Obeying Gravity

— Сходим к автоматам? – Дазай останавливает одноклассника, потянув за ремешок сумки. Сегодня очень жарко. Слышно поодинокий стрекот цикад. В классе стояла такая духота, что с уроков отпустили на пятнадцать минут раньше. Это у них было редкостью. Чуя останавливается. Смотрит на Дазая нечитаемым взглядом. Осаму пытается его расшифровать, но мозг отказывается работать. Чуя кивает. Оборачивается к парню, что ждал его у входа на территорию. — Тачихара, извини, иди без меня. Какую-то часть пути они идут в тишине. Хочется пить. Дазай открывает бутылку с водой и за раз осушивает половину. — …Ты не лопнешь? – Чуя смотрит серьёзно. В его пустых глазах промелькнуло… беспокойство? — Это какая за сегодня? — Жарко в бинтах. — Сними. — Нет. – Тем не менее он прячет бутылку обратно в сумку. — Я… ещё ничего никому не показывал. Фотографии. — Ясно. — Ты возненавидишь меня, если я это сделаю? – Дазай спрашивает совсем тихо, нервно теребя край своей школьной сумки. Брови Чуи слегка взметаются в удивлении. — …Нет. — Ты… ненавидишь меня сейчас? – «Жарко. Голова болит.» Чуя останавливается. Его лицо комично перекошено непониманием. — Нет? — Ты меня спрашиваешь? – Дазай прыскает в кулак, слабо хихикая. — Я… ‘Саму, с тобой всё нормально? От выражения лица Чуи Дазаю становится ещё более смешно. — Ха-ха-ха, да! Значит, у нас всё хорошо? Ты на меня не сердишься? Слова вертятся на языке. Чуя открывает рот, однако секундно подумав, выдаёт другое: — Нет. Не сержусь. — Хо-ро-шо! – Дазай наваливается на Чую со спины всем своим небольшим весом. Чуя осторожно посматривает на маленькую бинтованную скумбрию. Паршивое у него предчувствие. — Давай-давай, пошли быстрее. – Дазай весело хватает парня за руку и тянет за собой.

***

Дазай запивает травяную горечь сладким ягодным соком. Только так можно употреблять это дерьмо, чтобы не просилось наружу, и не было отвратительного послевкусия. Становилось всё жарче. Весна неумолимо перевоплощалась в лето. Их с Чуей отношения снова наладились. Они по-обычному встречались по выходным и проводили время вместе. Никто о произошедшем не заговаривал. Будто ничего не происходило и вовсе. Расстался ли Чуя с той женщиной? Были ли у него другие? Как долго он этим занимается? Вопросы крутились непрерывно: дома, на занятиях, на прогулках с Чуей. Дазай не решался их задавать. Он помнит взгляд Чуи, когда он заговорил об этом на крыше. Для него Дазай не больше, чем очередной знакомый. Чуя от него не зависит. Для него ничего не стоит прекратить общение и завести дружбу с кем-то другим. Их связь в этом мире такая тонкая, что, кажется, может порваться от дуновения ветра. Чего Дазай втайне невероятно боялся. Ситуация с фотографиями не отпускала. Раздражала сама безысходность. Ему хотелось настучать, обратиться в полицию. На него невероятно давила невозможность избавиться от всего этого. Дело в том, что, как бы он ни был уверен тогда с Чуей, на самом деле все эти фотографии были не полезнее чёрного экрана. Да, там было чётко видно двоих человек, и кто этих людей знает, тот узнает. Но лиц видно не было. Ни имени, ни местонахождения женщины, ни кто она такая, Дазай не знал и без базовой информации не имел возможности узнать. А просто снимок двух людей в полиции не примут. Да, нигде не примут. Это угнетало. Невероятно. Дазай решил пустить в ход новую тактику. Чуя, как и в прошлом, быстро загорается и быстро остывает. Быстро адаптируется. Дазай поменяет своё поведение. Это несложно. Несколько манипуляций. Он сделает так, чтобы Чуя влюбился в него. С новым статусом отношений