Obeying Gravity

Ветер. Чуя и правда похож на чёртов ветер. Ты можешь его не замечать, но он всегда рядом. Ты чувствуешь его кожей, когда в особо жаркий день он ласково охлаждает или согревает тёплым порывом в осенний вечер. Ощущаешь его гнев, наблюдая, как всё вокруг срывается, волосы летят тебе в лицо, а деревья гнутся от бушующей мощи. Ты его слышишь: вой и шелест листьев. Ты его видишь: торнадо и плывущие тучи. Тебе кажется, ты можешь им управлять, чтобы по нажатию кнопки он дул в нужном направлении. Использовать его энергию в своих целях. Но в действительности в твоих руках всегда будет пусто. И вот, когда Чуя, казалось бы, уже был в его ладонях… он выскользнул сквозь пальцы, не оставляя ни малейших следов. Будто его никогда и не было. Он владел им когда-то, управлял, но был ли Чуя его? Даже если он запрёт его у себя в комнате и не будет выпускать… Тела Дазаю давно недостаточно. Он понял это в ту ночь. Он хочет быть в его голове. Он хочет, чтобы Чуя почувствовал к нему то же, что Осаму чувствует к нему. Чтобы он его хотел. Чтобы желал коснуться. Не мог себя сдерживать. Чтобы думал каждую секунду. Желал завладеть.

***

Дазай смотрел на бушующую грозу, сидя в салоне автомобиля. — О чём задумался? – Акихито добродушно протягивает ладонь, чтобы потрепать младшего брата по макушке. Осаму раздражённо убирает руку. — Не трогай меня. — Что-то случилось? – Мужчина спокойно возвращает ладонь на руль. Всё же немного обеспокоенно поглядывая на подростка. — Ничего. – Он складывает руки на груди, упираясь лбом в окно. — Папа уже успокоился. «Плевать.» Они подъезжают к дому. Дорожка вся залита. Ливень не прекращается. Акихито пытается в балет, искусно находя наиболее сухие места, а Осаму же просто ступает прямиком в лужи. Туфли неприятно промокают насквозь, хлюпая при каждом шаге. Заходя в прихожую, он первым делом скидывает обувь и, шлёпая по полу в мокрых носках, направляется к себе. Не здороваясь с отцом или мачехой, не тратя энергию на бессмысленный диалог, который затеял брат чисто из вежливости. Ну и что, если это испортит отношения? Его это достало. Что он вообще делает в этом доме? Он сидит перед открытым прикроватным ящиком, тупо пялясь на деревянную шкатулку; переводит взгляд на «Том 27», брошенный на столе днём ранее. Это несправедливо. Несправедливо. Вы чёртовы лицемеры! Убивал, обманывал, использовал людей в своих целях, не заботился о чужой жизни?! Да он больше всех, сука, заботился! Кто тут отличается от него!? Чуя, у которого в каждом мире в приоритете задание? Который молча идёт и размазывает группы, толпы, а потом, как ни в чём не бывало, выпивает со знакомыми в баре? Может Поль Верлен, вырезавший семью Чуи практически у него на глазах? Почему Верлена за это простили до конца дня, а Дазай, сделавший то же самое, только втайне — монстр? Артюр Рембо пытался убить Чую и сделать марионеткой внутри своей способности — одно хорошее слово перед смертью, и в этой жизни, тот называет его папой! Дазай обманывал, будучи врагом; «Овцы» предали, будучи семьёй, и с ними продолжили общение! Даже от меча директора Фукудзавы полегло больше людей, чем от рук Дазая, и он уважаемый самурай, обожаемый всеми, пока Дазая называют демоном? Или Ода, назвавший его абсолютным злом? Ода Сакуноскэ, который был наёмником полжизни, — ему можно просто всё забыть? Начать сначала, откопав на улице парочку сирот? Он заботился о чужой жизни!? Он заботился, когда бросил живого ребёнка ради мёртвых!? «Я был первым! Я был первым, кого ты подобрал! Я был всё ещё жив! Я тогда был ещё жив…» Дазай ударяет по ящику. Поднимается, закрывает его с ноги. Чем он отличается от них!? Убивавшие ради работы, цели, денег… Но хуже всех Осаму, убивавший ради друга? Того, кто мог бы им быть… Почему все могут начать заново, кроме него? Стук в дверь отрезвляет. — Войдите. – Дазай знает, что без разрешения в его комнату не войдут. Ояма ещё могла, но Осаму быстро отучил её от такой привычки. Ручка двигается, в дверном проёме появляется Акихито. — Мне уже пора ехать, я отпросился с работы только на день. — Ладно. — Если будут какие-то проблемы, с отцом или вообще — звони мне. Хорошо? — Мг. – Дазай отвлекается на бурю за окном. — Всё хорошо? — Да. – Было бы хорошо если бы Акихито уже ушёл. — Точно? Я могу попробовать отпроситься ещё на день. Дазай двигает головой, чем-то напоминая сову в этот момент. — Всё хорошо. – Осаму улыбается. — Думаю если ты не поспешишь, тебе придётся спать на диване. — Это точно, – посмеивается Акихито. — там… — Передай, что меня не будет на ужине. Я не голоден. — Хорошо. – Мужчина стоит ещё какое-то время, желая добавить что-то ещё, но не находя слов прикрывает дверь. За ней слышно шаги по лестнице. Дазай шарпает соседний ящик. Вытаскивает кросовки, пылившиеся в ожидании уроков физкультуры. Он обувается, хватает дневник №27 и открывает окно. Ветер не прекращает срывать листья. Осаму перелезает через оконную раму. Кровля слизкая от дождя. Держась за фасад, он продвигается маленькими шажками в сторону комнаты брата. С неё уже можно зацепиться за ветвь дерева и спуститься.

