Obeying Gravity

Апрель подходит к концу. Школьники только начали привыкать к новому распорядку после недели весенних каникул и перехода в следующий класс. Возле доски, одетый в блузу аскот и тёмный костюм в тоненькую полоску, состоящий из классических брюк и приталенной жилетки, стоял высокий юноша. Он выглядел старше за счёт того, что длинная чёлка скрывала его молодое лицо, а слегка старомодная одежда создавала впечатление человека, вышедшего из другой эпохи. Может, замкнутого графа-затворника или одинокого писателя, посвятившего свою жизнь искусству. Но никак не учителя в современной японской школе. — Доброе утро... класс… Я ваш новый учитель литературы. – Лохматый темноволосый мужчина неуверенно поздоровался с учениками, немного сутулясь и прижимая журнал, держась за него, как за спасательный круг. — Меня зовут… — Эдгар Аллан По! – Ранпо выкрикивает, тыкая пальцем. — Да… – Ещё больше стушевался мужчина. «Чёрт, чёрт, чёрт! Почему он здесь? И вообще, разве этот парень не должен был уже выпуститься?» О, Эдогаву Ранпо, Эдгар знал хорошо. Ещё будучи ребёнком, Эдгар любил разгадывать загадки, и у него это очень хорошо получалось. Намного лучше, чем у взрослых. Его называли гением. Пока однажды на конкурсе юных детективов не появился мальчик даже младше него. Ох, это было оглушительное поражение. Абсолютное. Позорное. Ранпо разгадал все загадки менее чем за минуту, просто зайдя в помещение. У Эдгара не было и шанса против «супердедуктивной» способности Ранпо. Будучи ребёнком с нежной и весьма ранимой натурой, это событие сильно по нему ударило. Никогда По не чувствовал себя настолько глупым и ничтожным. Мечта стать величайшим детективом разбилась в пух и прах. На её месте выросла жгучая обида на грани ненависти, настолько сильная, что Эдгару нужно было перенести её из себя на бумагу. Иначе он бы просто захлебнулся в своём яде. Так сотворились первые «жуткие» рассказы. Занятие, рождённое из боли, переросло в привычку. Привычка же начала доставлять удовольствие. Не успел он этого осознать, как начал пробовать себя в разных жанрах, даже роман написал. Он закрывался в комнате и творил, творил, творил… Просто для себя. Для того, чтобы показать миру свои мысли и частичку души, он был слишком стеснительным. Любящая мать, не шибко понимающая в литературе, но, безусловно, желающая своему чаду только наилучшего, прочитав сыновьи рассказы, втайне отправила его работы на конкурс. Следующий раз, зайдя в комнату Эдгара, мама принесла с собой журнал, открытый на определённой странице. Его «Рукопись, найденная в бутылке» была напечатана! Более того — она получила невероятно высокие оценки критиков. По с упоением читал восхищённые комментарии о своём таланте. Этот конкурс принёс ему не только новую уверенность в себе, но и первые деньги. Почти 2000 долларов. Ослеплённый неожиданным для него успехом, в тот день он официально решил выбрать писательство как профессию. И написать детектив, который не сможет разгадать даже Эдогава Ранпо! Но это так, к прочему. К сожалению, карьера писателя — это весьма нестабильная штука, и это, мягко говоря. Какие-то его работы называют шедевром макабристики в современной литературе, другие даже не проходят отбор, хотя все они из-под одного пера. Он поступил на литературный факультет, параллельно вёл страничку в интернете, где публиковал небольшие рассказы вне зависимости, считались