьба была маленькая, но грандиозная. Помпезный ресторан, пышное белое платье, кольцо с бриллиантом — всё как положено. Только вот со стороны невесты не пришло ни одного родственника. Все приглашённые были её подружками или друзьями. Тогда Дазай понял, что всё пройдёт даже более гладко, чем он планировал. Ояма появлялась у них дома достаточно часто, и чем ближе была дата свадьбы, тем чаще. Достаточно, чтобы выстроить какие-никакие отношения. Скорее никакие. Дазай вёл себя послушно. С миленькой улыбкой крутился возле неё каждый раз, брал за руку, если они куда-то выходили с отцом всместе, даже пару раз назвал её мамой. Ей было некомфортно. А Дазай это видел, и потому продолжал. Спектакль-то не для неё. Первое время после свадьбы Осаму её не трогал. Отец ведь тоже не дурак, смотрел, как они сживутся. И всё было просто восхитительно! Он ведь мальчик уже взрослый, ему без пяти минут тринадцать: сам о себе позаботится может, и отношения с новым мужем не портит. Ну, прямо лапочка. Дазай и по дому помогал, и оценки хорошие приносил. Отец же работал сутками, и свою молоденькую супругу изрядно баловал. Ояма не делала ничего. Только была симпатичной куколкой и мастерски подогревала интерес мужа. Не жизнь, а сказка! Когда отец оставил их двоих на пару дней вместе, уехав в командировку, а вернувшись, в доме был порядок, его ждала красавица жена, а рядом улыбающийся сын. Тэтсуо был счастлив. Наконец всё снова хорошо, и он больше не будет беспокоиться, как там его дети. Ояма хорошая девушка, чудесно, что они с Осаму поладили. Его сын далеко не всех к себе подпускал. Ояма тоже была близка к счастью. Она нашла долгожданное спокойствие, стабильность. Жила хоть и тихой, но безбедной жизнью. Единственное — её немного смущал младший пасынок. Говорят, первое впечатление — самое сильное, наверное, правы. Впервые тогда, увидев его на лестничном пролёте, её бросило в дрожь. Мальчик с такой ангельской внешностью: большие карие глазки в обрамлении пушистых ресниц, белая как снег кожа, тёмно-каштановые вьющиеся густые волосы… Невольно вспоминается сказка о Белоснежке. Только от этой Белоснежки с наглой детской улыбкой исходил фантомный запах крови. Никогда чутьё её не подводило, но уж очень высокая ставка была по ту сторону весов. Тетсуо, хоть и был почти в два раза её старше, выглядел для своих лет отменно. Он умел любить, умел ухаживать, был готов взять за неё ответственность. Он стал её тихой гаванью, и главное — ничего не требовал взамен. Хоть общение ни с одним из детей у неё не заладилось, она не собиралась становиться злой мачехой из сказок. Они её не интересовали ни в каком ключе. А если она не собирается вредить, то и сама не пострадает, верно? Так она думала, поэтому игнорировала дурное предчувствие, игнорировала пробегающую по позвоночнику дрожь с каждым появлением этого от чего-то пугающего ребёнка. Да и Осаму ведь обычный милый мальчишка. Она всё это придумала. Это всё нервы. Перед свадьбой так у всех. Всё было так волшебно! Как она мечтала! Она и правда себя просто накрутила, ведь уже несколько недель она полноправная супруга и ничего из ряда вон выходящего не случилось. Осаму будто и не жил с ней в одном доме. Такой тихий. Тем лучше. Потом его бесшумность начала пугать. Ояма выключает свистящий чайник, достаёт белую кружку, распаковывает и кидает внутрь пакетик ромашкового чая. Надо будет купить сюда кофе, а лучше кофейные зёрна. Может, даже выйдет развести Тетсуо на кофемашину. Видимо, в этом доме все предпочитают чай, сколько она не искала, даже намёка на кофе не нашла. Хоть бы пустую банку, которую потом используют для других мелочей. Не-а, только чай, и то выбор скудный: чёрный и ромашковый. Наливает кипяток, надо немного подождать, пока настоится. Поворачивается и подпрыгивает на месте. Локтём задевает чашку, вода небольшой лужицей выплескивается на столешницу. Перед ней буквально в нескольких сантиметрах стоит ребёнок. Осаму. Слишком близко, он же буквально дышал ей в спину. Но она не слышала его шагов. Сколько он тут стоит? — Ты что-то хотел? Мальчик смотрит своими чёрными глазами, которые сливались цветом со зрачком, если он только не смотрел на солнце. Оценивает. — Сделать тебе чай? – Ояма не знает, как вообще с ним общаться. При отце он один — резвый, смеющийся, капризный. Когда они остаются наедине — совсем другой. Немного мрачный. Будто два разных человека. — Нет. Видимо, закончив её сканировать, разворачивается и уходит. Какой странный ребёнок… И зачем только приходил?

