Obeying Gravity

— Прочитал я твои дневники, доволен!? – Чуя врывается в гостиную, толкая Дазая в грудь. Дазай узнаёт в предмете, разделяющем его тело от руки Чуи, собственный дневник №27. — Красиво пишешь! Будто никак не замешан! – Чуя напирает, и Дазай под давлением отходит назад. — Почему меня никто не любит? Я ведь просто повырезал их семьи, но это ведь в прошлом! «Почему он изменился?» Почему? Серьёзно? «Что я такого сделал?» А ты, блядь, не знаешь? «Я его не узнаю! Интересно, как живёт мальчик-тигр с Кёкой-чан?» Интересно? – Чуя убирает руку, и дневник падает к ногам Дазая. — Он не выдержал самоубийства наставника и заморил себя голодом до смерти! Что с двенадцатилетней сироткой Кёкой*, у которой не осталось ничего, кроме крови на руках? Не знаю! Была ли проблема у Акутагав? – Чуя разводит руками. — Ой, как резко мы про них вспомнили! Спустя семнадцать лет! Что-то ты не думал об этом, когда внушал сестре, что брату она не нужна, и ищет он её только из желания мести! А брат её от туберкулёза умер через два года после тебя. Видимо, пока шлялся в трущобах, лёгкие совсем плохи стали. Это ты тоже всё предвидел? — О том, что у Акутагавы больные лёгкие, я не знал, правда. А об Атсуши после меня должен был позаботиться Мори-сан. – Тараторит Дазай, выбитый из колеи внезапным визитом и взрывом чужих эмоций. — Ах, Мори-сан! Да тут все подряд знали, когда ты сдохнешь!? Один я как дебил таскался за тобой до конца? Каждый грёбаный день я был рядом с тобой, защищал, сопровождал, для чего? Чтобы последним узнать о твоём суициде!? Все вокруг, чёрт возьми, знали об этом, кроме меня!? Это тоже часть плана!? — Нет, почему ты так решил!? — Знаешь, где «Ищейки» повязали меня? Возле твоего чёртового трупа! Какого хрена правительство знало о твоей смерти раньше меня!? – Голос Чуи срывается. — Я не знаю! – «Ищейки»? Откуда там вообще могли взяться псы правительства? Своё самоубийство Дазай держал у себя в голове. А всю информацию о членах Мафии, в том числе и о Чуе, он засекретил. Произошла утечка информации? Как? В воспоминаниях Дазая из агентства не было ни слова о крысе, или он тоже не знал? — А, кто, чёрт возьми, знает!? Отправил собачонку, скинулся, а когда она возвращается, её чисто случайно ждёт отлов! Но ты тут не при чём? Сама невинность, вы посмотрите! – Чуя резко подаётся вперёд, отчего Дазай, зацепившись за собственную штанину, падает. — Сделал из меня бутафорию и выбросил, как ненужную тряпку. Весело было играть моей жизнью? Дазай отрицательно мотает головой. — Чуя, я понятия не имею, откуда правительство узнало, я клянусь. Я не думал, что моя смерть может так сильно повлиять… — О, твои действия имеют последствия! Как неожиданно! А на что ты надеялся? На утопию? Что мальчишка, которого ты растил кнутом и пряником с двенадцати лет, для которого ты был центром вселенной, после твоего исчезновения просто продолжит жить, будто