***

Нет, Дазай не любил Чую Накахару. Не того с которым он прошёл сквозь миры. Он не может назвать то, что чувствует — любовью. Это что-то более вязкое, больное и безумное. Чуя был его жизнью. Которой Дазай привык пренебрегать. Он изувечил её и сбежал, упав в объятья смерти. Даже так, Чуя никогда не покидал его. Он был рядом, во всём: в детской игрушке, десятках дневниках, голубых занавесках, в размытых фантомах и острых ножах. Он был в Дазае. Глубоко в его сути. Всегда тлела искорка желания к жизни.

***

Дазай лихорадочно стучит кулаком в дверь, пока ему не открывают. — Хорошо! Я не знаю, может автор завтра припишет мне новые цели. Не знаю! – Дазай заполошно дышит. — Я-я не могу это контролировать. Ты тоже не можешь это контролировать! Мы всего-лишь персонажи. Если сейчас сменится жанр и во двор прилетят инопланетяне — мы просто примем это, потому что власть у пишущего. – Он тараторит. Чуя стоит перед ним в домашней одежде. Изнемождённо смотря в ответ. — Но если убрать аспект книги, я могу измениться! Я изменюсь! – Дазай мелко кивает будто в подтверждение своих слов. С кончиков его волос капает вода. — Я сожалею, что сделал всё то с тобой, ладно? Посто… дай мне шанс. — Дазай, это… — Я могу быть кем угодно, я клянусь, только не оставляй меня одного. – Он падает на колени. Его руки дрожат. — Пожалуйста, Чуя. Чуя прикрывает глаза, зачёсывая пятернёй волосы. Секундно задерживает взгляд наверху. — Я не хочу, чтобы ты менялся ради меня, Дазай. — А чего хочешь? Я сделаю. – Воспалённые глаза безумно бегают. — Я могу. Чуя опускает на него усталый взгляд. — Дазай, чего хочешь ты? — Чтобы ты любил меня. За окном оглушительно громко протарабанили несколько капель. Апатия сквозит в его голосе: — …Думаю, я уже делал это однажды. И не горю желанием повторять снова. — Почему…? Чуя, почему? Почему ты меня отталкиваешь? Я всё тот же, который был до того, как ты узнал меня. Почему ты ведёшь седя по другому? — Потому что я воспринимал тебя, как другого человека. Потому что ты просто пытаешься найти новую цель, Дазай. За что можно зацепиться. А я не хочу однажды прийти домой и найти тебя повешенным! Или в окровавленной ванне, отравившемся или сиганувшим с крыши… Перечисленные способы самоубийства, не выбраны случайно. Чуя вытягивал его из всех. Кроме последнего. — …Снова думать, что всё нормально, а потом оттирать кровь от паркета? Я больше не буду в это ввязываться, Дазай. Если мы снова смешаемся, Я этого не выдержу. Я больше не собираюсь выбирать тебя. – Чуя закрывает дверь. О чём он говорит? Они ведь уже смешаны. Дазай засовывает в щель дневник №27, не давая двери захлопнуться. — Почему все, чёрт возьми, заслуживают твоего прощения кроме меня!? Овцы, Рандо, Верлен! Чем они лучше? Почему только мои грехи ты не можешь отпустить!? Почему у меня не может быть шанса!? Я практически подаю себя на блюдечке с голубой каёмочкой! Отдаю свою жизнь в твои руки, а ты отвергаешь её!? Тело перед ним резко затихает. «Он, что, издевается? Удар. Дверь распахнута настежь. Дазай падает на пол. Чуя набрасывается, прижимая парня сверху. — Да ты, блядь, даже не помнишь! – Удар. «Чуя, Ты же знаешь, моя жизнь в твоих руках. Что может случится, если тебя не будет рядом пол дня?» Через два часа Чуя соскребал с асфальта чужие кровавые ошмётки. — Да плевать мне! – Ещё один удар. Скула рассечена. — Ты не имел никакого права решать! Я тебя защищал, а твоя смерть принадлежала мне! – Удар. — Я должен был убить тебя! – Костяшки сбиты. — Ты был моим! Каждый удар обжигающей болью отпечатывался на теле Дазая. Соприкосновение кожи с кожей иголками впиваются в тело. Всё о чём он может думать: « Не останавливайся. Коснись ещё. Ещё... ещё...» — Но ты с самого начала собирался сброситься с крыши! Ты планировал использовать и предать меня со дня как