сможет требовать… — И сколько это будет продолжаться? Дазай слышит знакомый бас. Сердце начинает биться быстрее, но не от страха. Каждый раз, потребляя содержимое целлофанового пакетика, он предвкушал услышать этот голос вновь. — Допустим, мальчишка в твоих руках. Достаточно немного подождать, и ты добьёшься своего. – Чуя рассуждает равнодушно, меряя кожаными туфлями периметр комнаты, смотря в пол. — Без сомнений. Ты ведь мастер лжи и перевоплощений. Мы оба это знаем. Он говорит это абсолютно ровно, без обвинений и обид. Тем не менее взгляд Дазая начинает бегать. Лёгкие больно сдавливает от заполнившего внутренности щемящего чувства. Это чувство ему знакомо. Последнее время он всё чаще ощущал его рядом с Чуей. Оно неприятно заставляло прокручивать в мыслях свои прошлые действия раз за разом. Боль, которая при этом распространялась по телу, казалась ему единственным правильным состоянием его естества. — Снова начинаешь фальшивую жизнь? – Спрашивает Чуя. Внезапно он останавливается, переставая тупиться в пол. Будто что-то вспомнив, он выпрямляется и смотрит на Дазая. — Подожди! Почему начинаешь? Ведь он и так видит в тебе своего ровесника! Милого, навязчивого клоуна-старшеклассника. – Он прикладывает палец в перчатке к губам, наклоняя голову к плечу. — Не зная, какая ты тварь на самом деле. Дазай хочет что-то сказать, оправдаться. Открыв рот, он внезапно для себя застывает. Чуя опускает руку, прислоняется к столу и сжимает пальцами краешек дерева. — Давай! Сманипулируй им, заставь его любить тебя! – Исполнитель говорит зазывающе, активно жестикулируя, хотя уголок его губ нервно дёргается. — Поступите в один университет, найдёте одну работу. Будете жить душа в душу. Он будет считать тебя сверстником, кем-то, кого когда-то встретил в школьные годы. – Лицо Чуи расслабляется, он невесело хмыкает про себя, смотря куда-то сквозь Дазая. — А ты будешь видеть в нём… меня. Наверное, больно прожить всю жизнь, когда тебя даже не воспринимают как тебя. Снова фальшь. Снова ложь! Ты снова делаешь это со мной! – Он кричит. Срывается к Дазаю. Толкает парня в грудь. Осаму не сопротивляется, позволяя себе упасть. — Я заслуживал друзей! – Удар. — Я заслуживал семью! – Чуя дёргает за воротник, кричит непрерывно, смотря Дазаю в глаза. — Я заслуживал быть любимым! Почему… Дазай жмурит веки. Он чувствует, насколько тому больно, но он не в состоянии сказать хоть слово. — …Почему Одасаку не хочет со мной дружить? – Детский голос тихонечко всхлипывает. Осаму распахивает глаза. Перед ним сидит семилетний… он. — Почему Чуя меня отталкивает? – Мальчик плачет, вытирая маленькими кулачками катящиеся слёзы. — Почему мама меня бросила? Почему… — Почему ты сделал это со мной!? – Всхлип ребёнка смешивается с отчаянным криком взрослого парня. Образ менялся от каждого удара сердца Дазая. Перед ним на коленях сидел маленький он. Секунда. За грудки держит разъярённый рыжий парень. Секунда. Всхлип ребёнка. Секунда. Искажённые болью голубые глаза. — Почему ты сделал это со мной!? — Почему ты сделал это со мной, Осаму!? Дазай сжимает волосы, нагибаясь к полу. Лоб упирается в тёмный паркет. Плечи дрожат, щёки влажные. Тихий протяжный вой с хрипом продирает горло. Слёзы беспрепятственно падают с ресниц, собираясь внизу в рваную лужу. Они продолжают течь, когда воцаряется тишина, а солнце спускается за горизонт. Прожив две жизни = тридцать семь лет = четыреста пятьдесят пять месяцев и десять дней — Дазай Осаму, опьянённый наркотиком, позволяет себе по-настоящему заплакать, выпустив хоть часть переполняющей боли.