ли те «достойными» по мнению критиков. У него даже фанаты были. Как минимум один преданный то ли фанат, то ли хейтер так точно. Там не поймёшь. Тот парень стабильно всегда первым оставлял длиннющий комментарий под его работами, где разбирал сюжет и задавал вопросы, но забраковал все, как один его детективные романы, назвав их: «Скучно. Макулатура не стоящая времени. Я понял, кто убийца, недочитав до конца описание!» Ну, знаете! У Эдгара вообще-то цель есть, и какой-то комментатор не нарушит его непоколебимость! И вообще, он только начинает! Так, о чём это он? Ах, точно. Его отправили на практику в школу. А тут его заклятый враг №1, который разнёс Эдгара в пух и прах своей гениальностью, какого-то хрена, до сих пор не выпустился из школы. Или По неправильно запомнил цифры? Ранпо был ещё младше, чем он думал? Урок для Эдгара прошёл выматывающе… Он и так был не очень социальным человеком, так ещё и сидящий на первой парте Ранпо, кажется, следил за каждым его движением, отчего дополнительный стресс для По был обеспечен. Окончание занятия его обрадовало едва ли не сильнее учеников. — Привет! Эдгар крупно вздрогнул. Ранпо, казалось, материализовался прямо рядом с его столом. — Здравствуй, Ранпо-кун… — О, так ты меня помнишь! – Широко улыбнулся Ранпо, склонив голову. — Тебя тяжело… забыть… – Мужчина нервно подёргивал рукава своей блузы. — Слушай, Ранпо-кун. — Да? — Ты разве не должен был уже выпуститься из школы? У нас ведь с тобой разница всего 2 года. — Аааа, да, так и есть. Я пропустил один год. Там долгая история. Пришла очередь моих вопросов! – Ранпо громко затараторил, весело улыбаясь. — А? Да, хорошо. — Ты ведь писатель. Почему пошёл в учителя? Когда выйдет продолжение «Падения дома Ашеров»? Тебе стоит перестать тратить своё время на детективы. Фантастика и ужасы намного лучше. — Т-ты знаешь, что я пишу? Подожди! Т-ты читал мои работы!? Ранпо стоял как вкопанный, моргнув два раза. — Ты не ответил на мой вопрос. — П-прости! Я-я… Мои первые работы были успешными, но сейчас с публикацией дела не очень хорошо идут, и преподавание — это как запасной план. Я уже не уверен… А «Падение дома Ашеров» выйдет скоро, часть написана, просто неотредактирована… — Мг, ясно. – Ранпо достаёт откуда-то яркое хлебобулочное изделие. Кажется, он всё это время держал его за спиной. — Держи пончик! — Спасибо… Ранпо бросает свою сумку. — Присмотри за ней. Эдгар не успевает сказать, что у него это последний урок и он собирался пойти домой, а не следить за вещами своего ученика. Но, если честно, в силу характера вряд ли бы он это вообще сказал Ранпо. Ранпо подбегает к сестре, ожидающей его на этаже. — Акико, идите без меня. У меня тут кое-какие планы нарисовались. И Йосано даже не надо отвечать, соглашаться или спорить, потому что это очевидно был не вопрос. И то, что Ранпо, бросив эту фразу, сразу же обратно побежал в класс, только это подтверждало. Девушка только вздохнула, разумно решив, что когда брат освободится, он ей об этом как минимум сообщит. Телефоном-то он пользоваться умеет. Недалеко от неё несколько школьниц утешали плачущую подругу. По обрывкам фраз Акико поняла, что суть проблемы в том, что девочку в новом году перевели в другой класс, разделив с подругами. Бедняжку стало искренне жаль… Их компашке несказанно повезло — они все остались в одном классе, только порассаживали по новым местам.