ничего и не было? Что брат Гин, который был помешан на тебе с первой вашей встречи, после твоего самоубийства успокоится? Что после годов жизни как убийцы, те дети смогут взять и влиться в нормальное общество? Ничего страшного, если попользуешься и оставишь за ненадобностью. Привязал меня к себе, говорил, что я человек, я верил тебе, а ты этим пользовался! – Слова вырываются будто неосознанно, Чуя, вдохнув поворачивается к двери и выходит из дома. Дазай подрывается на ноги, подбегая к проходу. — Ты человек! Чуя! Это правда! Я знаю это! Голос затихает в смирении. — Тогда почему для всех я не больше, чем бешеная псина, чей поводок перестал держать хозяин? Неясно, когда я решу уничтожить мир, и никто меня не обнулит. – Звук становится твёрже. — Им нужен был повод. Ты им его дал. Хотел узнать, что было со мной после твоей смерти? – Чуя оборачивается лицом к Дазаю. — В тот же день меня доставили в тюрьму, а после сделали подопытной крысой. Ведь я не человек. Ничего страшного, если меня разобрать на части. Всё! Финал! Может, твоей утопии было место быть, но для меня в ней места не было. Дазай медленно подходит к нему. Практически невесомо сначала лишь обвивает руками, не касаясь, а затем мягко прижимает к себе, обнимая. — Прости меня. – Чуя в его руках напрягается для удара. Осаму плотно сжимает веки, правую руку кладёт Чуе на голову и оглаживает мягкие волосы. — Я правда не знаю, почему власти узнали так рано. – Он шепчет. — Ни в одной из моих предположительных версий развития событий не было такого исхода. Я бы не выбрал этот план, если бы знал. – Удара не последовало. — Я не хотел, чтобы ты это пережил. Правда. Я никогда не хотел причинять тебе боль, Чуя. — Я не сделал ошибки. – Безжизненные слова прозвучали сиплым голосом. — Нормальный человек должен был умереть от потери такого количества крови. Но моё тело. Чёртов сосуд Бога. Прочнее. Меня откачали. Почему? Чуя обращался в пустоту. В нём не было злости, или обиды, или вообще хоть каких-то эмоций. Услышав это, Дазай перестаёт дышать, он тихо отстраняется, лишь на дюйм, чтобы прислониться ладонью к бледной щеке, поднять лицо. Осаму всматривается в потухшие карие глаза, в которых не отражается свет. «Что с тобой сделали?» — Что здесь происходит!? – Мужской голос втискивается в момент, как лишняя деталь пазла или грубый мазок акрила на воздушной акварельной работе. Дазай поворачивает голову. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт. Ну, нет! Почему именно сейчас?! Чуя словно просыпается ото сна. Мгновения хватает, чтобы увидеть перекошенные лица мужчины и женщины; осознать, насколько близко и в какой позе они стоят; и чтобы вывернуться из рук Дазая и очень неловко, зато быстро уйти. Дазай хватает пальцами воздух. «Сбежал…» Ему стоит научиться игнорировать окружающие звуки, когда Чуя рядом. Какой это раз, когда он непроизвольно отвлекается, а, возвращаясь, видит