***

Он просыпается, ёжась от холода. Заснул прямо на полу. Телефон вибрирует новым сообщением. Дазай взбирается на кровать и подтягивает его к себе: Шляпная вешалка: Ты опаздываешь? Сколько тебя ждать? Точно. Они с Чуей договаривались завтра встретиться. То есть сегодня. Голова болит. Глаза слипаются и зудят. Он заносит палец над клавиатурой. — Опять собираешься меня бросить? Дазай застывает. Этого не может быть. — Я ещё ничего не принимал! Чуя опирается на белую дверь и лишь вскидывает тонкую бровь. — Учитывая, сколько времени я провалялся, эффект должен был выветриться! Чуя стискивает губы, резко ведёт головой в сторону и молча разворачивается. — Нет! Подожди! Это не то, что я имел в виду. Стоя спиной к Дазаю, голос исполнителя властным раскатом грома отпечатывается в сознании бывшего Босса мафии: — Не смей идти к нему. Не загрязняй им память обо мне. Не смешивай нас больше, Осаму. Дазай не может не подчиниться, когда Чуя говорит так. Телефон снова вибрирует. Голова болит. Он так устал. — Что… мне делать? — Сделай то, чего не смог сделать со мной. Отпусти. Отдались от него, пока не стало слишком поздно. Это то, что нужно ему, и то, что нужно тебе. Ты это знаешь. Дазай неуверенно косится на телефон в руках. — Я… не хочу делать ему больно. Он всё ещё… Ты. Чуя тяжело выдыхает. Он поворачивается, складывает руки на груди и смотрит Дазаю прямо в глаза. — Если затянуть — будет хуже. Вначале он будет беситься, потому что не будет понимать, но вскоре он примет это. Его друзья помогут зализать раны от прерванных уз. С телефона раздаётся глупая мелодия, которую не меняли с момента покупки гаджета. Дазай хмурится. Мираж подходит ближе, садится рядом на кровать. Ладонью в холодной перчатке нежно касается горящей щеки. — Дай мальчику жить своей жизнью, Осаму. Жизнью с хорошими друзьями, которые всегда поддержат, с любящими родителями и заботящимся партнёром или партнёршей. Без суицидника, с которым каждый день, как на мине. Он заслуживает быть счастливым. А с тобой это невозможно. В уголках карих глаз проступает влага. Дазай выключает звук и переворачивает телефон экраном вниз. — Ну, ты чего? – Призрак проводит большим пальцем по щеке, вытирая неявившиеся слёзы. Дазай тихо всхлипывает, мелко дрожа. — Ну-ну, Осаму. Я останусь с тобой. – Успокаивает парень. — Ты ведь так хотел, чтобы я был рядом — только с тобой. Ни с кем не разговаривал, ни на кого, кроме тебя, не смотрел. – Чуя держит бледное лицо обоими руками. Его взгляд слегка безумен. — Твоё желание исполнилось. Меня даже, кроме тебя, не видит никто. Я только твой. Создан лишь для тебя и существую лишь в твоём мире. – Фантом расплывается в невинной улыбке, но она не касается глаз. Дазай смотрит на него. Ему так невыносимо больно. Он знает — это не Чуя. Чуя перестал ему улыбаться много лет назад. И он никогда не называл Осаму по имени, ни до, ни после той ночи. Его больное сознание искривляет образ. Так по-детски фальшиво улыбался только один человек — он сам. — Мы будем вместе. Навсегда. Фантом обнимает его крепко. Утешает, убаюкивает. Но всё, что Дазай чувствует — лишь мороз, проникающий в кожу. — Всё как ты хотел, Осаму. Дазай не знает, сколько так просидел. Он не двигался, ведь одно лишнее движение, и иллюзия рассеется, как дымка. Когда он пришёл в себя, всё тело ломило, а опухшие глаза уставились на потрёпанного льва, которого Осаму остервенело сжимал.