***

Когда звонок, всё ещё немного непривычно после отдыха, оповестил об окончании занятий, Тачихара, одним движением сгрёб все школьные принадлежности с парты в рюкзак. Не особо заботясь об аккуратности. Он подскочил к парте Чуи (тот теперь сидел возле окна, на второй парте, прямо перед Дазаем), оставив посаженную уже возле него Йосано спокойно собирать свои вещи. Где-то на передних рядах Куникида помогал складывать учебники Ранпо, который вместо такого ненужного занятия решил пойти поговорить с новым учителем литературы. В этот раз сэнсэи посадили Доппо и Ранпо бок о бок. Ну, не именно их, просто было принято решение, что благоразумнее посадить учеников с проблемным зрением вперёд, о чём сообщил сам классный руководитель. О том, что у Ранпо зрение стопроцентное, а очки его сугубо декоративные, все, кто знал — решили промолчать, посчитав, что соседство с таким ответственным человеком как Куникида — пойдёт ему на пользу. Либо же Доппо побудет нянькой, за глаза смеялась Йосано, на самом деле веря, что в случае чего их неизменный староста сможет позаботиться о её брате вместо неё. Если будет необходимость. Все впятером они спускаются к выходу. Зима полностью закончилась! Чему Чуя был рад до безумия: никаких пуховиков; стискивающей, тяжёлой одежды и прочего. Привет, сезон коротких рукавов, рубашек и футболок. Птицы — пели! Цветы — распускались! Красота! Один минус — солнце уже палило вовсю и нещадно жгло его белую кожу. Ну, лишний повод надеть излюбленную шляпу. Что он и делает, доставая её из шкафчика. Выйдя во двор, они быстро поняли, что что-то не так. В глаза сразу бросилась толпа. Она не была рассеяна, как обычно бывает, и она не была потоком. Совершенно не двигалась, создавая скопление народа и не давая спокойно передвигаться. И причиной этого безобразия были несколько молодых людей европейской внешности, стоявших у ворот. Либо же только один из них, ставший с недавнего времени всемирно известным. — That’s him! Him! I see him! Парень в солнечных очках, который до этого весело кривлялся в камеры японских учеников, (хотевших вообще-то запечатлеть его друга, стоявшего рядом), вырвался из образовавшегося круга, нагло распихивая всех на своём пути. Он радостно, с разбега бросился прямо на Чую, стоявшего у входа. Оставляя двоих своих товарищей разбираться с образовавшимся бардаком. — Альбатросс!? – Чуя вытаращился на знакомое лицо, которое последние полгода видел лишь на экране телефона, а сейчас мог чувствовать объятие и тепло этого человека. — Как? Откуда? — Прямо из Парижа, утренним рейсом. – Пианист смог вырваться следующим. Он всё ещё привлекал очень много внимания будучи высоким иностранцем, да ещё и со своим чёрно-белым амплуа, но всё же не так много, как их восходящая звезда. Альбатросс на секунду замер, он неверяще, медленно снял свои очки, открывая вид на свои так редко показываемые ярко-голубые глаза. — Ты её носишь… – В его зрачках солнечным зайчиком отбилась тонкая цепочка прикреплённая к шляпе. — Носишь, носишь! – Альбатросс радостно приподнял Чую над землёй и начал кружить. Вдруг на них навалился парень в белом тренче и с мягкой улыбкой, смотря на толпу, начал тараторить на французском. — Чуя, спасай меня! Японцы меня пугают! – Отвернувшись от людей спиной, Липпманн нежно прижал к себе низкорослого парня, будто своего ребёнка или младшего брата. — Мы так скучали по тебе. — Мне кажется, я видела этого парня по телевизору. – Произнесла Йосано, вернув себе дар речи. — Тебе не кажется. Я почти уверен, что видел это лицо на билборде или обложке журнала. – Шёпотом поддакивает Тачихара. Они всей компанией ошалело наблюдали за тем, как трое молодых парней устроили хаос возле их школы, а потом резко подскочили в их сторону, навалились на одного из них и начали разговаривать с ним на незнакомом языке. — О! Точно-точно! – Альбатросс вытягнул что-то неопределённо-цветастое из внутреннего кармана жилетки. — Что? Альбатросс! Давай… – Пианист, явно узнав предмет в руках мальчишки, кинулся в сторону друга. — Happy Birthday!!! – Альбатросс выстрелил хлопушками, осыпав всех, кто был перед ним, включая пол школьного двора и дверь — разноцветным конфетти с розовыми блёстками. — … в другом месте. – Пианист прикрыл лицо рукой в