лишь удаляющуюся спину? — Вам с другом не стоило так стоять. Вы выглядели, как… – Тетсуо прокашливается. —…люди определённого сорта. – Мужчина бросает взгляд в сторону ушедшего парня, быстро теряет интерес и берётся разгружать сумки из багажника. Осаму, не прекращая смотреть вдаль, где уже никого не было, абсолютно спокойно отвечает: — Он мне не друг… Он мой… партнёр. — О чём ты говоришь? Дазай моргает пару раз и удивлённо поворачивается к мужчине. — У тебя что, слабоумие? — Как ты обращаешься к отцу!? — Всё точно так, как выглядит. У моих слов нет двойного значения. Так что здесь может быть непонятного? Ояма стояла, не вмешиваясь. Ситуация набирала весьма… интересный оборот. — Перестань говорить глупости, Дазай Осаму. В моём доме такого не будет! Дазай вздыхает. Почему всем не плевать? Вам-то какая разница? Пусть он и нарочно утрировал их отношения с Чуей. То, что он чувствует, объяснить сложно, а у него нет даже желания это делать. Дазай молча возвращается в дом, игнорируя крики в спину. Он поднимает лежащий на полу дневник, уходит на второй этаж и скрывается в своей комнате. — Подумать только, мой сын хочет быть больным! – Причитает Тетсуо, занося в дом чемоданы. — Оставь его, он подросток. Он бунтует. – Ояма успокаивающе поглаживает мужа по спине. Она видела в этом всём свои преимущества. Ведь если у дьяволёнка бурная юношеская любовь, можно провернуть всё так, чтобы он в порыве съехал побыстрее к своему принцу. И то, что это принц её даже радовало, ведь, будь это принцесса, они с маленьким монстром жили бы в доме вместе с ними до скончания веков. Чего Ояма очень не хотела. — Бунт — это когда волосы в зелёный красишь, а не с парнем обжимаешься! Какой кошмар, какой позор… Лишь бы никто не узнал. – Тетсуо относит сумки в спальню и начинает разбирать вещи. Тем временем Осаму спускается по ступенькам. Он сменил пижаму на чёрные школьные брюки и простую белую рубашку (первое, что попалось под руку) и вышел в гостиную, смежную с коридором. — Куда это ты намылился? — К Ч—, к мальчику, которого вы видели. Вы нас прервали. Мужчина весь подбирается, в гневе от проявленного неуважения. Слова выливаются в грубом, повышенном тоне. — Это не смешно. — Ну да, я ведь не шучу. – Дазай садится на лавочку у входа и обувает кеды. Мужчина в раздражении швыряет вещи на кровать и выходит из комнаты к сыну. — Ты никуда не пойдёшь. А с тем мальчиком видеться я тебе запрещаю. Из уст Дазая вырывается смешок. — Ты меня понял!? Дазай Осаму! Зашнуровав кеды, парень поднимается. — Если выйдешь за эту дверь, можешь забыть, что у тебя есть дом. Дазай оборачивается, одаряя отца удивлённым взглядом. — Ладно… – «Смешно, что он считает, будто это может меня остановить.» Дазай выходит без раздумий, хлопая дверью. Тетсуо ошалел от такого хамства. Несколько минут он тупо пялился в дверь, пока не осознал, что возвращаться сынок не собирается.