мы, блядь, познакомились! – Чуя трясёт его за воротник. — И ты сделал это! – Он толкает так, что Дазай ударяется затылком о серый кафель коридора. «Вот в чём дело. Теперь всё ясно.» Кровь с разбитой губы затекает в рот, солью омывая глотку. Осаму хрипит. — Я-я думал, отчего ты всё говорил об Атсуши, Акутагавах и так далее. – Он приподнимается на локтях сплёвывая. К несчастью кровь начала хлестать из носа. Хотя Чуя кажись его не ломал. — Ты же сам не разрешал мне делать поблажек Атсуши-куну. Я был так озадачен. Ведь раньше тебе было плевать. – Говорить непросто. Глаз начинает заплывать. — Н-но тебе всё ещё плевать на их страдания верно? Тогда на холме, и на крыше… – Дазай выглядел так, будто не может поверить происходящему. — Ты зол потому что я отобрал принадлежащую тебе вещь… Себя. – «Верно. Чуя всегда таким был. Бережёт вещи до конца. Ухаживая, штопая их бесчисленное количество раз.» — Ты управлял всем, а я тобой. Реальная причина, почему ты не убивал меня, подчинялся и присматривал за мной всё время в том, что ты считал меня своим. Чуя смотрел на него горящим взглядом. «…Считал? Он был рядом с утра до вечера. Следил за его работой, сотрудниками, внешним видом, что он употребляет в пищу, с кем разговаривает, кого касается… Никого. Чуя никому не разрешал подходить к Боссу достаточно близко, чтобы коснуться. Дазай принимал это. Он не считал Дазая своим. Дазай был его. Таким был их негласный договор. Или так думал только он?» — У нас был уговор. – Шепчет Чуя. — Да. — Ты нарушил его. — Да. Прости меня. Глаза сверху наполняются слезами. Чуя кривится. Дазай ведёт пальцами непрерывную линию от кистей Чуи до плеч и шеи, пока не берёт в ладони его лицо.— Я прошу твоего прощения… Но знаю, что этого недостаточно. Твоя боль не уменьшится, как и моя. – Он убирает за ухо рыжую прядь. — Ты знаешь почему я наношу себе увечья? – Горячие капли падают ему на лицо размывая кровавые разводы. — С той же причины почему ты дерёшься. Мне нужно конвертировать свою боль. Когда я вижу… что раны на моём теле затянулись, я понимаю что раны в моей душе зажили. Это отпускает. Чуя опускается ему на грудь мелко дрожа. Дазай обнимает его холодными руками. — Даже если ты скажешь, что простил меня — облегчения это не принесёт. Ты знаешь это. Ты бьёшь только если больно настолько, что не можешь выдержать. И от моих сожалений не почувствуешь себя лучше. Тебе нужно выместить свою боль, мне нужно, чтобы я получил наказание за всё, что сделал. – Он припечатывается поцелуем к виску оставляя кровавый отпечаток. — Так давай поможем друг другу, ладно? Чуя принимает сидящее положение. По его щекам стекают слёзы. Он немо спрашивает, и Дазай понимает без слов. — Мне не нужно причинять себе боль, если это будешь делать ты. Чуя мотает головой. — Я не хочу быть причиной твоей жизни, Дазай. Сделаю что-то не так и ты вскроешь вены? Недосмотрю, уделю недостаточно внимания, скажу что-то не то и наглотаешься таблеток? А я буду знать что это из-за меня. — Нам не деться друг от друга. У нас одна душа на два тела. — Я не твоя чёртова половинка. Ты отдельная личность. Полноценный человек! Научись жить для себя. Не ради Оды, цели или меня. Перестань быть персонажем отыгрывающим роль книги. Я не могу быть с тобой, пока тебе нужен смысл, чтобы существовать, тем более если им являюсь я. – Чуя встаёт с него. — Разберись сначала со своим дерьмом. Пойми чего ты хочешь. Ты не элемент истории, у тебя есть своя. Прими себя наконец. Себя Дазай. Не персонажа. Не Дазая снаружи книги. Не задумку автора. Себя. Чуя заходит в квартиру не закрывая дверь. Нужно Дазаю хотя бы лёд приложить. И лицо от крови вытереть. И в целом вытереть… Он заходит ванную, берёт чистое полотенце и смачивает холодной водой. Выходит в коридор, но там никого. Только влажный след и подсохшие пятна крови.