жесте «Господи дай мне сил» и покачал головой. — С днём рождения, Чуя. — День рождение? – Синхронно обернулась школьная пятёрка, разобрав из всего потока французской болтовни только английскую фразу, которую пишут на открытках с поздравлениями. Чуя стоял перед ними, как ребёнок наяву увидевший рождественское чудо и заново поверивший в волшебство. Он уже собрался что-то ответить, но громкий звук и последовавший бардак не могли не привлечь внимание не только любопытных учеников, но и отвечающих за дисциплину на территории школы. Заметив, как к ним направляется мужчина, явно раздражённый, а значит с недобрыми намерениями, Липпманн толкнул локтём Пианиста, привлекая внимание. А сам мигом подбежал к злобному японцу, натянув наиболее очаровательную улыбку из своего ассортимента. Улыбку — завоёвывающую расположение каждого, кто её увидит, и начал с видом девицы в беде лелейно вещать на французском, начиная фразу с «Pardonne…», а дальше неся такую ахинею, что Чуя, не сдержавшись, начал ярко смеяться всему происходящему вокруг абсурду. Когда Пианист схватил его за руку, а Альбатросс начал подталкивать в спину, подводя к выходу, Чуя обернулся к растерянной компании своих знакомых и помахал, зазывая идти с ними. Что Липпманн, что Пианист, что Альбатросс вообще не заметили, что рядом с их обожаемым львёнком, кто-то там стоял. Для них в этой толпе японских школьников существовал только Чуя. — Как вы здесь оказались? – Отойдя на приличное расстояние, спросил Чуя. — Прилетели на самолёте, как и ты. – Ответил Альбатросс, кажется действительно не понимая, что за такие глупые вопросы задаёт его друг. — Я не о том. – В Чуе сейчас было так много эмоций, в основном счастья и непонимания, что он лишь мог выдавливать из себя короткие фразы, не требующие большой мозговой активности. — Неужто ты не рад нас видеть? Кто это? Твоя девушка? – Хлопнув ресницами, в сторону Йосано прищурился Липпманн. — Не угадал. — Я так и думал. – Развёл руками Липп и повернулся к девушке. — Bonjour madame… — Мы созвонились с твоими родителями и договорились приехать на пару дней, чтобы сделать тебе сюрприз. Хотели ещё на Рождество приехать, но Альбатросс был несовершеннолетним, а я его брать над ним опекунство не собираюсь. – Проговорил на французском Пианист, пока Альбатросс крутился вокруг них волчком в своей неиссякаемой энергии. — Накахара-кун, ты можешь объяснить, что происходит? – Оттирая очки от блёсток, спросил Куникида. — Э? А, да. Конечно. – Переключился обратно на японский Чуя. — Парень во всём чёрно-белом это — Пианист. Пианист, услышав своё имя по-лисьи улыбнулся и сделал небольшой поклон, как артист в конце концерта. — Он самый старший из нас так что по сути лидер нашего квартета. Высокий парень-блондин это — Липпманн. Парень, поправив выбившуюся прядь добавил на мягком французском «Единственный и неповторимый!» — Он модель, так что вы вероятно могли видеть его на обложках модных журналов. Акико с Тачихарой переглянулись, понимая, что их предположения оказались верными. — А заноза в заднице, которая прямо сейчас висит на мне, это — Альбатросс. Альбатросс энергично помахал ладонью выкрикивая «Nice to meet you!», и чуть не падая с Чуи, удержав равновесие в последнюю секунду. — Они — мои друзья. Мы проводили много времени во Франции и поддерживаем общение. Они, кстати, все на английском могут разговаривать. Альбатросс так точно. Насчёт японского не уверен. – Чуя посмотрел на свою троицу, спросив на французском. — Парни, вы случайно за время моего отсутствия японский не выучили? — Единственный, кто мог бы нас научить, съебался в Японию. – Обиженно протянул Альбатросс. — Справедливости ради, тебе стало плохо от двух написанных иероглифов. Куникида уже успел вытянуть свой зелёный блокнот, в котором на обратной стороне, как оказалось, был собственноручно исписанный мелким почерком внушительный английско-японский словарь. — Так у тебя день рождения? – Вспомнила Йосано, отвлекаясь от непонятных, но весьма сладких речей Липпманна. — Поздравляю! Утвердительно кивнув и поблагодарив, Чуя начал представлять французам японскую сторону. Один лишь Дазай, наблюдая за происходящим, кажется, не испытывал и толики положительных эмоций. «Флаги.» Организация, взявшая своё начало