***

— Наглость, избалованность! Вседозволенность! Это никуда не годится! – Мужчина бесновался, ходя по комнате и бросая всё, что под руку попадётся. «Акихито такого себе не позволял! Неужто он слишком няньчился с младшеньким? Совсем распоясался!» Ояма молча сидела в телефоне, иногда поддакивая, стараясь, в общем, оставаться нейтральной. Муж у неё отходит быстро: покричит, сделает пару дыр в стене, постучит по столу и успокоится. А вот пасынок издевается изощрённо, и главное — над ней. Она до сих пор помнит боль от кипятка, который мальчишка выливал на неё, если чай был для него слишком горьким. Рисковать не хотелось, вероятность, что дьяволёнок вернётся — слишком высока. — Он ведь в розовом не ходил, платья не носил, губы не красил. Или? Куда ты смотрела!? — Милый, он погуляет и вернётся. Куда же ему идти? – «А может и не вернётся, но что-то я сомневаюсь, что мне так повезёт.»

***

— Ты не сказал ему? — Я думал, ты ему скажешь? — Почти полгода прошло, а он не знает? — Не раздувай из мухи слона, Артюр. — Мы должны были сказать в день совершеннолетия! — Тогда приезжали его друзья из Франции, это было неуместно. – Отвечает Верлен. — Потом были экзамены, а они в Японии адские, ты сам видел, как Чуя упахивался. Это бы выбило его из колеи. Тем более здесь совершеннолетие с двадцати, успокойся. Да и на что оно ему сейчас? — Мы не можем скрывать от него наследство! – Взрывается Артюр. — Там одних бумаг целый ящик, замороженные счета, земля и дом! Ты же понимаешь, какая это ответственность. Он ребёнок, школьник в выпускном классе. Если всё вывалится на него сейчас, какое давление он будет испытывать!? Я откровенно против говорить ему сейчас! Давай подождём пока он выпустится. — Это вопрос доверия! — Это вопрос его психического здоровья! Он месяц назад напился вдрызг, хрен знает от чего! — Мы не имеем права скрывать это от него. — Ему не нужно знать об этом сейчас. Звук поворота ключа в замочной скважине прерывает спор. Чуя входит в квартиру со смешанными чувствами. Больше всего в нём преобладало желание стереть из памяти сегодняшний день. Не успевает он переступить порог, как слышит: — Солнышко, хорошо, что ты пришёл, нам нужно кое-что сказать. Верлен смотрит на мужа в немом возмущении. Чуя кривится: «ну что ещё?» — А мне можно сначала переодеться и сходить в душ? – На улице жара неимоверная. Он весь липкий от пота. — Или что-то срочное? — А? Да-да, конечно, иди переодевайся, поужинаем и потом поговорим. – Рембо дёргано улыбается. Чуя с подозрением щурится, но, ничего не сказав, идёт к себе, по пути пару раз обернувшись, потому что родители ведут себя уж очень странно. — Молодец, дорогой. Можешь написать книгу «как заставить нервничать, сказав четыре слова и даже не намекнув о главном» более морально тяжёлом. – Верлен взмахивает рукой в неопределённом жесте. — Хоч— Чуя выходит из комнаты со сменной одеждой и направляется в душ. Из-за двери слышится шум напора воды, ударяющегося о плитку, а затем о тело и дно акрилового поддона. — Хочешь посмотреть, что будет, если он выяснит, что мы от него скрывали? – Недовольно спрашивает Артюр. — Нет, но мне интересно узнать, что мы с тобой будем делать, когда наш восемнадцатилетний сын вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, выбирать университет и наслаждаться с друзьями последним годом школы, начнёт разбирать документы, своё семейное древо и историю биологических родителей. В доме наверняка должны быть фотографии и остальные вещи, принадлежащие им. — Гнёт свою линию Поль. — Прекрати, он раньше не интересовался биологическими родителями. – Рембо идёт в гостиную. Что-то он замёрз. Муж идёт за ним. — Раньше он был совсем дитём и у него не было причин. А сейчас у него появится целый дом всего интересного, что в той или иной степени касается его. Что если что-то из того, что он узнает, возбудит новый припадок? Что может сделать подросток, извини, совершеннолетний парень, который вчера был подростком, в невменяемом состоянии, у которого на счету будет колоссальная сумма денег, и он сможет свободно ею распоряжаться? Артюр дёргает к себе клетчатый красный плед, лежащий на сером диване, и накидывает себе на плечи.— Мы будем рядом, и я ему доверяю. Он рассудительный мальчик. — Я тоже ему доверяю, но ты забыл, как это — быть подростком. – Верлен произносит шёпотом предложение, потому что они подошли слишком близко к дверям ванной комнаты. — Почему мы не можем подождать, пока положение будет более стабильным? Артюр уходит на кухню. — Потому что это нечестно, подло и подрывает доверие. Мы не можем решать за него, он совершеннолетний!