***

После слов Дазая о том, что у него компромат на него, Чую пробрало ужасом. Когда он в последний раз спал с кем-то, и Дазай об этом узнал — Чуя проснулся от выстрела «Глока» в своей спальне. Дазай вскрыл замок в его квартире и пристрелил спящего рядом с Чуей парня, с которым он познакомился в клубе вечером. Гражданского. «Раз он связался с тобой, значит, связан с Мафией. Я же не знаю, что ты мог разболтать про компанию в пылу страсти.» Дазай прекрасно знал, что Чуя ничего лишнего никогда бы не рассказал. А Чуя после этого долго ещё не мог ложиться в свою постель. Каждый раз он видел перед собой образ ни к чему не причастного парня с пулей во лбу, навсегда уснувшего в его руках, и солёный вкус крови, въевшийся в подсознание. Хотя и матрас, и кровать он сменил. Несколько месяцев он засыпал на диване в гостиной, а потом и вовсе поставил диван у себя в кабинете и спал на работе. Ни кровь, ни раны его не пугали, их он за жизнь навидался с избытком. Напрягало, что с таким же успехом он мог оказаться на месте своего случайного любовника. Дазаю ничего не мешало пристрелить в тот момент его. Или сделать это в следующий раз. Может, Чуя успел бы среагировать. А может и нет. И уже его кровь заливала бы простыни. Ощущение защищённости, своего места в квартире, после этого визита — пропало навсегда. Появилась фоновая тревожность. Из-за постоянно готового к опасности тела, сон стал поверхностным, прерывистым. Появились круги под глазами. Следующий раз он выспался уже в следующей жизни. Сейчас Чуя сидел на лавочке, в который раз пытаясь дозвониться до Дазая. Маленькая скумбрия читал сообщения, но не отвечал. На звонки тоже. Это Чую испугало. Тем более с недавнего времени Дазай вёл себя странно. Совсем немного, но всё же изменилось поведение. Нервозность и какая-то даже испуганность граничили с полной апатией. Может, у Чуи паранойя? Что первое состояние, что последнее — были характерными для Дазая. Только вот его постоянно мучила жажда; «почти лето, не так уж это необычно.» Он сильно потел; «конечно, Чуя, в бинтах ведь жарко!» Иногда Чуя замечал, как дрожат тонкие пальцы; «а ты попробуй столько же писать, посмотрим на твои руки.» Тем не менее, если убрать все объяснения к этим факторам, Чуя уже видел такие признаки раньше. У его бывшего Босса в списке вещей, «которыми я с удовольствием укорочу себе жизнь», нередко попадалась различная наркота. После того, как Чуя четвёртый раз откачал его от передоза, он вызубрил всю информацию, которую только смог раздобыть, о том, какие симптомы, какая дрянь вызывает. Как только у Дазая появлялся хоть один, Чуя силой тянул его на анализы. Двадцать четыре ложных опасений. И семь предотвращённых зависимостей. И вот сейчас старая привычка следить за Дазаем ненавязчиво подкидывала ему мысли, что мальчишка может на чём-то сидеть. Особенно если он похож на свою альтернативную версию. Было у Чуи в прошлом негласное правило — если Дазай сбрасывает звонок, значит — всё хорошо. Если же гудки идут — пора бить тревогу. Он уже собирался писать девочке с бабочкой, сладкоежке или, на крайний случай, очкарику (у того в блокноте наверняка записано всё) — какой адрес у Дазая? И всё же ситуация нетипичная. Парень то выходил из сети, то заходил. Сообщения читал, просто будто нарочно игнорировал. А в конце от Дазая пришло: Белоснежка: Проспал, увидел твои сообщения и настроение пропало. Гуляй сам, у меня есть дела и поважнее. Какого ху..! Этот мелкий—! К чёрту. Значит — жив. А даже если и употребляет, это не проблема Чуи. Спасать Дазая бессмысленно: он не меняется, будет снова и снова резать себе вены, закидываться наркотиками и вешаться, пока не достигнет результата. Чуя в это болото опять не полезет.