в Портовой мафии. В неполном составе надо бы признать. Не хватает двоих. В этот раз, похоже, они добрались до Чуи раньше, чем он. Дазай закусил щеку изнутри. Они были друзьями Накахары и в основной вселенной. В их же мире Дазай сделал всё, чтобы этого не произошло. Приход Поля Верлена за всеми важными людьми Чуи — был константой. Он обязательно пришёл бы и обязательно убил бы. Из воспоминаний другого Дазая, Осаму знал — в битве за «Чую Накахару» Мори Огай вместе с его альтернативной версией отдали на убой больше тридцати эсперов. Они посчитали это разумной ценой и не прогадали. Чуя честно отрабатывал каждую потраченную на него жизнь, из раза в раз спасая мафию, агентство и вселенную, жертвуя собой. Конечно, они не предполагали, что почти все умрут и надеялись на победу над Гивром. Но Дазаю такой расклад не подходил. Тем более у него было то, чего не было у его альтернативной версии. Информация. Он по-настоящему знал, как победить Верлена-Гивра. А ещё знал, что в будущем придётся сражаться с организацией «Мимик» без Оды. И это были не единственные ожидающие его проблемы. Дазай собирался расширить власть и территорию мафии. Для этого нужны были эсперы, и самым лёгким способом заполучить одарённых было — сохранить их жизни в самом начале. Чтобы эсперы выжили, было достаточно банально не позволять Чуе сближаться с ними. Ведь если у Чуи не будет дорогих ему людей, то и убивать не будет кого. Не испытав счастья, Чуя не сможет познать горечи. Сильные члены мафии — живы. Организация под руководством Дазая — расцветает. А Чуя не страдает от потери близких. Все в плюсе. Всё же Верлен кого-то тогда убил, но этот кто-то не был из мафии, поэтому Дазая это не волновало. Кроме столь прагматичных причин были и другие, по которым Дазай не позволял Чуе пересекаться с «Флагами». Чуя — манипулятор гравитации. И своей удивительной способностью он не только притягивал тела к земле, но и людей к себе. Если бы Дазай выпустил его из своих рук в этот огромный, переполненный различными персонажами мир, он бы и оглянуться не успел, как Чуя притянул бы их всех как огромный магнит. И в этой разношёрстной толпе Дазай бы растворился без следа. Он бы не смог с ними потягаться, как бы не старался. Поэтому он держал Чую при себе, не позволяя сделать и лишнего шага. Он сделал всё правильно. Так нужно было. Дазай смотрит на счастливое выражение лица Чуи. Он, правда, сделал всё правильно? Его Чуя никогда не терял дорогих людей. Его Чуя никогда не был счастлив. У его Чуи не было друзей. Благодаря Дазаю. У его Чуи не было никого. «Я… правда сделал правильно?» Вопреки тому, что сейчас они не в мафии, власть укреплять не нужно, как и спасать кого-либо. Дазаю, кажется, он был бы даже немного счастлив, если бы они все передохли как в основной вселенной. От чего-то вся эта ситуация ему откровенно не нравится. Не нравится, что они общаются на своём языке. Будто отгораживаясь ото всех. Не нравится, как висит на Чуе этот блондин. Какого чёрта он его касается, да и ещё так нагло. Демонстративно. Показывая, что они близки. Ему Чуя не позволяет так себя касаться. Не нравится, что Чуя так рад их появлению. Не нравится, как Чуя им улыбается. Это вообще вызывает двоякие чувства. Когда Дазай видит его солнечную улыбку, ему хочется смотреть на неё вечно, не меньше, чем хотелось смотреть на Порчу. В тот же миг почему-то становится больно и хочется отвернуться. А когда приходит момент осознания, что так улыбается Чуя не ему… С ним он счастлив никогда не выглядел. Хочется закричать, вырвать Чую у них из рук и спрятать где-нибудь, где не будет никого, привязав к себе железными цепями. Хочется показать, что они самые обычные второстепенные герои и единственное особенное у Чуи только с ним. Потому что Чуя нуждается в Дазае. Без него его «Порча» не аннулируется…! «Порча»? В этом мире нет ни «Порчи», ни «Неполноценного человека». У них нет связи. Чуя живёт своей жизнью вне зависимости от Дазая. Будто в подтверждение все вокруг начинают смеяться. Вероятно, он пропустил мимо ушей какую-то шутку. Но ощущение, что смеются над ним настолько сильное, что хочется расплакаться. Внутри, где-то под грудной клеткой скребётся мерзкое чувство, желающее, чтобы на головы их французских знакомых