***

Атмосфера за столом была… напряжённая. Отцы сидели друг напротив друга, немо общаясь между собой, пока Чуя, сидящий посередине, наблюдал, за этими злобными переглядками, методично жуя салат. — Вы пинайте друг друга под столом точнее, а то уже четвёртый раз по мне попадаете. Оба мужчины дёргаются и замирают. — Так что вы хотели сказать? – Чуя смотрит по очереди то на папу, то на отца. — Солнышко, за столом дела не обсуждаются, это моветон. — Мг. – Верлен закатывает глаза. Артюр раздражённо сжимает в руках столовые приборы. — Пап, что происходит? — Ничего не происходит! – Вышло громче, чем хотелось. Рембо, улыбнувшись, делает глубокий вдох и выдох, откладывает нож с вилкой на тарелку и складывает руки на коленях. — У нас с твоим отцом небольшие разногласия. Взбесившись, что муж втянул сына в их спор, Верлен язвит. — Дело в том, что кое-кто слишком упрям и не идёт ни на какие компромиссы! Чуя поворачивается к Полю. — Мы не будем обсуждать это за столом! И снова к Артюру. «Зря напомнил. Мда…» Отцы продолжили препираться, а Чуя, не услышав никакой полезной информации, продолжил есть. Он решил больше об этом не заговаривать. Взрослые люди, сами разберутся. После ужина все остаются убрать грязную посуду со стола. Раздаётся дверной звонок. — Кого ещё занесло? Артюр подходит к двери, Верлен с сыном любопытно плетутся за ним, держась на расстоянии. В дверях стоит миловидный темноволосый паренёк. Его шея обвязана белой марлей, которая практически сливается с рубашкой. Дазай смотрит на мужчину перед собой и ещё одного чуть поодаль с явно сконфуженным Чуей. «Артюр Рембо и Поль Верлен!? Чуя, да ты издеваешься! Чего сразу Джека Потрошителя в родители не выбрал?» — Ой, привет. А ты у нас кто? — Здравствуйте, Рембо-сан, я Дазай Осаму. Меня выгнали из дома за сексуальную связь с вашим сыном! – Мальчик нарочито громко докладывает, очаровательно улыбаясь. — НЕ БЫЛО НИЧЕГО! – Активизируется Чуя со своего места, держась за Поля как за спасательный круг. — Повод исправить! – Осаму дёргается в сторону Чуи, тот наоборот отскакивает назад. Верлен прячет сына за спину, защищая, когда тот, выглядывая из-под руки, шипит, как кошка. Рембо с мужем переглядываются в полном шоке, даже позабыв о недавней ссоре. — Выгони его! – Выкрикивает Чуя. Дазай показывает ему язык. Артюр поворачивается к мальчику. — Тебе правда некуда идти? С полными щенячей невинности глазами Дазай кивает. — Заходи. Чай будешь? — Ага! Чуя, посмотрев на Артюра с «Папа-как-ты-мог-меня-предать?» лицом, уходит в комнату демонстративно, хлопнув дверью.

***

Дазай попивает фруктовый чай с печеньем, сидя в гостиной на уже знакомом ему сером угловом диване. Они на вкус просто божественны, учитывая, что это первое, что он ест за сегодня. Он слышит шёпот Поля Верлена и Артюра Рембо и, ступая в тень, подкрадывается ближе к кухне, подслушивая: — …Не оставлять же ребёнка на улице! — Он мне не нравится! — Обычный мальчик. Слегка на своей волне. — Надо сейчас же отвезти его домой. — Ты же слышал, что он сказал. Верлен скептически выгибает бровь. — О том, что его выгнали. Тем более он весь в бинтах. Мало ли, что у него дома творится. — И что ты предлагаешь? Мы не можем оставить его у нас. — Уже поздно, пусть переночует. А завтра свяжемся с родителями, обратимся в школу или органы опеки. Может всё сразу. — Не надо никуда обращаться! – Дазай выходит из тени. Мужчины подскакивают на месте, для них мальчик появился в самый неподходящий момент прямо из ниоткуда. — Я завтра уйду. У меня есть брат, старший, просто он в другом городе. Я ему позвоню. Верлен щурится. «Что-то с этим пацаном нечисто.» — Ты уверен? – Артюр обеспокоенно спрашивает школьника. — Абсолютно. – Дазай несколько раз коротко кивает для пущей убедительности. — Ха, ладно. Сейчас приготовим тебе постель. Артюр стучит в комнату сына. — М? Мужчина открывает дверь на треть, просовывая одну только голову. — Дазай ляжет в твоей комнате, ладно? — Нет! — Гх… – Рембо закусывает губу, закрывает дверь и обращается к подростку в бинтах, непринуждённо сидящему на сером диване и выглядящему уж очень довольно, как для человека, которого выгнали из дома. — Ну, диван у нас раскладывается. Переночуешь здесь, ладно? — Как скажете, Рандо-сан! Артюр хотел что-то сказать о том, что его фамилия выговаривается не так. Но японцам часто было тяжело её правильно выговорить, а отчитывать чужого уставшего ребёнка за неправильно сказанное слово, как-то не комильфо. Как только мужчина уходит за постельным бельём Дазай, хитро поглядывает на закрытую комнату, в которую его уже второй раз всё не пускают.