***

Ночью девушка просыпается непонятно от чего. Три часа ночи. Ведьмин час, так называла его её бабушка. Время, когда дьявол действует на человека. Учёные же говорят, что в этот период ночи просто снижается уровень мелатонина, от этого и просыпаемся. Ояма верит науке. Суеверия — это чушь собачья. Ещё немного покрутившись в кровати, решает пойти в туалет, с пустым мочевым пузырём засыпается гораздо лучше. Ночью этот дом не настолько красивый, как в течение дня. Тень с деревьев полностью закрывает светящую луну, и Ояме приходится идти практически на ощупь. Но всё-же ночь имеет свои преимущества, например: тихое спокойствие. Выходя из уборной, девушка клацает выключателем и гасит единственный источник света. Она ступает босыми ногами в густую темноту. Сбоку мелькает что-то белое. Ояма реагирует на движение, но там ничего нет. Наверное, показалось. Она облегчённо выдыхает. Но тут по спине проходится холодок. Сердце уходит в пятки. Сбоку белое улыбающееся лицо. Она резко дёргается в сторону и ударяется в закрытую дверь, что оказалась гораздо ближе чем она помнит. Сплошное белое пятно, на котором большие, как два угля, глаза без зрачков и бликов. Не сразу она разглядела в нём пасынка в своей белой пижаме. (На смирительную рубашку похоже, ей Богу! Кто вообще купил такое ребёнку?!) — Н-не пугай так! Господи, я чуть Богу душу не отдала. Мальчик только улыбается, ничего не отвечая. Жутко. Она не двигается, и он не двигается. Ояме немного не по себе. Она медленно движется вдоль стены, обходя ребёнка, будто гадюку. Мальчик стоит на месте, продолжая улыбаться, и неотрывно следя за ней одними лишь глазами. Такое начало происходить постоянно. Она никогда не могла услышать или хотябы почувствовать его приближения. Так, что в какой-то момент у неё началась паранойя. Ей казалось, он рядом с ней постоянно. Вот он следит за ней с окна второго этажа, она чувствует взгляд его пустых глаз, но как только поднимает голову, там лишь колышущиеся занавески. Вот она сама смотрит телевизор, когда программа заканчивается, выключает, а в тёмном экране отражаются два силуэта: девушки и стоящего за диваном, улыбающегося мальчика. Она с надеждой ждала окончания каникул, когда этот жуткий ребёнок пойдёт в школу, и она сможет выдохнуть с облегчением.