с неба упало по кирпичу, превратив сегодняшний день в маленькую кровавую бойню. Когда они уедут? Их отъезд можно как-то ускорить? Они поддерживают общение на расстоянии? Значит, как только свалят обратно во Францию можно будет постепенно свести их связь на нет. Чтобы Дазай снова занял первое место в жизни Чуи. — ’Саму? Выцвевшие карие глаза вглядываются в его. Кажется, они могут читать мысли, и давно разоблачили саму суть Дазая. Осаму обдает жаром, будто его застали за чем-то постыдным. — Да? — Ты идёшь? — Ага. – «Куда?» Чуя кивает себе и Дазай замечает, что остальная компания уже идёт немного впереди. Этим «Куда» оказалась небольшая уютная пиццерия в красных тонах, в которую по-видимому договорились прийти отпраздновать то ли день рождения, то ли приезд французов, то ли знакомство. Чёрт его знает. Парень косящий под пианино обсуждал на английском концепт перфекционизма вместе с Куникидой, объясняя собственные идеологии. Липпманн рисовал автографы Тачихаре, пока Йосано говорила, что выпрашивать несколько это откровенная наглость. Чуя же был увлечён последними новостями от хохочущего Альбатросса. Дазай старался выглядеть отсутствующим, но по-честному был не в своей тарелке. Обычно он играл роль шута, обольстителя или гения. Сейчас душой компании, травящий глупые шутки и привзносящий хаос был Альбатросс. Обаятельным красавцем и ловеласом — Липпманн. А умником, за счёт возраста, опыта и придирчивости — Пианист. Все роли Дазая были разобраны. И от этого в список «Не нравится» добавлялся ещё один пунктик. То, насколько натурально все спелись, Дазая также угнетало. Не успел он оглянуться, как принесли пиццу и напитки. Тачихара уже разговаривал с Альбатроссом; Йосано жаловалась на состав уходовых средств, на что Липпманн с тем же возмущением соглашался, а Чуя о чём-то переговаривался с Пианистом; Куникида куда-то вышел. Не то чтобы с Дазаем совсем не разговаривали, просто ему это было неинтересно, и он отвечал короткими незаинтересованными в продолжении диалога фразами. В конце концов он сказал, что ему пора, наверное, впервые после смерти матери из всех мест на Земле захотел именно домой. Чуя наблюдает за угрюмым Дазаем, уже вставшем из-за стола, и поворачивается к остальным: — Я пойду его провожу. – Он поднимается следом, догоняя бинтованную шпалу. Как только Накахара скрывается за дверью, Йосано поворачивается к Липпманну — Слушай… — М? – Липпманн тянется за шампанским. Они с Пианистом заказали себе пару бутылок. — Вы же знаете Накахару-куна намного дольше, чем мы. – Йосано переглядывается с Тачихарой. — Чую? Да. К чему ты ведёшь, моя милая японская девочка? — Вы не знаете, Чуя случайно не гомофоб? – Прошло несколько месяцев с "инцидента" в доме у Тачихары, но причины их в тайне не отпускали. Шампанское Липпманна пошло носом. Альбатросс, который замолк в моменте, когда его рыжий собеседник переглянулся с девушкой, начал ржать смехом умирающей чайки. Даже Пианист еле сдерживал слёзы. — Чё вы все ржёте? Что такого смешного я сказала? — Да нет, ахахах, ничего, – Липпманн пытается оттереться от шампанского. — нет, на самом деле это очень смешно. Просто, если это так, то Чуе очень тяжело живётся. Йосано и Тачихара сидели в полном непонимании происходящего. Куникида, только что вернувшийся с уборной, прекрасно дополнял картину растерянности. — У Чуи ведь, – Пытается успокоиться Пианист, в итоге выдавливает писк: — два отца! — Ха!? — А!? — ...Надо будет это записать. — А ориентация у него какая? – Спрашивает уже под шумок Тачихара. Что? Чуя как ни крути, со всех сторон необычный, интересно ведь. Смех резко стихает. Французская троица так и застывает. — А какая? – Липпманн поворачивается к Пианисту переходя на французский. — В душе не ебу. – Пианист в свою очередь поворачивается к Альбатроссу. — Nope. – Альбатросс пожимает плечами. — То есть вы тоже не знаете? – Скептически Йосано оглядывает всю компанию. Все синхронно качают головами. — Вот же загадка от Жака Фреско. – Тачихара закатывает глаза. Чуя возвращается к ребятам. — Чё морды такие кислые? — Ничего. – Быстро отвечает Йосано. — У тебя реально два отца? – Выпаливает Тачихара. С двух боков ему прилетает блокнотом от Куникиды и каблуком от Йосано. — …да? — «Как до этого дошло?»