***

Буря миновала, ветер стих, но дождь продолжал заливать улицы. Дазай сидел на качеле в случайно найденной между новостройками детской площадке. Он смотрел на тёмное небо широко распхнутыми глазами слегка раскачиваясь. Капли разбивались о лицо, уже высохшие кудри намокли снова и вода с них капала за воротник. Солнце наверное зашло — за тучами его всё равно видно не было. Дазай чувствовал, как насквозь мокрая рубашка прилипает к телу. Слегка прохладно. Но не холодно. Дождь по летнему тёплый. Хоть был первый день осени, природа за календарём не следит. Все люди без исключения умрут. Это финальный акт. Неизбежный конец. При этом все также рождаются с желанием не умирать. Желание которое невозможно исполнить. Обычный продукт эволюции. Но если нарушить этот хитрый замысел природы, тогда, что останется? Жить ради чего-то? Чего? У персонажа есть прописаная цель, ради которой он существует. Дазай жил, чтобы спасти «Одасаку», потом жил, чтобы встретить Чую, потом его целью было расположить парня к себе. Но… Как жить без цели? Без роли? Если ему не быть персонажем то кем? Кто такой Дазай Осаму? Какова его история? Последние капли падают на глаза, стекая с уголка по щеке. Тучи расходятся показывая чистое небо с яркой луной. — Кто я?