***

Чем больше времени Дазай проводил с Чуей, тем больше отличий он находил с его Чуей. И насколько разными они были, настолько же и похожими. У них одного оттенка волосы, тот же с небольшой горбинкой нос, тонкие губы, дурацкая шляпа… Он хорош в спорте, у него моментальная реакция, он любит ту же громкую безвкусную музыку. Иногда здешний Чуя мог говорить фразы, которые Дазай раньше слышал. В прошлой жизни от него же. У здешнего Чуи кожа румянее, он чаще бывает на солнце. У него нет мешков под глазами и опасного искривлённого оскала. У них разные глаза. И дело вовсе не в цвете. У них был разный взгляд. Даже галлюцинация не могла его повторить. Дазай не помнил, как на него смотрел его Чуя, но знал, что по-другому. И этот взгляд всё менял. Как бы на него ни смотрел здешний Чуя, его взгляд был не тем. Не таким. Непривычным. Он реагировал по-другому. Он отвечал… точнее, не отвечал. Не спрашивал. Он был тихим. Невероятно тихим, по сравнению с его «мой-талант-моя-энергия» Чуей. Его Чую можно было назвать не слишком болтливым, но точно не тихим. Самим своим присутствием он создавал невероятное количество шума. Если где-то гам и грохот — в эпицентре будет Чуя. Везде, куда он приходил, пространство оживало обилием звуков: он мурлыкал себе под нос мелодии, когда был за рулём автомобиля; барабанил пальцами в чёрной перчатке или карандашом по столу, когда нужно было сосредоточиться; наматывал круги по комнате, нередко даже по стенам и потолку, стуча каблуками кожаных туфель, когда задумывался, разбирая бумаги; вслух комментировал документы, которые читал про себя, и в кабинете из раза в раз можно было услышать «Кто написал это дерьмо?! У кого нахуй руки лишние?! А нет, нормально. Зря я… А, нет, хуйня. Руки оторвать таки надо.» и звук включенного шредера; он мог стукнуть по столу ладонью, когда был раздражён; мог резко встать, скрипнув паркетом, подойти к шторам и сдвинуть их с характерным звуком, решив, что ему мало света; можно было услышать слабую музыку в наушниках, когда он работал наедине с собой или когда-то с Дазаем; он, крича, учил, крича, заботился, крича, спасал. По сравнению с Чуей, которого Осаму знал, этот Чуя был нем. Его Чуя был эпицентром всего. Ничего глобального не могло произойти без его участия. К нему тянулись люди — к нему тянулись события. Все они в какой-то мере крутились вокруг него: Овцы, Верлен, конфликт «Голова дракона», а в будущем —битва с Лавкрафтом, Драконом Шибусавы и Достоевским. А когда он использовал Порчу, становясь кульминацией всего эпизода! Как захватывающе было наблюдать за этим штормом! Его Чуя был воплощением силы. Во всех её аспектах. Он был королём. Понятием, материализацией вселенской мощи. Силы физической и силы ментальной. Непоколебимый. Непобедимый. Чуя. Все эти слова можно было заменить лишь одним — Чуя. Таким его делала не Порча и не гравитация. Не они помогли пережить ему пытки, помутнения сознания в лаборатории доктора Н, и Верлена. Его способность не была причиной, она была следствием. Именно Накахара Чуя делал гравитацию мощью, а не гравитация его. Таким он сделал себя сам. Он знал, что он — спаситель. И эту роль абсолютно безоговорочно принимал. Будто чувствовал, что должен быть в вихре событий. Никогда не прятался и не отступал. Где-то эта часть его Чуи была и в здешнем Чуе. Наверняка. События и люди тоже к нему тянулись, но он будто от всего этого отгораживался. Намеренно. Сам. Закрывал глаза и уши, давая сюжету развиваться без него. Как если бы герой хотел избежать своей сюжетной линии. Стать второстепенным персонажем, или даже фоновым. Он не боролся. Он ставил