***

— Подумать только, мы не виделись пару месяцев, а Липп успел засветиться на обложке "Vogue" попасть на экраны. — Ну, я и раньше там был, просто не на таких проектах. И если честно я не думал, что буду так узнаваем и среди азиатов. Знал бы, надел бы парик, очки или ещё что в конце концов. Близилась ночь. Чуя расстилал татами в своей комнате. Места было не так много, как во Франции и спальные места, разложенные вокруг кровати занимали практически всю площадь пола. — Ты вот лучше скажи… – Обращается Альбатросс к Чуе. — Девушку уже нашёл? — А? – Чуя заканчивает с постелью, поднимает голову и замечает, что вся троица внимательно на него смотрит. — Что? Нет у меня никого. Альбатросс кривит недовольную рожу. Пианист победно хмыкает. — Стоять! Может он сказал так только, чтобы мы отвязались! Меня вот очень интересует, что между тобой и жутким парнем, который выглядел так будто проклинал нас с момента как увидел. — Это кто? – Альбатросс и Чуя спросили одновременно. — Тот кому ты, мой милый Альбатросс, очень не понравился. И подозреваю, что виной этому Чуя. – Липп белой лаской разлёгся вдоль татами. Альбатросс и Чуя синхронно переглянулись и в непонимании наклонили головы. — Он говорит о парне в бинтах. – Подсказывает Пианист уловив суть диалога. — А, Господи. Нет ничего между нами. – Чуя мысленно кривится. В голове проскальзывает мысль, что очень хорошо, что они подружились сейчас. Увидь их вместе Дазай из его прошлого — лежал бы Чуя в окружении троих трупов. — Чего же он нас так невзлюбил ещё до того, как мы открыли рот? – Улыбается Липпманн, будто Чуя сейчас от него что-то скрывает, но Липп уже всё давно заметил, и теперь показывает, что молчать дальше бессмысленно. — А мне по чём знать? Я что мысли его читаю? – Немного резче, чем хотел огрызается Чуя. — Ладно-ладно. Не кипятись. – Пианист успокаивающе хлопает парня по плечам. Ему на удивление чаще остальных удавалось заметить, когда человек начинает выходить из себя. Навык, приобретённый ещё в раннем детстве. Он демонстративно вытягивает руки в стороны к Альбатроссу и Липпманну. Липп щёлкает языком и достаёт длинный белый кошелёк с выбитыми гиацинтами, вытягивая из него ровную купюру. Со второй стороны Альбатросс достаёт из кармана мятую десятку. Оба парня вкладывают деньги в протянутые ладони. — Это что сейчас было? — Я выиграл. Как всегда сделав правильное предположение. – Отвечает Пианист. — О, я заметил! Вы козлы на меня спорили? О чём хоть? — Я поставил на то, что у тебя девушка. Липп — на то, что парень. А Пианист — на то, что ты в отношениях не состоишь. – Отвечает Альбатросс — Твоё одиночество только что принесло мне двадцать баксов. — Ужасный простой возможностей. – Надулся Липп, сложив руки на груди. — Я только что потерял десятку… — Не надо было спорить!

***

Придя домой, Дазай вынул из дальнего угла выдвижного ящика небольшую шкатулку. В ней вместе с его «драгоценностями» с недавнего времени лежал маленький прозрачный пакетик. Именно его Осаму достаёт и недолго думая засыпает себе в рот содержимое. Десять минут. Двадцать. Дазай лежит на кровати. Ему кажется, что его комната постепенно оживает. Вот начинает дышать письменный стол; голубые занавески вытягиваются и превращаются в прекрасные водопады. Перед глазами пляшут разноцветные узоры. Всё такое яркое… Такое весёлое! Сбоку вырисовывается рыжее пятно. Дазай поворачивает голову, но ничего не обнаруживает. В то время кто-то уже сзади начинает смеяться. Такой знакомый бархатистый голос. Дазай и сам начинает хихикать. Ему так легко… Голова опустошается и вместе с этим в неё лезут всякие воистину гениальные мысли. И Дазай бы их обязательно записал, но ему так лень. Так хорошо. И не хочется вставать. Так хорошо… Что с глаз почему-то сыпятся слёзы.