***

Рано утром Артюр, одевшись в своё не по сезону тёплое пальто, спешит на работу. Судьба к нему неблагосклонна. Несмотря на то, что ему вставать по утрам тяжелее всех, работе поебать, она начинается раньше. Когда там уже пенсия? Он выходит в коридор. Ой, ночью же дождь шёл, может следовало взять шарф? Когда он разворачивается, замечает сидящего на подоконнике подростка. — Ох, ты Чую ждёшь? – Рембо узнаёт в мальчике друга сына. — Позвать его? Парень отрывает свой взгляд от окна, поворачивая голову к нему. На разбитой губе запёклась кровь, скула горела тёмно-фиолетовой гематомой, рассечёная бровь переходила в синяк. Его волосы распушились в лёгком беспорядке; школьной сумки или рюкзака не наблюдалось. — Господи, что с тобой случилось!? – Артюр подбегает к нему. Тот выглядит слегка удивлённо. — Боже, на тебя напали? На улице? Или тебя дома обижают? — Нет-нет, всё нормально Рандо-сан. – Спокойно отвечает Дазай. — Я просто упал. — Да конечно! Пошли в дом, у меня есть заживляющая мазь. – Он поворачивается к двери. — Скажу Чуе… Дазай хватает его за рукав. — Ненадо. – «А то ещё не выйдет.» — Я здесь подожду, Рандо-сан. Разве вы не опаздываете на работу? Скоро начнутся пробки. Сказано это было таким мягким, бархатным голосом, будто гипнотезёром вводящим в транс. И правда, Артюр без слов направился к выходу, лишь раз обернувшись на странного паренька смиренно смотрящего вдаль. Этот мальчик ощущался по-другому с их последней встречи. Словно он пришёл к какой-то гармонии. Движения его обрели плавность, глаза потеряли уверенность, они были чистые, как у новорожденного ребёнка. Казалось его разум наконец успокоился, мысли улетели прочь и он просто наслаждался теплом восходящего солнца и редкими звуками просыпающихся людей, что начинали свой день с щелчка открывающейся входной двери. Чуя выходит, сразу же замечая на подоконнике Дазая. Это становится нехорошей традицией. Смотрит на побитое лицо и моментально становится гадко. Он не хотел его так разукрашивать. Просто Дазай довёл до ручки! Господи, теперь Чуя жалеет. А тот всё приходит. — Только не говори мне, что ты всё понял, осознал, достиг нирванны и нашёл свой путь за… – Он подсчитывает в уме. — двенадцать часов? Обычно на это уходит четыре сезона. А если ты опять начнёшь говорить за предназначение и книгу, я тебя добью, я клянусь. — Он идёт по коридору. Дазай спрыгивает ровняясь с ним. — Ну… нет? — Тогда, что ты здесь забыл? — Я понял, что могу жить без тебя. Просто не хочу. – Дазай смотрит серьёзно. — Я не буду пытаться убить себя, даже если ты меня снова отвергнешь. Будет неприятно конечно, скрывать не буду. Но я могу это пережить. И в будущем тоже. – Они выходят на улицу. — Сейчас буду искать, что мне нравится, наверное? Что значит быть собой? — Неплохие планы. — Но… я не хочу этого делать в одиночку. Они идут минуту в молчании. — Мы можем растаться. – Говорит Чуя. «Это мы ещё посмотрим.» Будто прочитав его мысли бывший манипулятор гравитации смотрит на него исподлобья. — Я могу уйти, и ты не навредишь моей семье. – Проговаривает твёрдо. — Ладно. — И друзьям. — Хорошо. — И… — Я понял! Никого пытать, калечить и убивать не буду! Всё!? — … — Можешь поверить мне? – Голос звучит надломно. — В последний раз. Чуя останавливается. — Снимай бинты. Дазай замирает. Накахара смотрит мгновение, молча кивает и продолжает идти. Но Дазай не идёт. Чуя оборачивается и у него перехватывает дыхание. Закатав рукава, Дазай развязывает узел и разматывает левое предплечье. Виток за витком бинты сплошной лентой падают на землю. Он проделывает то же с другой рукой. Воздух касается опревших борозд. Последний раз он менял повязки позавчера утром. Осаму смотрит на Чую. Тот делает три шага к нему, достаточно, чтобы вытянув руку можно было коснуться. Нежно проводит кончиком пальца по марле на шее, цепляет край и разрывает тонкую материю, обнажая кожу. Никаких следов на шее нет. Молодое тело восстанавливается быстрее. Борозда полностью зажила. Если бы Чуя сорвал марлю на полгода раньше, он бы ещё мог почувствовать под пальцами тонкую, уплотнённую линию кожи. Но не сейчас. Чуя бросает бинт на землю, берёт в ладони исполосванные кисти и разворачивает к лицу Дазая. — Смотри на них. Ничего красивого в этом нет. Дазай сглатывает. Он хочет отвернуться; знает, что нельзя. — Ничего уродливого также. – Продолжает чётким ровным голосом Чуя. — Это просто шрамы, ‘Саму. Они просто есть. Ты говорил тебе становится легче, когда ты смотришь, как раны затягиваются. Смотри на них и помни, что всё в прошлом. Эта часть тебя уже зажила. Ты будешь носить короткие, прозрачные или закатанные рукава. – «Чтобы я видел.» — И если появится хоть одна новая полоса, Дазай, я сам вскрою тебе вены. – Он отпускает. Нагибается, поднимая с дорожки грязные бинты и относит их в ближайшую мусорку. Потом осматривает с головы до ног Дазая, разглядывающего свои предплечья, будто впервые. — А где твоя сумка? — Дома? — Ты пришёл сюда без школьных вещей? Прогуливать собираешься? — Я так уже третий день хожу. Нормально. Чуя обходит его кругом присматриваясь внимательнее. На воротнике бледно-красные пятна, которые вероятно являлись вчерашней кровью из носа, спина грязная (от того, что Чуя его на пол повалил, но давайте не вдаваться в подробности) и весь он в целом был помятый. Он, что, дома не ночевал? — Иди домой! Приведи себя в порядок! Учителям скажу, что ты заболел.