барьеры. Умалчивал. Отнекивался. Врал. Игнорировал. Бежал. Дистанцировался и закрывался. Его Чуя никогда не прятался. Здешний Чуя не был его Чуей. Этот Чуя был трусом. Так поначалу решил Дазай. Во многом его суждения остались прежними. Но то, что он чувствовал плавно видоизменялось. Увидев одного осеннего дня Чую в коридоре школы: одетого в свободную одежду, непохожую на те бесчисленные костюмы, что обязывала их носить работа, со школьной сумкой на плече и потёртой цепью на бедре. Его безжизненные, равнодушные глаза были другого цвета, в них не было бликов, матовые, они поглощали свет. Он смотрел на Дазая будто видел впервые. Осаму было плевать. Это ведь Чуя. С момента их встречи, Дазай, на адреналине и ударившей в голову эйфорией, испытывал просто залп эмоций, но чуть погодя, начав проводить время вместе, первые отличия начали проявляться, влияя на Дазая. Чуя не горел. Не источал свет. В нём не было огня, только тлевшие угли, из которых можно было увидеть мимолётную искру лишь, разворошив или надавив. И это именно то, что Дазай делал. Все эти игры, приставания, попытки привлечь внимание было не больше, чем обычное баловство. Особенно в сравнении с тем, что делал Дазай в прошлом. Если бы он взялся за это серьёзно, если бы действительно хотел завладеть Чуей, у того не было бы и шанса. Но Дазай не хотел. И это было первое неосознанное отторжение. Чувства к тому, кого он ждал, на кого ставил ставки в своей новой жизни, неумолимо гасли. Чтобы их компенсировать Дазай становился агрессивнее, пока не осознал, что их нет. Он не испытывает к здешнему Чуе то же, что испытывал к другому Чуе. К своему Чуе. Зато через некоторое время в нём неожиданно зародилось что-то новое. Не связанное с воспоминаниями и пережитым совместным опытом. Что-то принадлежащее только здешнему Чуе. Слабенькая теплота в сердце крепла. Не было в ней ни желания непрерывно держать Чую возле себя, ни оградить его ото всех и вся. Это чувство не бурлило, не искрило, не заставляло сердце биться чаще. Оно было спокойным, равномерным и стабильно нарастало. Подталкивало к разговорам, к совместным прогулкам и разделению трапезы. Побуждало написать в субботу сообщение с вопросом «не хочешь сегодня погулять?» и идя по тропинке, выкладывать все свои мысли. В какой-то момент на губах Чуи появлялась кроткая улыбка в ответ на всё нытьё (а это преимущественно было оно), которое Дазай излагал в длинных, красноречивых предложениях. В такие моменты Чуя чем-то напоминал Дазаю воспоминания про Одасаку. Дазая больше не волновало, что Чуя слаб. А зачем ему быть сильным в нынешних реалиях? Если он хочет уйти от сюжета, Дазай поможет ему оградиться. Он искренне хотел его поддержать. Просто быть рядом ему было достаточно. Наверняка это лёгкое тёплое чувство было дружбой. Так протекали дни. А потом и это чувство изменилось. Хотя Дазай об этом понял не сразу. Оно выросло, добавило новых красок в его отношение к парню. Здешний Чуя имел свой магнетизм, который цеплял Дазая. Но этот человек никогда не знал Дазая как своего напарника. Они не прошли вместе ни одной миссии. Он не управлял гравитацией и не был связан с Дазаем способностями. Они не побыли бок о бок пять лет — они знакомы лишь несколько месяцев. При этом всё чаще он начал видеть в нём того прежнего Чую. Или того, кем тот мог стать, если бы Дазай не вмешался в его жизнь? Воспоминания терзали. Былая страсть, нынешняя дружба. Созревшее чувство вины. Чем больше ему нравился здешний Чуя, тем больше он скучал по прошлому. Как бы парадоксально это ни звучало: чем больше места Чуя занимал в его жизни, тем больше Дазай ощущал его отсутствие. И это его разрушало.