***

Горячий душ смывает не только грязь, но и тяжёлые мысли. Ояма тщательно намыливает голову. Только она и шум воды. Сверху висит вентиляционная решётка, женщина отворачивается от неё рефлекторно сгибаясь, будто пытаясь защититься. Ощущение, что за ней неотрывно следят, только усилилось в последнее время, но каждый раз мальчик включает дурачка: «Я просто мимо проходил.» «В телевизоре интересная программа, вот я и остановился, чтобы посмотреть.» «Я не думал, что вы тоже будете здесь.» «Это мой дом, я что, не могу по нему спокойно передвигаться?». Она чувствует себя глупо. Словно это она тут злодейка, нарушительница, влезшая на чужую территорию. Сделав глубокий вдох, и выдох, отключает воду. Поворачивается. — КАКОГО ДЬЯВОЛА ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! – Голос срывается в визг. За прозрачной стеклянной дверцой душа стоит мальчик. Женщина резко садится на пол, закрывая руками груди, ногами — промежность. Мокрые волосы остывают быстро, холодные капли стекают по лицу и спине, падая на ключицы и поддон душевой. Кап-кап. Она ёжится. Мальчик улыбается. — Мне просто надо руки помыть. Я не привык, что дома ещё кто-то есть. – Дазай подходит к раковине, включает воду, ждёт, когда пойдёт тёплая. Неторопливо намыливает ладони, смывает пену, стряхивает лишнюю воду и подходит к махровому полотенцу. Тщательно вытирает каждый палец, после не закрывая за собой дверь, выходит. Ояма обнимает себя сильнее. Как, чёрт возьми, он прошёл сквозь запертую дверь? Она просыпается ночью от ощущения, что что-то ползёт по бёдрам. Ворочается сквозь сон, но мерзкое чувство не пропадает. Маленькие лапки щекотливо касаются шеи, преодолевают путь к подбородку и губам. Она морщится, не открывая глаз, пытается стереть противное ощущение. Но это не ощущение. В её руках оказывается какое-то насекомое. Она распахивает глаза, швыряет его в сторону. В моменте начинает казаться, что они ползут у неё повсюду: по рукам, ногам, спине, грудям. Какая-то тварь пытается залезть ей в ухо. В панике она начинает неистово дёргаться, как в конвульсиях. Срывает с себя ночнушку. В темноте трудно разглядеть, что именно, но на ней что-то есть, не одно и не два. Множество чёрных пятен бросаются в рассыпную, перебегают на плечи и спину. Ояма не слышит, как начинает кричать. Она вертится в адском танце, пытаясь скинуть с себя насекомых. Добравшись до стены, ударяет по выключателю. Комната заливается светом, преподнося глазам то тут, то там ползущих по полу и стенам слизней, сороконожек и пауков. Хацуё отскакивает от попытавшегося вылезти на её ногу таракана и наступает на клопа. Тихий хруст прошёлся комнатой. В пятку словно молнией ударило, она кривится в омерзении. В её сторону начинает ползти длинная сколопендра. Инстинктивно она метнулась обратно к кровати. Откинув лёгкое одеяло, обнаружила под ним лениво извивающихся червей и толстых лощёных оранжевых тараканов, которые на шевеление даже не отреагировали, лишь дёрнув длинными усиками. Будто по какому-то безумному таймеру, с её волос на лицо выползает мохнатый паук. Ояма застывает, не в состоянии издать и звука. Слёзы застилают глаза, картинка перед ней размывается. Ладонью смахивает паука, тот цепляется за её кисть, и она судорожно трясёт ею, пока тот не упадёт. Бежит к двери, дёргает ручку, но та не поддаётся. Конечно, она же сама её запирает каждую ночь. Сердцебиение учащается, она в ловушке. Ей кажется, она — кролик которого постепенно душила змея. Она не сумасшедшая. Это — всё он. Этот мальчишка. Это он сводит её с ума! Копошение слышится не просто в комнате, оно становится всё громче у неё в голове. Замок поддаётся. Выбегая в гостиную от этого кошмара, женщина рвётся к лестнице, подальше от этих ползучих тварей. Перепрыгивая через ступеньку, на второй подскальзывается, но, благо, падает боком на неё же. Не имея сил подняться, она скручивается, опираясь на стену, горько плачет навзрыд. — Что с вами? И вот опять. Он призраком стоял на самой вершине, пренебрежительно смотря свысока, пока она, обнажённая, с воспалёнными от слёз глазами, распласталась в самом низу. В этот самый момент она была одним уязвимым местом. Психика её была настолько расшатана, что мысли о какой-либо гордости или здравом смысле не возникали. Прекрати. Пожалуйста, хватит. Дазай спускался к ней с ровной спиной и спокойной, с еле приподнятыми уголками губ улыбкой, аки мессия. Он нагнулся над ней и взял в руки бледное лицо. Его тень чёрной шалью укрыла её от остального мира. — Ояма-сан, я услышал крики. С вами всё в порядке? — Т-т-там, т-там… – Горло саднило, звук выходил сиплым, и всё же она продолжала говорить короткими всхлипами. — Т-там ж-жуки. — Жуки? — Д-даа… – Она шморгает носом, по старым, высохших солёных следах прокатились новые капли. — У нас ведь загородный дом, иногда так бывает. Заползает какая-нибудь шваль. Брови на лице девушки складываются домиком, губы начинают непроизвольно дрожать. — Вы вся дрожите. Замёрзли, да? Возвращайтесь в постель. – Тон у мальчика мягкий, будто он воспитатель, который пытается договориться с непослушным ребёнком. Ояма отрицательно мотает головой, спутанные светлые волосы сейчас больше похожи на солому. Они потускнели, утратив былой блеск. — Что же тогда делать? – Дазай склоняет голову к плечу, как если бы действительно задумывался. — Хотите, я пойду проверю комнату? И, конечно же, уберу ту букашку, что вас напугала. Хацуё не реагирует на его слова, ощущение, что она вообще его не слышала. Сидит тут выпучив глаза и булькает, как рыба. Дазаю хочется её ударить, чтобы пришла в себя, повторять по нескольку раз он не любит. В мафии те, кто не слышал его с первого раза, просто не выживали. Жаль, сейчас случай не тот. Уж очень ограниченный набор кадров. — Хорошо? Ояма-сан? Она поднимает глаза обратно на мальчика. Несколько раз молча коротко кивает. Дазай отпускает её лицо и проходит мимо, направляясь в комнату. Дойдя, заходит в комнату, но сразу же выходит. — Здесь ничего нет! – Говорит громко, чтобы его было слышно, даже с того места где она сидит. — …что? — Здесь пусто. Ояма мотает головой. Не может быть. Осаму прислоняется к косяку, складывает руки на груди и немигающе смотрит на женщину в ожидании. Та наконец отмирает, цепляясь за перила, принимает вертикальное положение. Неуверенно спускается. Её белая фигура ярко контрастирует в темноте гостиной. На ней только нижнее бельё и длинные волосы, прикрывающие пышные груди, но, кажется, она об этом совсем забыла. Её руки мёртвым грузом висят вдоль тела. Она идёт, медленно прихрамывая. В комнате пусто. На полу лежит скинутая ночнушка. Ояма одними только ногтями цепляет ткань, откидывает. Ничего. С опаской подходит к кровати, серая простынь абсолютно чиста. Немного смелее берётся за одеяло. Вытряхивает, но на пол ничего не падает. Чисто. Дазай подходит к ней со спины. — Наверное, вам просто приснилось. Ояма даже не вздрагивает. Она больше не может. Где насекомые? Она сошла с ума? Как такое могло присниться? — Ну, раз тут ничего нет, я, наверное, пойду обратно спать. Выходя, Дазай незаметно снимает с когда-то золотистых волос запутавшегося там таракана. Кладёт в карман и зажимает бедное насекомое в кулаке, пока не раздавливает полностью.

***

— Не оставляй меня с ним! Тетсуо! – Всю ночь она просидела не сомкнув глаз, убеждая себя в том, что она не сумасшедшая, говоря как мантру, что это ей не приснилось. Так до приезда мужа. — Дорогая, Осаму просто тринадцатилетний мальчик. Он немного закрытый, но он хороший ребёнок. — Нет! Он делает это специально, нарочно, сводит меня с ума! — Не говори глупости. Ему тяжело даётся общение с остальными. Пойми, ему наверняка одиноко, вот он и ходит за тобой. Он слишком долго оставался сам, ему непривычно. После смерти Танэ ему надо было работать, его сыновья остались на попечение друг друга. Тогда просто нельзя было по-другому. Он виноват перед ними обоими, но больше всё-таки перед младшим. Акихито был уже взрослым, потом вообще уехал учиться в другой город, а Осаму остался совсем один. Дазай сидит за стеной. Слушает. Конечно, он делал всё это с расчётом, что мачехе не поверят, но если есть возможность, лучше убедиться самому. Отчего-то от сказанного отцом внутри что-то шевелится. Он закусывает губу. Что это? Сомнения? Дазай и сомневается? Такое вообще когда-либо было? Он встаёт и бесшумно уходит в комнату. Внизу ещё слышен спор, но Дазаю он не интересен. Когда через несколько часов отец уезжает. Дазай выходит к девушке, она уже сидит на диване, облокотившись на спинку, и смотрит что-то в телефоне. Её излюбленное место. Осаму подходит из слепой зоны, пока не оказывается прямо за ней. Он наклоняется и шепчет ей на ухо: — Видишь, тебе никто не поверит. Ояма содрогается. Телефон выпадает из её рук. Резко разворачивается. — Чего ты хочешь от меня?! Дазай игнорирует её вопрос. Вещает дальше. — В тебе пластических операций больше, чем рыбы в йокогамском заливе. Молодая, эффектная, но выходишь замуж за мужчину в два раза старше, при том что богатством у нас и не пахнет. То, что у него два сына и на наследство или попечительство можно не рассчитывать, ведь один из них совершеннолетний, тебя не останавливает. Родственников нет. Либо контакт ты с ними не поддерживаешь. При этом каждый месяц с твоего банковского счёта пересылается кругленькая сумма на одну и ту же фамилию. С каждым сказанным словом температура тела у Оямы понижалась на один градус. — Хацуё Ояма хотя бы настоящие имя и фамилия? — Замолчи! – Девушка срывается, пытается рукой через спинку дивана задеть мальчика, но тот ловко уворачивается, обходит диван и встаёт рядом. Теперь между ними нет никакого ограждения, и Ояма отодвигается, стараясь хоть немного увеличить дистанцию. — Ты затаилась. Я нашёл о тебе немного информации. Мошенница, насолившая не тем людям, какая жалость. В нищете жить уже не сможешь, работать не пойдёшь, потому что никогда этого не делала, вот и сделала то, что умеешь. Присосалась к очередному мужику и живёшь как паразит. Пусть наверняка на порядок ниже, чем раньше. У тебя нет выбора. Тебе некуда идти. Девушка старается сделать лицо нейтральным, но ногти предательски царапают обивку дивана. — Т-ты хочешь, чтобы я рассталась с твоим отцом? – Что ему нужно? Он загнал её в угол, но не наносит удар. Издевается, выматывает как сытая кошка, играющая с мышью. Дазай начинает смеяться. Ояма вжимается в диван. — Ох, нет, что ты. Не бойся, никто тебя отсюда не выгоняет. – Дазай протягивает руку и похлопывает девушку по макушке. — Каждому ребёнку ведь нужна мама. Ты ведь со мной согласна? Хацуё нервно сглатывает. — Перестанешь быть обычной безделушкой и начнёшь приносить пользу. Будешь выполнять обязанности матери. Умеешь готовить? Ояма расстеряно хлопает глазами. — Значит научишься. Готовишь трижды в день, убираешь, стираешь, гладишь и подготавливаешь мне одежду на выход, каждый день. Тебе всё понятно? — Ты хочешь из меня прислугу сделать?! — Всего лишь позволяю матери-кукушке реализовать себя. Это ведь твой ребёнок. Тот, кому ты отправляешь деньги. Сын или дочка? С последними словами Ояму сковывает тихий ужас. — Ты не нормальный ребёнок… С тобой что-то не так! – Женщина судорожно хватает воздух, вжимаясь в угол дивана, глаза наполняясь слезами испуганно глядят перед собой. — Я не знаю, что, но… но… Губы Дазая растягиваются в улыбку Чеширского кота. Он поддаётся вперёд. — Приступаешь с завтрашнего дня. Раскажешь о сегодняшнем отцу, или попытаешься сбежать и я солью не только твоё местоположение, но и местоположение твоей маленькой дочурки, которая проживает с бабулей в Киото. Дазай отодвигается, смотрит на испуг издалека как художник на свою картину. Да, он закончил. Можно направляться к себе. — …монстр. – Девушка шепчет на грани слышимости. Осаму останавливается. — Что прости? — Ты маленький монстр. Дьявол в теле ребёнка. Улыбка Дазая спадает. С секунду он смотрит, а потом снова улыбается. — Да. Так и есть. Ночами он вскрывал её комнату и наблюдал. За день-два до приезда отца и когда мачехи не было дома, вызывал за собствеенные карманные клининг (пришлось немного поголодать, но, что не сделаешь ради плана), чтобы приезжая отец ловил эйфорию от иллюзии идеальной семьи, и крепче держался за этот образ, если начнутся проблемы. Вчера он за пару минут разложил всех насекомых, последнего ей на лицо, чтобы уж точно проснулась, и залез под кровать, наблюдая за начинающимся хаосом. Когда его милая жертва ожидаемо выбегла, он вылез и сложил всех обратно в пластиковое ведёрко. Вышел через окно и залез по наработанной схеме через дерево, по которому ещё Акихито в шестнадцать по ночам удирал. Насекомых оставил в той же комнате брата, она всё-равно пустует. Вышел к мачехе. Потом зашёл в её комнату и быстро закрыл окно. Ловкость рук и никакого мошенничевства!